Интуиция

Чес всегда, сколько себя помнит, любил ту самую атмосферу, какой можно добиться игрой на гитаре на рассвете и напеванием уже севшим голосом незамысловатых песен собственного сочинения – или даже чужого, это, на самом деле, не так уж важно, – и каким приятным удивлением для него стал голос Глэма, идеально эту атмосферу дополняющий. Услышав чужой голос, Чес поворачивает голову в сторону вроде бы спящего Глэма, продолжая перебирать несложные аккорды. Пение в таком тандеме казалось Чесу ещё душевнее, пусть даже Глэм не всегда попадал в нужные строки, да и пел совсем немного и совсем недолго. На губах Чеса всё это время играла тёплая улыбка, пусть он и понимал, что такой поверхностный и некрепкий сон может не очень-то хорошо сказаться на друге, уж с его-то образом жизни. Чес не мог не улыбаться, слыша этот сонный голос, глядя на эти растрёпанные, распластавшиеся на жёсткой подушке волосы, на эти приоткрытые во сне губы… С окончанием песни Чес выдыхает, а улыбка сходит с лица. Взгляд упирается куда-то в стену, в один из многочисленных броских плакатов, а подбородок ложится на руки, удобно устроенные на гитаре. Никто не стал бы спорить с тем фактом, что Глэм привлекателен, но цепляло бы Чеса только это. Ему нравится сам Глэм, такой обновлённый и никому неподвластный. Мальчик из консерватории также был интересен, без сомнения, но невооружённым взглядом видно, что искра в нём зажглась лишь после знакомства с электрогитарой и целым новым пластом музыки, и возможностью этот самый пласт исполнять. Всё-таки лестно осознавать, что Глэм стал собой – Глэмом – именно благодаря ему – Чесу. Чес не считает себя самым плохим и опасным человеком на Земле – да даже хоть сколько-то плохим и опасным, но он хорошо осознаёт тот факт, что он вполне в силах развратить и уничтожить всю ту оставшуюся в Глэме наивность, недогадливость и неискушённость. И Чес этого совершенно не хочет. Лишившись этих черт, Глэм лишиться своего шарма и очарования. Да и кажется Чесу, что вывести эти качества из Глэма невозможно, равно как аристократизм. По крайней мере, Чес надеется, что дела обстоят именно так. Поэтому Чес и не хочет быть с ним – не хочет разрушить и осквернить хоть что-то святое. Это Чесу, с его-то взглядами на вещи, несложно представить что-то выходящее за рамки самой крепкой на планете дружбы, а Глэм – он другой, и Чес это прекрасно понимает. Прекрасно понимает, что ни о чём подобном можно даже не думать, и тем более мечтать. Прекрасно понимал с самого начала, но не успел – или не смог, или не захотел задушить зародыш чувств, природу которых и сам не очень-то способен понять. У него есть опыт во многих вещах, но не в подобных. Да и не хочется ему копаться в этом всём. Он лишь позволяет прокрутиться в голове одному приятному воспоминанию, к которому не возвращается слишком часто. Как-то, после самого драйвового на данный момент выступления, Чес с ног валился от усталости, что происходит с ним крайне редко. Тогда, видимо, дабы он мог перебирать ногами, не боясь запутаться в них же и грохнуться на землю, сразу же вырубившись от избытка чувств и изнурения, Глэм взял друга под руку и подставил собственное плечо. Жуткая улыбка от уха до уха в такой ситуации могла бы отпугнуть, но Чеса уговаривать было не надо – понимая, что это может быть первый и последний раз, Чес положил голову на чужое плечо, слегка на него облокачиваясь, и сцепил их с Глэмом пальцы в некрепкий замок, дабы тот мог без усилий освободить руку, если будет против. Чес успешно выдержал удивлённый взгляд – даже губы были приоткрыты, прямо как сейчас. Он просто делал вид, что всё так быть и должно: расслабленная походка, глаза, смотрящие прямо по курсу, иногда глядели под ноги, на устах застыла довольная, но ненавязчивая улыбка. Расслабился и Глэм. На лице вновь растянулась уже ставшая фирменной лыба, а сам он сосредоточился на дороге домой. Они в тот момент не сказали ни слова – и Чес этому рад. Во-первых, каждый был в своих мыслях, а во-вторых, это бы испортило момент, по мнению Чеса, довольно романтичный сам по себе. Какого бы мнения о романтике он не был, но момент этот считает именно таковым. И это приятно. Чес оторвался первый – тогда они приближались к нужному району, – и вновь разожглись привычные обсуждения концерта, собственных чувств и дискуссии обо всём на свете. Возвращаясь в нынешний момент, Чес ощущает волну тепла в груди и лёгкую, но уже куда более грустную улыбку. Он аккуратно прислоняет гитару к старому, в некоторых местах изрезанному шкафу, с секунду смотрит на спящего Глэма и ложится к стене, да так искусно, что старый и капризный матрас даже не скрипнул. В тот же момент Глэм поменял позу, повернувшись лицом к другу. Тот уставился на бинты, обмотанные вокруг тонких, бледных запястий, пробежался взглядом с закатанных рукавов шёлковой, до сих пор белой рубашки, до открытой благодаря расстёгнутым пуговицам шеи, и в конечном счёте остановился на огромных чёрных кругах вокруг глаз. Чес не страдает от непонятных и самому себе, скорее всего невзаимных чувств – ему хватает ума понимать, что у него с Глэмом ничего толкового и не выйдет. Он считает их дружбу и без того невероятно крепкой, так зачем навешивать какие-то лишние ярлыки, от которых будет только возможность телячьих нежностей? Чес допускает, что просто запутался и принял свои глубокие чувства к другу за что-то другое, за что-то романтичное, что таковым на деле не является. И он, кажется, решил, что пора бы уже забить на эти мысли, как взгляд вновь цепляется за чужие руки, и интуиция подсказывает, что, если он коснётся их, ничего не произойдёт. Ничего плохого. Ничего страшного. Хоть Чес и считает свою интуицию достаточно развитой, он предпочитает не полагаться на неё, как и в целом не строить каких-то ожиданий. Сейчас он решает к ней прислушаться. Тихо выдохнув и всеми силами отвлекаясь от навязчивых дум и слишком громко бьющегося сердца, Чес накрывает ладонь Глэма своей. В груди вновь зарождается приятное чувство, описать которое Чес и не пытается. Хоть это не значит буквально ничего, Чес рад тому, что сделал это. Он уверен в том, что прикрытые глаза и спокойное, размеренное дыхание дадут Глэму понять, что он спит, и сонная шалость будет прощена. Так и происходит – Чес чувствует, как его сверлит взгляд чужих глаз, и надеется, что во время своего сна Глэм ничего подобного не испытывал. Не то что неприятно… Странно, но интригующе. Спустя совсем недолгое время происходит то, чего Чес вроде бы не планировал – он действительно не уверен – он засыпает. Смутно ощущает, как уже его ладонь оказывается накрыта чужой. Чувствует лёгкие касания загрубевших кончиков пальцев, слабые поглаживания. Чувство, словно ничего больше от этой жизни и не нужно. А по пробуждении Чес точно спишет это на сон, а то и вовсе забудет.