Люблю, когда терпко

      Лю Цингэ в третий раз позвонил в дверь чужой квартиры, уже не надеясь, что ему откроют. Свалить на заслуженные трехдневные выходные мешало обещание, данное им лично Шэнь Цинцю. Если бы не просьба друга — и ноги бы Цингэ в этом доме, да и в фешенебельном, слишком гламурном и богатом для него районе, не было, но ведущий преподаватель отделения боевых искусств «Цанцюн», как всегда, оказался позорно слаб перед раскосыми зелено-карими глазами, мягкой улыбкой и теплым голосом Шэнь Юаня.       Господин Лю уже давно признался самому себе в том, что по уши, до боли в груди и мушек перед глазами, влюблен в этого строгого, изящного и бесконечно красивого человека. Шэнь Цинцю был его соучеником, коллегой, давним соперником и самым близким другом. Только рядом с преподавателем живописи и каллиграфии излишне эмоциональный, несдержанный, грубый и неисправимый пессимист Цингэ оттаивал душой, только с ним изредка делился тайнами и переживаниями, зная, что по ту сторону привычного бело-зеленого веера за ним наблюдают внимательные и теплые глаза. Привязанность зрела в его душе, крепчая день ото дня, и Цингэ невольно привык к мысли, что Шэнь Юань будет с ним всегда.       Поэтому, когда на горизонте замаячил бывший ученик Шэня, Цингэ просто не успел вовремя сообразить и раскрыть свои чувства перед другом. Ло Бинхэ — порывистый, энергичный, громогласный и смелый — успел первым. Увидев, как Шэнь Юань звонко смеется из-за какой-то очередной глупой шутки бывшего ученика (смеется так заливисто, ярко и красиво, как никогда не смеялся с Цингэ), господин Лю понял, что проиграл войну за сердце главного красавца их школы искусств. Проиграл обидно, нелепо и всухую, даже толком не начав полноценного сражения.       Бинхэ надежно прописался в жизни Шэнь Юаня, подвозя мужчину до дома, помогая с тетрадями или учениками, охотно таская во всякие места вроде кино или театров (где Цингэ было ужасно скучно, и где он засыпал уже спустя двадцать минут под недовольное ворчание Цинцю). Преподаватель живописи наигранно и преувеличенно ругался, небольно стучал ухажера любимым веером по лохматой макушке, но сбегать или резко укорачивать поклонника не торопился. Видя это, Цингэ уже было воспрянул духом, почти решился на откровенное признание, но по чистой случайности увидел, как, сев в машину к Бинхэ после очередного трудного дня, Цинцю — тот самый сдержанный, строгий, утонченный Цинцю — крепко обнимает лохматое недоразумение за спину, позволяя младшему жадно целовать свое лицо и шею.       И Цингэ смирился. Отступил. Затолкал свои никому не нужные чувства в глотку и сжал зубы, чтобы не проронить ни звука, не смущать все еще любимого и ласкового Шэнь Юаня отравленной тоской и желчью обидных слов. Утроил занятия в зале, так, что старшие ученики взвыли, изводил сам себя, выиграв два крупных состязания подряд и в очередной раз получив звание чемпиона округа. Но это срабатывало лишь на отвлечение, пока Цингэ не возвращался в свою одинокую холостяцкую берлогу, куда даже его любимая и самая понимающая в мире младшая сестра не рисковала соваться просто так.       И все же, даже после проигрыша на личном фронте отказать Цинцю мужчина не мог, будь то помощь с учениками, голос на выборах в школе или помощь по хозяйству. Хотя с течением времени первое и третье все чаще брал на себя Бинхэ, что стабильно выводило взрывного и резкого Цингэ из себя, заставляя плеваться ядом в сторону «непогрешимого и светлого» образа любимого ученика Цинцю.       Вот и на этот раз «бог войны» и гроза школы просто не посмел отказать, согласившись провести долгожданный мини-отпуск, удачно выпавший на последние погожие деньки августа, в компании отца Бинхэ, которому требовались помощь и присмотр в первые дни после сложной операции на руке, пока влюбленная пара праздновала какой-то важный совместный праздник в уединенном шале где-то в лесу.       — Извините, вы к Бинхэ? — вывел его из задумчивости приятный мужской голос.       Цингэ понял, что слишком глубоко ушел в свои мысли, поэтому вскинул голову, чтобы поздороваться, и замер, удивленно рассматривая мужчину напротив.       Он никогда не видел родителей Бинхэ — тот очень не любил распространяться о своей семье, и, кажется, даже Шэнь Цинцю, его вот уже полтора года как постоянный партнер, не знал всей правды. Но сейчас перед преподавателем замер мужчина, которого Цингэ, после недолгих колебаний признал самым красивым из всех виденных (после Цинцю, разумеется). Незнакомец был очень похож на Бинхэ — те же глаза, лоб и характерная милая горбинка на носу, но если младший господин Ло был невероятно красив, и в своей совершенности казался слащавым и слишком ярким, то его отец, наоборот, не стремился стать идеальным, но от этого только выигрывал.       Мягкие морщинки-лучики возле глаз и в уголках тонких губ, свидетельствующие о том, что улыбка — частый гость на его лице. Седые пряди у висков в темно-каштановых коротких вьющихся волосах, придающие облику мужчины благородный вид университетского профессора. Очки с тонкой роговой оправой, водруженные на изящный, но явно когда-то сломанный нос. Благородная бледность кожи, кажущейся попросту фарфоровой в неярком солнечном свете из открытых окон квартиры.       Отец Бинхэ выглядел ровесником Цингэ, вот только преподаватель прекрасно знал, что мужчине напротив почти сорок два. Он был достаточно высоким (даже выше, чем Цингэ, хоть и ненамного), широкоплечим, подтянутым и обладал удивительно тонкой талией, удачно проявившейся под блекло-серой домашней футболкой. Ло Тяньлан казался светлым, неуловимо живым и теплым, и Цингэ на ум пришло глупое сравнение с огоньком в старой керосиновой лампе, которую его дедушка иногда зажигал, чтобы потешить внуков сказкой в романтической и таинственной атмосфере деревенского домика.       — Извините, у вас все в порядке?       — А, да, –Цингэ наконец выпал из астрала и даже вежливо поклонился, приветствуя хозяина квартиры. — Меня зовут Лю Цингэ, я коллега и друг Шэнь Цинцю. Меня попросили присмотреть за вами пару дней.       — Вот же паршивцы, сказал же, что сам справлюсь, — мужчина по-доброму улыбнулся, сразу напомнив Цингэ директора «Цанцюн» Юэ Цинъюаня.       — Вы только вернулись домой после операции, нужно полностью восстановиться и не нагружать руку, — отрезал боец, удобнее перехватывая компактную спортивную сумку со своими вещами.       — Что ж, раз уж вы здесь… мне очень за них неловко, право слово, я мог бы и сам… — не прекращая говорить, Тяньлан-цзюнь, как его часто в разговоре называли Бинхэ и Цинцю, медленно отступал в сторону, позволяя Цингэ зайти в собственную обитель.       В квартире пахло хорошим табаком, крепкими мужскими духами с нотками сандала и почему-то корицей. Хорошо пахло, терпко и ярко. Тяньлан-цзюнь мягко улыбнулся, исподтишка наблюдая за любопытно оглядывающимся по сторонам Цингэ и баюкая правую руку в плотной белой повязке, какую обычно вешают при переломе. Самого гипса на нем, к счастью, не было.       — Прошу, у меня нет свободных спален, но я могу поспать в гостиной, на диване. Вот здесь моя спальня, можете свободно располагаться, я сейчас дам вам чистое белье…       — Нет, — рубанул Цингэ, едва бросив взгляд на приоткрытую дверь спальни.       Тяньлан-цзюнь будто на стену напоролся, а затем обернулся к бойцу с таким обиженным и растерянным выражением лица, что у непробиваемого на вежливость и простые человеческие эмоции Цингэ появилось дикое желание извиниться за свою резкость и больше никогда не расстраивать этого чудесного человека. Даже в мелочах.       — Простите. Я хотел сказать, что мне не нужна спальня. Я посплю на диване, — неловко потирая шею, выдавил он, отводя взгляд, как хулиган, которого отчитывает строгий учитель.       — Вы на нем не поместитесь, — спокойно заметил старший мужчина, убирая с лица выражение незаслуженно обиженного щенка.       — Мы почти одного роста, — правая бровь младшего вопросительно изогнулась. Тяньлан-цзюнь как раз довел его до комнаты, служащей гостиной, с французским окном, выходящим на открытый балкон, новым песочным кожаным креслом монументального вида, затейливыми книжными полками в виде причудливо соединенных геометрических фигур, телевизором-плазмой на полстены, пушистым бежево-коричневым ковром, небольшим, полупустым письменным столом в углу и действительно скромным диваном в тон креслу и журнальному столику.       — К сожалению, он не раскладывается, механизм заклинило, — огорченно вздохнул хозяин, с легкой злостью глядя на непослушную мебель.       — Позволите посмотреть? — Цингэ честно не знал, чем будет заниматься наедине с хозяином и как вообще выживет в эти три дня в компании столь необычного и волнующего человека, но ремонт сантехники и домашней мебели всегда был тем, что его успокаивало. Мужчина терпеть не мог пускать чужаков в личное пространство, потому в своей скромной однушке почти все всегда ремонтировал сам, вооружившись интернетом и подробными пояснениями знакомых мастеров.       Ло Тяньлан махнул здоровой рукой в сторону дивана, разрешая любые манипуляции с провинившейся мебелью. Цингэ закинул сумку подальше в угол, чтобы не мешалась под ногами, и приступил к осмотру дивана, опустившись перед ним на колени и пытаясь рассмотреть и прощупать механизм.       — В целом, ничего серьезного, просто пружина заела, я завтра съезжу на рынок и куплю все, что нужно.       — Вы сможете его починить? — глаза Тяньлан-цзюня вспыхнули, как два фонарика в темной ночи, на что Цингэ только молча кивнул, снова смущенно потирая шею.       — Спасибо! Спасибо вам! — Тяньлан-цзюнь расцвел на глазах, но тут же сник, покаянно глядя в пол, как провинившийся школьник. — Но тогда я с вами вовек не расплачусь за вашу доброту, — пробурчал он за миг до того, как Цингэ открыл рот, чтобы спросить, что не так.       Преподаватель боевых искусств попытался поймать челюсть, устремившуюся к полу. Такой резкий эмоциональный переход взрослого, зрелого человека был для него в новинку, да и предмет для морального загона, как ему показалось, был выбран весьма странный и спорный.       — Вы ничего мне не должны. Я сам согласился побыть с вами в эти выходные, а диван все равно нужно починить, когда он в собранном виде, ни один из нас на нем не поместится.       Диван и вправду казался слишком коротким для них обоих: что у хозяина, что у Цингэ рост с лихвой превышал сто восемьдесят сантиметров. Если же этот изыск мебельной промышленности разложить, на нем можно легко поместиться по диагонали, что Цингэ и собирался провернуть. Жаль только, он приехал к писателю слишком поздно, и ехать на рынок на другой конец города было недосуг.       — И все же я настаиваю, вы должны занять спальню, там очень удобная и комфортная кровать, да и Юань-эр сказал, что вы не любите чужаков.       — Вообще-то это я здесь чужак, — скупо усмехнулся Цингэ, поднимаясь на ноги. — Это ваш дом, и вы не обязаны прятаться от меня по углам. Я здесь чтобы помочь, а сон в неудобном месте сразу после операции вашему здоровью только повредит. В конце концов, я взрослый мальчик и могу поспать на полу.       — Точно, пол! У меня где-то был старый матрас, можно достать его, и я посплю на полу, а вы на кровати, — Ло Тяньлан засиял, аки солнышко, и Цингэ потребовалось несколько секунд, чтобы отогнать от себя ореол радости и облегчения, окруживший преподавателя мягким искрящимся облаком.       — Нет. На кровати спите вы, на полу — я, — отрезал младший мужчина, тряся головой, чтобы окончательно прогнать наваждение. — И давайте взглянем, что у вас есть на кухне, чтобы я мог приготовить ужин.       — Я заказал доставку… — смущенно отозвался старший, теребя какую-то подвеску на шее.       — Ладно, хорошо. Но мне все равно нужно посмотреть, чтобы понять, что готовить на завтра, — возразил Цингэ, тайком выдыхая и сцепляя пальцы на шлевках старых и потертых джинс, в попытке скрыть неуместное волнение и даже легкую нервозность.       — Доставку на три дня… — еще тише уточнил хозяин, начиная неловко переступать с ноги на ногу.       — Ясно. Что хоть там за еда?       Тяньлан-цзюнь покопался в куче бумаг на журнальном столике и извлек из нее небольшую брошюру-меню, выполненную в приятных глазу персиковых тонах. Изучив ассортимент, Цингэ чуть не выругался вслух — вся предложенная рестораном еда была либо веганской, либо слишком пресной. Однако деваться ему было некуда, да и Цингэ не любил, если еда пропадала зря, поэтому, тяжело вздохнув, кивнул, принимая расклад.       — Эм… чем займемся? — осторожно спросил мужчина после небольшой паузы, во время которой он боялся поднять от ковра взгляд, а хозяин этим нагло пользовался, рассматривая его лицо в мельчайших подробностях.       — Мне нужно кое-что быстро дописать, а потом мы можем выйти на прогулку по комплексу или сходить в кафе.       — Да, хорошо, я подожду. — Чтобы скрыть охвативший его душевный раздрай, Цингэ схватился за телефон и плюхнулся на диван, начиная набирать в заметках тот самый учебный план на новый семестр, который его настойчиво просил составить Шан Цинхуа вот уже вторую неделю подряд.       Тяньлан-цзюнь, чтобы не бросать гостя одного, устроился в углу возле окна за письменным столом, принеся из спальни небольшой, по виду новый, ноутбук. Также он принес себе стул, большой толстый блокнот на пружине, пачку цветных карандашей, несколько ручек и полулитровую чашку с водой. Усевшись за стул, писатель поправил очки, пощелкал мышкой и задумчиво уставился на экран.       Цингэ знал, что Тяньлан-цзюнь, по профессии архитектор, во второй половине жизни переквалифицировался и стал писателем. Цинцю несколько раз вскользь замечал, что его «свекор» специализировался на сборниках коротких новелл и написал всего один крупный роман, имеющий, впрочем, огромный успех у публики.        Набирать одной рукой мужчине было явно неудобно, но он терпеливо сносил все трудности, что-то быстро печатая и изредка замирая в задумчивости. Его лицо выражало при этом азарт и интерес, и Цингэ решил пока оставить хозяина в покое, хотя любоваться увлеченным и удивительно красивым мужчиной вблизи было еще увлекательнее, чем издалека.       Составив более-менее удобоваримый учебный план, Цингэ, чтобы совсем не наглеть, немножко его упорядочил и прямо так, из заметок, отправил Шан Цинхуа. Быстро закрыв мессенджер, чтобы не выслушивать брань и без того заваленного работой логиста («Неужели так сложно было самому отформатировать этот сраный файл, Лю-шисюн, мне некогда возиться с твоими косяками!»), мужчина бросил короткий взгляд на наручные часы, снова посмотрел на Тяньлан-цзюня и подхватился на ноги.       Приятное лицо старшего мужчины выражало откровенное страдание. Создавалось ощущение, что Тяньлан-цзюню ужасно больно — тонкие брови заломлены вверх, на переносице появились маленькие морщинки, губы поджались, а подбородок едва ощутимо дрожал. И все же мужчина продолжал лихорадочно печатать, не отрывая взгляда от монитора.       — Все хорошо? Где болит? Вызвать врача?       Цингэ подскочил к писателю, хватая его за плечо и поворачивая лицом к себе. Он ожидал чего угодно, вплоть до слез, но не того, что Ло Тяньлан громко закричит и врежет ему кулаком в нос. В любой другой ситуации Цингэ успел бы увернуться или блокировать — реакция у него была быстрой, а рефлексы, натренированные неисчислимыми боями, хорошими. Но в тот момент он полностью сосредоточился на тревоге за подопечного, и потому легко пропустил такой простой, почти детский удар. Из носа ручьем хлынула кровь, Тяньлан-цзюнь же моментально побледнел до цвета выбеленной простыни, глядя на бойца огромными, виноватыми глазами, еще и увеличенными за счет очков.       — Небеса! Простите, простите меня, я не хотел!.. — он едва не плакал, протягивая к Цингэ руку с длинными изящными пальцами. — Вам очень больно?       — Все в порядке, — Цингэ умело пережал переносицу, подставляя вторую руку под мини-водопад — нос ему ломали аж четыре раза, и теперь при любом, даже легком повреждении из него начинала вовсю хлестать кровь. — Где можно умыться?       Тяньлан-цзюнь быстро отвел его в чистую и просторную комнату с широкой белоснежной ванной и отдельной душевой кабинкой. Склонившись над раковиной, Цингэ смыл кровь и вытерся полотенцем, которое ему услужливо подал встревоженный и все еще слишком бледный хозяин.       — У вас хороший удар, — оценил Цингэ, когда все последствия досадного недоразумения были устранены.       Лицо Тяньлан-цзюня исказилось от вины, и он совершенно неожиданно упал на колени перед ошарашенным Цингэ.       — Простите! Простите, я принес вам столько бед, вы тратите на меня свое драгоценное время, согласились провести со мной уикенд, даже с диваном обещаете помочь, а я… Простите меня!..       — Все в порядке. — Цингэ растерянно присел рядом и похлопал мужчину по спине, неловко утешая. — Вы просто немного увлеклись своей работой и испугались моих движений. Я не злюсь. Пойдемте лучше за стол.       — За стол? — Тяньлан-цзюнь захлопал на него глазами, как сова, и Цингэ мимоходом подумал о том, каким волшебным должно было быть чудо, которое помогло писателю дожить до его лет с таким-то уровнем самоорганизации.       — Уже почти 16:30, а вы еще не ели.       — Почти 16:30?! Вы ведь пришли, еще полудня не было… неужели я так заработался?..       — Все хорошо, давайте просто поедим, — Цингэ еще раз утешающе похлопал его по плечу и потянул наверх, побуждая подняться на ноги. — И вам… вам ведь не больно?       — С чего вы взяли, что я испытываю боль? — растерянно спросил Ло Тяньлан, послушно вставая вслед за Цингэ.       — У вас лицо было такое, как будто вы страдаете.       — Да? А, наверное, я просто немного увлекся сценой и перестал следить за мимикой. Простите, со мной такое иногда бывает, — писатель огорченно покачал головой, окидывая Цингэ жалобным взглядом. — Простите еще раз, все выходные вам испортил.       — Выходные только начались, — возразил Цингэ с оптимизмом, которого совсем не испытывал, и зашел на кухню, с головой зарываясь в холодильник, доверху набитый всякой всячиной в персиковых контейнерах с прозрачными крышками. Теперь он стал намного лучше понимать Цинцю, готового буквально на все, лишь бы его верный щеночек не лил слезы — мимика у обоих господ Ло была на редкость живой и подвижной, а несчастные глаза Тяньлан-цзюня, полные прозрачных слез, будили в Цингэ неистовое желание покарать всех врагов этого милого и неловкого мужчины.       Отыскав две порции овощного супа и какой-то салат, Цингэ выставил еду на стол, запихнул первый контейнер в микроволновку и вытащил из пакета тонкие хлебцы на рисовой муке. Тяньлан-цзюнь дисциплинированно вымыл руки, сел за стол и следил за ним из-за стекол очков, слегка нервируя преподавателя.       — Вот. Приятного аппетита, — наконец усевшись напротив хозяина, Цингэ взялся за приборы и сделал первый пробный глоток. Суп оказался просто отвратительным — пресный, безвкусный, да еще и с брокколи. Мяса в нем было унизительно мало, всего три мелких кусочка курицы на всю тарелку, и Цингэ еще больше приуныл, лениво ковыряясь ложкой в почти прозрачной жиже. Внезапно в поле зрения мужчины мелькнули чужие палочки, и в его тарелку опустился еще один кусочек мяса.       Цингэ вскинул голову и напоролся на виноватый и сожалеющий взгляд Тяньлан-цзюня.       — Возьмите. Я не люблю мясо, а вы не любите брокколи. Давайте поменяемся.       — Ну… если вы хотите, — совсем растерялся Цингэ, и старший мужчина, решительно сдвинув их тарелки, взял чистые палочки и быстро поменял брокколи и мясо местами.       Преподаватель молча наблюдал за ним со сложноописуемыми эмоциями — этот интеллигентный, но порывистый мужчина ставил прямолинейного Цингэ в тупик с завидной регулярностью.       — Чем займемся теперь? — спросил он у хозяина, сразу после того, как выкинул использованную одноразовую посуду и сложил остатки продуктов в холодильник.       — Можем сходить в парк, тут недалеко. Или что-то посмотреть на моем ноутбуке.       — Давайте в парк, — решил Цингэ, с сомнением глядя на аристократически-вампирскую бледность своего нового соседа.       — Хорошо. Я сейчас переоденусь.       Тяньлан-цзюнь вернулся быстро, как и обещал, Цингэ даже не успел прослушать голосовое с ругательствами от Цинхуа до конца. При этом на лице писателя застыло такое печальное и несчастное выражение, что боец мгновенно потерял интерес к истеричным воплям коллеги и вскочил на ноги, окидывая подопечного встревоженным взглядом.       — У меня нет выходных футболок, а рубашки все с пуговицами, — чуть не плача выдал старший мужчина в ответ на вопросительно изогнутую бровь гостя.       Цингэ с трудом подавил желание дать ему легкий подзатыльник, чтобы больше не смел его так пугать.       — У меня есть футболка, я вам одолжу, — выдохнув и прочитав успокаивающую разум сутру, ответил Цингэ, зарываясь в свою спортивную сумку — футболок он и правда прихватил аж пять, так что вполне мог одолжить Тяньлан-цзюню хотя бы одну.       Выбрав наиболее приличный и широкий вариант (подарок Ци Цинци на какой-то праздник), мужчина протянул футболку соседу, и случайно поймал его влажный и потерянный взгляд. Точно такой же, какой иногда был у Ло Бинхэ, когда Шэнь Цинцю делал что-то, что выходило за рамки их устоявшихся отношений.       Покачав головой, Цингэ подошел ближе, помогая старшему снять вылинявшую и растянутую бледно-серую футболку, с глупой надписью «Love to live. Live to love».       — Как так вышло, что у вас нет футболок? — спросил преподаватель, чтобы хоть немного отвлечься от худощавого тела соседа, обнаженного по пояс. Кожа Тяньлан-цзюня была настолько нежной и теплой на ощупь, что Цингэ мгновенно отдернул от нее пальцы, как от огня. Писатель, кажется, ничего не заметил, и младший мужчина тайком выдохнул, усмиряя недостойный телесный порыв погладить его еще.       — Мне в них некомфортно. Я предпочитаю носить легкие льняные рубашки летом и кардиганы, пуловеры и водолазки зимой. А эту мне дал Бинхэ, чтобы не заморачиваться с рукой.       — Понимаю, — на самом деле, Цингэ ни черта не понимал. Для него существовали только «свитер», «футболка», «рубашка». Все, что выходило за эти рамки, он называл метким словом «кофта». — Вот, эта самая широкая, что у меня есть.       Цингэ хоть и был мастером боевых искусств, немного уступал в росте и массивности обыкновенному писателю. Тяньлан-цзюнь был шире в плечах, худее в талии и с более длинными руками. Цингэ же оставался все таким же жилистым, худым, твердым и острым из-за торчащих ключиц и выступающих ребер, каким был в подростковом возрасте.       Стараясь не пялиться лишний раз на чужое тело, Цингэ натянул на Тяньлана футболку, но, едва она разгладилась на чужой груди, мужчина не смог подавить разочарованного, почти обиженного стона — он просто сунул подарок в кучу своих футболок, перед этим постирав, а потом не пользовался из-за большого размера, но от Ци Цинци и стоило ожидать подставы, с ее-то стервозным характером и любовью к едким шуткам. Футболка была черной, просторной и приятной к телу, но прямо посреди груди гордо виднелась белая надпись «Самый большой и красивый… мозг» на китайском.       — О. Вижу, ваша девушка умеет метить территорию, — оценил Тяньлан-цзюнь, с нейтральным выражением лица глядя на свое слегка взъерошенное отражение в полуростовом зеркале в коридоре.       — Простите за это, у меня нет девушки. Это просто подарок коллеги с очень тупым чувством юмора. Простите, — еще раз повинился Цингэ, сгорая от стыда и страстно мечтая опрокинуть под кабинетом Ци Цинци огромный горшок с отборным коровьим навозом в качестве мести.       — Нет, все хорошо. Это будет крайнее интересный опыт, — немного хищно прищурился Тяньлан-цзюнь, заставив Цингэ слегка вздрогнуть от решимости, прозвучавшей в низком мелодичном голосе.       Писатель вышел в коридор и потянулся за темными кожаными сандалиями с кучей ремешков, явно вышедшими из какого-то очень дорогого и пафосного бутика. Цингэ плавным, скользящим жестом опустился на одно колено у его ног, чтобы помочь мужчине надеть обувь.       — Что вы! Вам не стоит так, я могу сам!       — Давайте быстрее ногу, — слегка раздраженно буркнул Цингэ, все еще находясь под впечатлением от гадского подарка Цинци. Тяньлан-цзюнь после недолгого колебания сунул ему в руку свою стопу, оказавшуюся узкой и небольшой. Боец даже слегка отвлекся от самобичевания, очарованный тонкостью кожи и трогательно выпирающей косточкой щиколотки.       Осознав, что пауза непозволительно затянулась, а он сидит, как дурак, с чужой ногой в руках, Цингэ подхватил с пола сандалию и задвинул в нее стопу соседа, закрепляя ремешки. Затем последовал черед второй ноги, а после Цингэ и сам впрыгнул в потрепанные и старые, но очень удобные и дорогие сердцу кеды — подарок сестры в честь очередной победы на районных соревнованиях пару лет назад.       — Пойдемте, — Цингэ выпрямился, и Тяньлан-цзюнь кивнул, вновь цепляя на лицо нейтрально-вежливую маску.       

***

      Парк оказался действительно недалеко — всего в десяти минутах неспешной ходьбы. Они прошли мимо нескольких высоток, из которых состоял комплекс, и вышли к небольшому искусственному озеру, за которым начиналась просторная зеленая зона. Озеро Тяньлан-цзюнь миновал почти бегом, стараясь не смотреть на воду и как можно быстрее пробежать через ажурный металлический мостик.       Цингэ последовал за ним, не задавая вопросов, хотя подобная деталь его все-таки немного насторожила. Зато в самом парке, убравшись от воды подальше, писатель вымученно выдохнул и немного расслабил напряженные плечи. Пройдя несколько метров по чистой, просторной и ухоженной аллее, Тяньлан-цзюнь, совсем оживился и обернулся к Цингэ, махая здоровой рукой, как пропеллером.       — Здесь есть кленовая аллея, аллея сакур, аллея каштанов и просто несколько полянок со сборной солянкой. Куда пойдем?       — Куда вам хочется, — честно отозвался Цингэ, которому на природу и ее красоты всегда было плевать с высокой башни. Однако сердце мужчины странно екнуло при виде энтузиазма оттаявшего спутника, и он начал потихоньку заражаться его хорошим настроением.       — Тогда на каштановую, там сейчас красивее всего, — Тяньлан-цзюнь небрежно ухватил Цингэ за руку и поволок за собой, как на буксире; преподаватель только и успевал, что ноги переставлять и про себя удивляться тому, как легко немногочисленное семейство Ло допускало в свое личное пространство чужаков.       Аллея каштанов действительно оказалась очень красивой и аккуратной. Августовские деньки выдались теплыми и погожими, солнце, уже не такое палящее, как посреди дня, проникало сквозь насыщенно-зеленый шатер листвы, рассыпая по заасфальтированным дорожкам тысячи мелких задорных солнечных зайчиков. Дул освежающий, слабый ветерок, все время смещая картинку и делая ее похожей на светомузыку в каком-нибудь баре, только более мягкую, естественную и нежную.       Найдя свободную скамейку, Тяньлан-цзюнь пристроился на выкрашенной в приятный зеленый цвет древесине, откинувшись на высокий бортик со всем доступным ему удобством.       — Здесь очень красиво летом. Весной — на аллее сакур, осенью на кленовой, а зимой красиво везде. Когда выпадает снег, прикрывая и припорашивая голые ветки, кажется, что это великаны, заснувшие где-то высоко в горах. А один раз, в самом начале зимы, снег еще не выпал, вместо него пошел обильный дождь, а затем ударил мороз, и вся вода замерзла прямо на деревьях. Это было потрясающе, деревья стояли словно скульптуры изо льда, раскрашенные в разные цвета. Было похоже на настоящее царство стекла, я тогда нащелкал кучу фото, их даже обрабатывать почти не пришлось! — Ло Тяньлан говорил быстро и экспрессивно, его глаза ярко блестели от приятных воспоминаний, а Цингэ поймал себя на тупой и несвоевременной мысли, что хочет его обнять. Придвинуться поближе, перехватить широкие плечи и опустить всем весом на свой бок, чтобы писатель упирался в него торсом, и его чарующий глубокий голос отдавался приятной дрожью в теле Цингэ. Боец был бы даже не против, если бы твердая спинка скамейки больно врезалась ему под лопатки — удобство Тяньлан-цзюня почему-то выступило для него на первый план.       -… вы не слушаете, да? Простите, вам, наверное, это не интересно… –заметив его остекленевший взгляд, Тяньлан-цзюнь осекся, замолчал и словно потух изнутри, заглушая фонтанирующую в нем радость. Цингэ тряхнул головой и со всей доступной его характеру мягкостью возразил, прямо глядя в расстроенные глаза писателя:       — Нет, это мне стоит попросить прощения. Вы так занимательно рассказывали, что я представил себе эту картину и невольно в ней потерялся.       — Хотите, я покажу вам фото, как придем домой? — радость вспыхнула вновь, и Цингэ облегченно вздохнул — видеть счастливого и увлеченного Тяньлана было для него куда желаннее, чем расстроенного.       — Хочу. А что еще есть в комплексе? — спросил он, просто чтобы поддержать беседу, но глаза спутника за стеклами очков хищно сверкнули, и мужчина даже немного подобрался, как гончая, почуявшая след.       — Комплекс «Зеленая мечта» был сдан в эксплуатацию почти четыре года назад. Он состоит из двадцати многоэтажных домов, выстроенных полукругом, причем в каждом доме есть пентхаусы на четырех верхних этажах и по две государственные квартиры на оставшихся шестнадцати. Также на территории комплекса есть бассейн, бильярд, библиотека, четыре магазина, две аптеки, одна из которых круглосуточная, в подвале каждого дома — спортзал и паркинг. Еще есть пять детских площадок, плюс две небольшие в парке, также территория для выгула собак.       — Ого. Звучит дорого. Это Бинхэ купил вам здесь квартиру? — ляпнул Цингэ и чуть не отвесил самому себе подзатыльник — при сильном волнении (а рядом с Ло Тяньланем у него быть спокойным попросту не получалось) он плохо контролировал речь, допуская подобные промашки в виде глупых или обидных слов.       — Нет. Мне выдали здесь квартиру как ведущему архитектору. Этот комплекс проектировал я, — просто сказал Тяньлан-цзюнь, и на его лице вновь отразилась плохо скрытая грусть. — Мы с племянником почти три года угробили на этот проект, все должно было быть идеально, но мне пришлось въезжать сюда одному. — Тяньлан-цзюнь прикрыл глаза, скрывая от Цингэ эмоции, но говорить не перестал, и по его холодному, отстраненному голосу преподаватель понял, что его собеседнику все еще ослепительно больно из-за тех событий.       — Мы ехали за город, на презентацию проекта, был дождь, там крутая дорога к самой вершине небольшой горы — загородный дом нашего прямого начальника находился на самой вершине. Мой племянник… он был за рулем, мы обсуждали новый проект, за который он хотел взяться после этого. Из-за поворота вылетел внедорожник, у него отказали тормоза, и он несся сверху прямо на нас… Нам некуда было деться, дорога оказалась слишком узкой и скользкой, но племянник успел вывернуть руль, и мы врезались в дерево. С его стороны. Он успел отстегнуться и накрыть меня собой, я потерял сознание, а когда очнулся… он был уже мертв. Истек кровью у меня на руках.       Мужчина дрожал, не открывая глаз. По его лицу струились редкие слезы, и Цингэ очень хотел бы его прервать и утешить, но попросту не мог — язык отнялся напрочь, да и утешение горюющих никогда не было его коньком.       — В скорой мне сказали, что если бы ему оказали помощь в первые десять минут, если бы остановили кровотечение, он бы получил шанс выжить. Но я не смог. Не защитил, не справился. Я просто валялся там бесполезной кучей дерьма, позволяя ему отдать за меня свою жизнь!.. — свободная рука Тяньлана сжалась на скамейке до побелевших костяшек. Мужчина резко мотнул головой и быстро поднял руку к лицу, скрывая слезы.       — Господин Ло… — выдавил Цингэ из пересохшей глотки, всем сердцем желая облегчить боль этого человека хоть на каплю, но не имея никакого представления о том, как это сделать.       — Нет! Не смейте говорить, что это не моя вина и так было предопределено. Это моя вина, целиком и полностью моя. Я больше не мог… не мог смотреть на чертежи, не мог взяться за новую работу. Тогда же я и ушел из профессии. Слишком больно.       Мужчина достал из кармана приталенных брюк крохотный платок и быстро вытер лицо, предварительно сняв очки и положив их на скамейку между собой и Цингэ. Эта попытка дистанцироваться, пусть и не вполне осознаваемая самим писателем, задела Цингэ за живое — он сам всегда старался переживать свою боль в одиночку, не желая, чтобы даже самые близкие и родные люди видели его в момент слабости.       Обнять и утешить Ло Тяньлана ему захотелось с еще большей силой.       — То озеро… — тихо выдавил из себя Цингэ, вспоминая, как исказилось привлекательное лицо писателя, когда они вплотную подошли к, казалось бы, обыкновенной для парка локации.       — Его творение и задумка. Он очень хотел, чтобы на территории комплекса был этот уголок с ивами, даже не постеснялся устроить разнос в главном офисе, когда эту идею попытались у него отобрать, — мужчина кивнул, его губы слегка изогнулись в призрачной улыбке от давних и приятных воспоминаний. Но почти сразу же она исчезла, и в уголках раскосых глаз снова выступили маленькие прозрачные слезинки. — Находиться там мучительно для меня, это как вечное напоминание о том, что озеро есть, а его больше нет… Моя травма, кстати, получена тогда же. Я не лечил руку, но сейчас это стало критичным и мешает мне писать, а все время дергать со своими проблемами Бинхэ и Юань-эра я не хочу.       — Простите. Я не хотел так глубоко лезть в вашу жизнь, — повинился Цингэ искренне, со смесью стыда, сочувствия и понимания наблюдая, как старший мужчина еще раз протирает лицо от слез и глубоко, судорожно вздыхает, усмиряя боль и эмоции.       — Ничего. Правда, ничего. Просто… он был мне как сын. Я не знал о существовании Бинхэ долгих двадцать лет, вместо этого посвятив всю свою жизнь заботе о племяннике. Мы жили вдвоем так долго, что я уже не помню свою жизнь без него, всего каких-то жалких двенадцать лет разницы… И когда я этого лишился…       — Вы не один. Вы все еще не один, у вас есть сын и зять, наверняка есть друзья, товарищи, любимая женщина… — Цингэ попытался утешить его, сказав приличествующий случаю набор банальностей, но сразу понял, что серьезно просчитался, когда в красивых глазах писателя вспыхнул огонек чистой ярости.       — Моя единственная любимая женщина предпочла умереть от послеродового кровотечения на берегу сраной реки, рожая нашего сына, но не сказать мне о том, что он вообще у меня есть! — вспылил Тяньлан-цзюнь, гневно сверкая глазами и неосознанно повышая голос. Однако, заметив смятение Цингэ и его рефлекторно выставленную между ними ладонь, сдулся и сгорбил плечи, переводя потухший взгляд на заасфальтированную дорожку у себя под ногами. — Простите. Я давно ни с кем не общался так долго и близко. Из меня ужасный собеседник. Простите.       — Нет, все в порядке. Из меня тоже не лучший товарищ, — отозвался Цингэ вежливостью на вежливость. Сомневаясь в каждом своем жесте, мужчина вытянул руку и осторожно похлопал писателя по плечу.       — Но хватит обо мне, лучше скажите, почему вы — такой красивый, видный мужчина — проводите свои долгожданные выходные с истеричным стариком, а не с женой или милой, кроткой девушкой? — мягко блеснул любопытный взгляд за стеклами очков.       Цингэ слегка покраснел от похвалы и уставился на проходящую мимо девушку с примечательной ярко-красной коляской и мелкой болонкой на поводке.       — Мне… у меня не самый приятный характер, и я люблю человека, который состоит в счастливых и прочных отношениях. Не хочу разбивать его с таким трудом обретенное счастье, но и отпустить, открыться новому тоже не могу.       — Шэнь Юань, — догадливо сверкнул глазами писатель, тоже переводя взгляд на молодую мать, остановившуюся неподалеку от них, чтобы поворковать с малышом, что-то растерянно гулящим в коляске. Собачка весело прыгала вокруг них и негромко тявкала, требуя свою долю тепла и внимания.       — Да, — в кои-то веки не стал отпираться Цингэ. Почему-то говорить с Ло Тяньланом о таких личных и глубоких вещах не казалось ему неприятным или неудобным. В глазах старшего светилось странное понимание, и это по-своему успокаивало, помогало расслабиться и открыться хоть кому-то, выплеснуть хотя бы часть боли, что длинной, острой занозой засела в душе преподавателя. — Еще со школы. Я просто жалкий трус, который побоялся вовремя подойти и заговорить откровенно, и теперь только издали могу смотреть на то, как он счастлив с Бинхэ.       — Вы не смогли бы быть вместе, — произнес Тяньлан-цзюнь так спокойно и уверенно, словно говорил о том, что солнце встает на востоке. И продолжил свою мысль, прежде чем Цингэ вскочил и начал громко ругаться: — Вам нужен кто-то, о ком можно заботиться, кто-то, кто будет слабее, нежнее, а главное, подконтрольнее. Юань-эр же и сам любит контроль, и не стесняется прогибать под себя Бинхэ, благо их разница в возрасте и положении легко ему это позволяет.       — Думаете, я не позволил бы ему верховодить? — горько улыбнулся Цингэ, поворачиваясь к писателю в профиль, разом потеряв запал спорить и доказывать свою правоту.       — Позволили бы, — непринужденно признал старший, сверкая из-под стекол очков сочувствующим, но твердым взглядом. — Возможно, даже были бы какое-то время счастливы, но у вас слишком яркая, неукротимая и гордая натура для того, кто все время должен подчиняться. Это не плохо, совсем наоборот, только у Юань-эра такая же, что привело бы к постоянным конфликтам. А вам, судя по всему, в семейной жизни нужен покой, уют и тепло. Много тепла.       — Отец бил мать. Бил нас. Когда мне исполнилось восемнадцать, я попросту вынудил мать с ним развестись и подал в суд на лишение отцовских прав. Младших мы растили с ней вместе, и это… не было просто, — признался Цингэ, неприятно поражаясь тому, как легко смог поделиться тем, о чем не знали в таких подробностях даже его самые близкие друзья.       Неожиданно для преподавателя, Тяньлан-цзюнь приблизился к нему на очень личное расстояние, а потом и вовсе положил голову ему на плечо. Младший мужчина насколько растерялся, что вместо того, чтобы возмутиться и оттолкнуть, придвинулся ближе и чуть повернулся, давая писателю больше места для маневров.       — Мне жаль, что все так вышло. Думаю, вы были хорошим родителем для своих младших, — тихо произнес писатель, удобно прислоняясь виском к чужому плечу.       — Я их хотя бы не бил, — грустно хмыкнул Цингэ, усиленно отгоняя от себя неблаговидные картинки прошлого. — Я с детства знал, что во мне тоже есть эта ярость, которую сложно усмирить, поэтому сам пошел на боевые искусства, добиваясь от себя полной концентрации и контроля. Я не хочу быть таким, как он. Лучше себя ударю, чем партнера…       — Были эксцессы? — нейтральным тоном спросил Тяньлан-цзюнь, зачем-то беря Цингэ за руку. Боец опустил взгляд на их переплетенные конечности — сухие тонкие пальцы писателя казались еще более хрупкими в его крупной, пусть и тоже не лишенной изящества ладони.       — Нет. Но первые годы в секции мне часто доставалось от учителей. Часами простаивал на коленях в качестве наказания за вспышки гнева и агрессии.       — Вы умелый боец, я видел одно из ваших соревнований на местном спортивном канале. Вы очень хороши, господин Лю. Легко бы взяли титул чемпиона Китая.       — Я и взял, — хмыкнул Цингэ невесело, а затем, плюнув на все предрассудки и странные взгляды редких прохожих, повернулся и прижал к себе писателя, полностью опирая его спину на свой торс.       — Но диктор сказал…       — Официально, я всего лишь многократный чемпион всяческих соревнований местного округа, но на деле я не раз сходился с нынешним чемпионом Китая в дружеских схватках, — прояснил Цингэ более подробно, с чувством внутреннего восторга наблюдая за тем, как писатель невозмутимо, прямо как породистый пушистый кот, мостится в его руках, устраиваясь со всем доступным удобством.       — И сколько раз вы проиграли? — Тяньлан-цзюнь, осознав, что его никто не гонит и не собирается отпихивать подальше, окончательно успокоился и расслабился, по своей воле откидываясь на Цингэ, как на спинку кресла.       — Ни разу, — с деланым безразличием признался Цингэ.       — А ничья? — в низком голосе старшего явственно прозвучало восхищение, что очень польстило мастеру боевых искусств.       — Один раз, когда я перед боем связки на ноге потянул, — покопавшись в памяти, ответил Цингэ. — Ну и так, периодически пробую силы с теми, кто попадается на пути, но пока не проиграл ни разу.       — Так вы поэтому «бог войны»?       Цингэ поморщился — это глупое прозвище, полученное на местном телевидении после одной из самых разгромных побед в его карьере, бесило мужчину до черных мушек перед глазами.       — Угу. Я люблю драться, люблю учить детей, хотя это больше по инерции, из-за моих младших. А больше я ничего и не умею. Ну, еще могу охотиться, рыбачить и заниматься тяжелым физическим трудом, но это так, для развлечения.       — Это потрясающе! Правда. А почему вы не участвуете в национальных?       — Постоянные разъезды, презентации, телевиденье — ненавижу это все. Хочу драться и учить детей, — Цингэ поймал себя на том, что уже слишком долго разглядывает тонкую прядку вьющихся волос писателя, желая заправить ее за аккуратное, чуть заостренное кверху ухо.       — Понимаю. Я тоже очень не люблю толпу, поэтому пишу под псевдонимом, — писатель не замечал его моральных терзаний, погрузившись в рассеянное любование солнечными бликами в листве ближайшего к ним высокого, но тонкого дерева.       — Да? И каков же ваш псевдоним? — полюбопытствовал Цингэ, рассеянно поглаживая кончиками пальцев чужое предплечье над тугой повязкой.       — Тяньлан-цзюнь.       — Это псевдоним?! Я думал, это глупый прикол Бинхэ… — сказать, что Цингэ был ошарашен, это ничего не сказать.       — Нет, — писатель негромко и довольно рассмеялся, и его смех, гулкий, и низкий, прошелся по телу Цингэ волной, именно такой, как он и ожидал в своих робких, пока еще не до конца сформировавшихся мечтах. — На самом деле меня зовут Хэ Цзелян, а «Тяньлан-цзюнь» — это дань моему студенческому прозвищу.       — Да уж… а я считал вас старшим господином Ло… — сконфуженно признался Цингэ под тихий, ласковый смешок старшего.       — Фамилия Бинхэ — это название реки, на берегу которой его нашли, — господин Хэ снова погрустнел, резко меняя тему.       — О… Простите.       — Вы все время извиняетесь, вам не надоело? Давайте так: пусть между нами больше не звучит это слово, хорошо?       — А если я и правда буду виноват?       — Тогда просто признайте вину и все. Не хочу, чтобы это слово звучало из ваших уст в мой адрес.       — Ладно, хорошо, я больше не буду извиняться, — Цингэ слабо улыбнулся, чего за ним не водилось уже много лет, и отвлекся на их окружение, тоже переводя тему. — Там есть киоск с мороженным, хотите?       — Да. Если вам не трудно, то очень хочу. Я люблю шоколадное.       — Хорошо. Сейчас будет, — Цингэ встал и мягко отвел от себя руку писателя с банковской картой.       Прогулявшись до киоска, Цингэ купил шоколадное мороженое спутнику и бутылку холодной минералки себе — день был жаркий, хотя лето уже ощутимо клонилось к закату.       Подойдя вплотную к их скамейке, мужчина попытался отдать писателю рожок с тремя шариками шоколадного мороженого. Тяньлан-цзюнь радостно протянул к нему руки, но замер на середине движения, окидывая Цингэ внимательным взглядом.       — А где ваше мороженое?       — Я не люблю сладкое, — пожал плечами преподаватель, устраиваясь на старом месте.       — Хотя бы попробуйте, это правда очень вкусно!       — Тогда это будет непрямой поцелуй, — растерянно отозвался мужчина, недоверчиво глядя на заледеневшую и блестящую на солнце вершину рожка, щедро протянутого в его сторону.       — Да, и что? То есть, простите… Я не подумал, что для вас это может быть неприятно и неуместно, — писатель не на шутку смутился, отводя взгляд.       Цингэ окинул старшего внимательным, долгим взглядом, подмечая серебряные прядки у висков, растерянный взгляд персиковых глаз, полные, влажные после судорожных облизываний губы, мягкий румянец на острых скулах. Вспомнил приятную тяжесть чужого тела в руках, нежность кожи под пальцами, богатство мимики. И решительно подался вперед, откусывая от вершины шарика небольшой кусочек.       Тяньлан-цзюнь затих, расширенными глазами глядя на эскападу Цингэ, казалось, в этот момент он даже перестал дышать. Затем тяжело, гулко сглотнул, и, не отводя взгляда от губ младшего, откусил следом, касаясь тех же мест, что и Цингэ. Преподаватель на это лишь усмехнулся и протянул руку к привлекательному лицу, кончиком большого пальца стирая с уголка губ каплю шоколада.       — Действительно, вкусно, — слегка проказливо улыбнулся он и облизал испачканный палец. Цингэ мог поклясться чем угодно, что это вышло совершенно автоматически, но взгляд Тяньлан-цзяня стал совсем темным и незнакомым, а щеки заполыхали как традиционные фонарики.       — А говорили, что не умеете играть в эти игры, господин Лю, — еще раз гулко сглотнув, произнес писатель, задумчиво глядя то на мороженое, то на Цингэ.       Осознав, что совершил, боец тоже покраснел чуть ли не до груди, спешно отворачиваясь и с силой растирая ладонью шею. После десятка настойчивых, резких и сильных движений, когда кожа горела уже не от смущения, а от боли, Цингэ почувствовал мягкое прикосновение к плечу и обернулся, избегая взгляда старшего мужчины.       — Не вредите себе из-за меня. Простите, я перешел черту. Вижу, мое внимание вам в тягость, я больше не буду ни на чем настаивать, — голос мужчины был глухим, усталым и немного хриплым.       Тяньлан-цзюнь быстро доел лакомство, пока Цингэ судорожно пытался придумать хоть какое-то правдоподобное оправдание своим дурным действиям. Но попросту не успел — писатель встал со скамейки, небрежно поклонился, благодаря за угощение, и пошел по направлению к своему дому, больше не глядя на преподавателя.       Цингэ ничего не оставалось, как молча пойти за ним.

      ***

      В квартире Тяньлан-цзюнь мастерски избегал столкновений, начиная от самого порога — мужчина упрямо стянул сложные сандалии сам, всячески отмахиваясь от помощи Цингэ. Преподаватель не решился настаивать, опасаясь возникшей между ними неловкости. Сложив ноутбук и забрав блокнот и ручки, Тяньлан-цзюнь заперся в своей спальне, но Цингэ, стоило ему слегка напрячь слух, легко мог расслышать из-за тонкой двери яростный стук клавиш, черканье ручки по тетрадному листу и звук частых, встревоженных шагов.       Ужинать писатель отказался, сославшись на то, что не голоден, поэтому Цингэ в гордом одиночестве давился кусками тушеной моркови и пресным рисом на кухне.       Посреди трапезы, невкусной, унылой и полной размышлений о собственной никчемности, раздался звонок в дверь. Цингэ открыл, встретил курьера из популярной доставки, забрал уже оплаченный через интернет заказ и отнес его на кухню, пребывая в прострации. В пластиковых контейнерах, еще горячих, обнаружились стейк вполне приличных размеров, пряная лапша, вонтоны и какой-то салат с креветками и зеленью.       Цингэ честно не знал, что и думать, поэтому сгреб все контейнеры и понес к спальне хозяина, неловко постучав в деревянную дверь коленом.       Тяньлан-цзюнь открыл очень быстро, вопросительно глядя на гостя. Яркий свет коридорной лампы осветил его усталое и измученное лицо, особенно выделяя неглубокие морщинки в уголках губ и глаз. Преподаватель проследил взглядом за тем, как свет настольной лампы обошел фигуру мужчины, окружая его теплым масляно-желтым ореолом. Взгляд младшего мужчины задержался на развороте плеч, стек в ямку меж острых тонких ключиц, виднеющихся в слишком просторной для Хэ Цзеляна футболке, и наконец остановился на тонком запястье со старым шрамом, которого Цингэ раньше не замечал.       Преподаватель снова устыдился своего глупого порыва, принесшего неудобства и стыд не только ему, но и его радушному хозяину. Тонкая бровь Тяньлан-цзюня изогнулась, выдавая иронию и нетерпение владельца, и Цингэ пихнул в свободную руку мужчины контейнеры, от волнения говоря немного повышенным и ускоренным тоном:       — Доставка. Я не заказывал, так что это…       — Это вам. Я не знал точно, что вы любите, поэтому заказал всего понемногу. Выбирайте, что вам больше по душе.       — Я не люблю креветки, — машинально ответил удивленный Цингэ, и едва подавил желание стукнуть самого себя по голове да посильнее.       — Что-то еще? — невозмутимо уточнил Тяньлан-цзюнь и забрал контейнер с салатом, тщательно следя, чтобы не коснуться пальцев преподавателя своими.       — А… нет. Это все.       — Отлично. Все остальное вам, приятного аппетита, — с этими словами мужчина захлопнул перед Цингэ дверь своей спальни, ставя внушительную точку в их нелепом разговоре.       Боец уныло поплелся на кухню, раздумывая о том, что ему делать дальше. Оставлять их отношения на таком уровне сильно не хотелось — Цингэ старался не врать никому, в том числе и самому себе, поэтому хоть и с трудом, но смог признать, что ему нравится видеть улыбку на лице Тяньлан-цзюня, слышать его смех и наблюдать за тем, как мужчина что-то увлеченно рассказывает, при этом обильно жестикулируя. С ним было удивительно легко и спокойно, Цингэ и сам не заметил, как стал открываться и делиться очень сокровенными, интимными подробностями своей жизни.       Такое влияние на его уже давно закостеневшую и привычную к одиночеству душу испугало его, но отрицать откровенности, открытости и мудрости старшего от тоже не мог. Тяньлан-цзюнь был очень эмоциональным, чувствительным и тактильным человеком, к тому же Цингэ даже на расстоянии чувствовал его сильнейший душевный надрыв, мешающий писателю не просто общаться с другими людьми, но и жить в целом.       Одиночество сочилось из всех щелей этой внешне уютной и милой квартиры. Не было памятных, приятных мелочей, не было легкого бардака, присущего помещению, в котором живут хотя бы двое. Не было даже фоторамок на стенах, и теперь Цингэ прекрасно понимал, почему. В этой роскошной квартире, в самом сердце дорогого и богатого жилищного комплекса, Цингэ чувствовал то же самое, что и в своей крохотной квартирке-студии в бедном и скромном районе — нежеланность и ненужность жизни, отчаянный поиск себя, запустение и тоску.       Сосредоточенный на раздумьях и длительном, глубоком анализе ситуации, Цингэ в одиночестве доел стейк, лишь краем сознания отметив его насыщенный и пряный вкус. Выкинул пустые контейнеры в специальное ведро, предназначенное для пластика, вымыл палочки и приборы, сложил все по своим местам и даже протер за собой стол. Все это время он колебался и пытался усмирить себя, отвлекая сознание на выполнение мелких дел, но, когда кухня засияла первозданной чистотой, до Цингэ дошло, что он попросту пытается обмануть сам себя.       В коридоре послышался шум, хлопнула дверь ванной, потом послышалось шебуршание, неловкий шум и сдавленные ругательства, какие бывают, если делать что-то достаточно сложное только одной рукой. Цингэ хотел было подойти и удостовериться, что все в порядке, но не успел сделать даже шага по направлению к ванной — оттуда донесся громкий, обиженный и болезненный крик, и Цингэ спешно рванулся на звук, случайно задев и опрокинув на пол красивую хрустальную салатницу, разлетевшуюся на десятки мелких осколков. Не обращая на них ни малейшего внимания, преподаватель проскочил в коридор и рванул на себя тяжелую дверь, пытаясь проникнуть внутрь.       Замок был закрыт, но ни одна сила в мире не могла удержать Цингэ, если он действительно волновался за свих близких — дверь жалобно скрипнула, поддаваясь напору его напрягшихся рук, замок с металлическим звоном вылетел из пазов, и взгляду преподавателя предстал взъерошенный, полуголый Тяньлан-цзюнь, пытающийся одной рукой приладить на место отвалившийся кран, а другой уберечь лицо от хлестающих вокруг струй холодной воды.       Цингэ моментально разобрался в ситуации и схватился ладонью за плечо пострадавшего, заводя его себе за спину. Выпихнув несчастного, мокрого и расстроенного Тяньлан-цзюня в коридор, мужчина накинул ему на голову первое попавшееся полотенце, уберегая от возможного сквозняка, и принялся оперативно перекрывать воду.       — У вас есть инструменты? — спросил он после того, как разобрался в системе и смог полностью перекрыть подачу воды в раковине и душе.       — А? Я не знаю. Никогда такого не было, — залепетал Тяньлан-цзюнь, переминаясь с одной босой ноги на другую. Он еле ощутимо дрожал, повязка на его руке намокла, плечи ссутулились и поникли. Писатель напомнил Цингэ промокшего под ливнем волкодава, уныло жмущего хвост к крупным лапам и огорченно прикрывающего глаза от заливающейся в них воды.       Подступив ближе, Цингэ поймал мужчину за плечи, осторожно стирая с них капли воды.       — Все будет хорошо. Я разберусь, обещаю. Не расстраивайтесь, это мелочи.       Тяньлан-цзюнь смотрел ему в глаза ровно пять секунд. А затем облизнул свои демонически пухлые губы и потянулся к Цингэ, робко, почти невинно кладя здоровую ладонь ему на плечо. Холодный нос ткнулся мужчине под ключицу, влажные губы оставили на шее обжигающий след, ладонь, широкая, но изящная, сгребла в горсть футболку на лопатках.       Медленно, словно находясь под толщей воды, Цингэ поднял руки и сам привлек к себе писателя, располагая одну руку на талии, а второй придерживая прижавшегося к нему человека за шею.       — Тихо, тихо, я со всем разберусь, — забормотал он первую попавшуюся чушь, лишь бы разорвать тишину, повисшую между ними. Тяньлан-цзюнь не лапал, не настаивал, ничего не говорил, только молча стоял и сопел в плечо Цингэ, как ежик, вызывая в груди преподавателя настоящую бурю из непривычных, сложных и объемных эмоций.       — Давай в спальню. Я пробегусь по соседям, узнаю, нет ли у них инструментов, — Цингэ попытался мягко выпутаться, но Цзелян не позволил, лишь сильнее зарываясь в него. — Ну же, глупый, я никуда не денусь. Как только все починю, вернусь, и буду обнимать столько, сколько захочешь.       Он ласково потрепал Тяньлан-цзюня по волосам, но мужчина лишь сильнее сжал руки и замотал головой.       — Когда мне было пятнадцать, я был в летнем лагере и увидел, как кипяток из трубы обжег мастеру лицо. Шрам остался на всю жизнь. Не надо самому. Давай вызовем мастера, пожалуйста.       Привыкнув утешать и успокаивать расстроенных детей, Цингэ на автомате мягко похлопал писателя по голове и все-таки немного отстранил от себя, заглядывая в испуганные глаза, огромные даже без очков.       — Не бойся. Я перекрыл воду. Со мной ничего не случится, не тревожься. Просто посиди в комнате, а я быстро починю и вернусь.       Хэ Цзелян медленно кивнул, неохотно выпуская Цингэ из рук. Преподаватель напоследок потрепал послушного подопечного по голове и вернулся в ванную, первым делом отыскав половую тряпку, чтобы устранить маленький потоп на полу.       Цингэ действовал привычно, не задумываясь особо над действиями. Убрал лишнюю воду, переоделся в сухую футболку, пробежался по соседям, в третьей же квартире получив желаемый набор инструментов на все случаи жизни. Быстренько отремонтировал кран, благо поломка была небольшой и легко устранилась подручными средствами. Вернул инструменты владельцу и даже приготовил горячий чай с мелиссой, чтобы помочь испуганному и перенервничавшему писателю немного успокоиться.       Тяньлан-цзюнь обнаружился в гостиной — мужчина сидел на диване, а на журнальном столике перед ним была разложена небольшая аптечка. Цингэ поставил чай на письменный стол у окна и подошел к старшему вплотную, опускаясь на ковер у его ног.       — Я все исправил, — тихо сообщил он, с тревогой глядя на вытащенные из белого пластикового ящичка приспособления. — Ты поранился?       — Нет. Нет, просто повязка намокла. Ее нельзя мочить, поэтому я убрал, — отозвался Тяньлан-цзюнь, избегая прямого взгляда.       Цингэ осторожно взял его за запястье, и Цзелян все же позволил ему рассмотреть длинный ровный шрам, идущий от косточки запястья до середины предплечья. Он был свежий, багровый, щедро смазанный какой-то жирно блестящей мазью.       — Очень больно? — мужчина осторожно погладил запястье с другой стороны, испытывая несвойственный его дикой натуре прилив сострадания.       — Нет. Только если двигать рукой. Я уже привык, — Таньлан-цзюнь говорил, не поднимая взгляда от пола, и Цингэ ужасно сильно захотелось поймать его за подбородок и заставить посмотреть себе в глаза, успокоить и пожалеть. Поддавшись искушению, он все-таки совершил задуманное, медленно поворачивая писателя к себе. Взгляд старшего скользнул по ковру, и он вскочил на ноги, встревоженно сверкая испуганными глазами.       — Цингэ! Кровь…       Мужчина обернулся и грязно, бессильно выругался — красивый пушистый ковер писателя оказался покрыт кровавыми потеками — Цингэ, в силу профессии и увлечений, уже давно не обращал внимания на мелкие раны и боль от ушибов, порезов и ссадин, а потому совершенно забыл, что, торопясь в ванную к пострадавшему хозяину, пару раз наступил ногами в тонких носках на острые осколки проклятущей салатницы, оставляя на стопах мелкие кровоточащие порезы.       — Я испортил тебе ковер, прости… Я обязательно куплю тебе новый, только не злись, — мужчина с силой потер шею, в который раз за день скрывая за этим нервным жестом собственную нервозность.       Тяньлан-цзюнь ожег его странным взглядом, а затем почти рухнул к Цингэ на пол, беспардонно хватая ногу преподавателя обеими руками.       — Стой! Тебе же больно!       — Где ты так поранился? В ванной? Погоди, это что, стекло? Цингэ!       — Прости, прости, я сам все вытащу, ты только не злись, ладно? И береги руку, тебе же больно ею двигать, — Цингэ забрал из дрожащих пальцев вату и потянулся к аптечке, вытаскивая антисептик.       Даже не поморщившись, приложил к глубоким, слабо кровоточащим царапинам влажную вату, терпеливо пережидая приступ острого неприятного жжения. Голыми пальцами вытащил небольшой фрагмент острого стекла, засевший в коже возле щиколотки, тщательно проверил все остальные ранки, коих насчитывалось чуть больше десятка, но других осколков не нашел.       Тяньлан-цзюнь сидел рядом с ним на полу, прихлебывая успокаивающий чай и цепко отслеживая все профессиональные, уверенные движения Цингэ.       — Давай я схожу руки помою, и мы сделаем тебе новую повязку? — предложил Цингэ, видя, что его радушный хозяин впал в странную апатию, едва не пролив на себя большую часть чая.       — Да, хорошо, — равнодушно согласился Цзелян, и Цингэ на всякий случай вытащил из его рук кружку, стирая с подбородка капли чая тыльной стороной своей руки.       Цингэ вымыл руки, вернулся в гостиную и принялся бинтовать руку Тяньлан-цзюня, бормоча подобающую случаю чушь про то, что нужно немного потерпеть и все обязательно заживет без следа.       — Не заживет, — тускло отозвался мужчина на очередной виток подобных уговоров, заставив Цингэ осечься и прервать эту почти-медитацию над раненной рукой.       — В смысле?       — След не заживет никогда. Чжучжи-лан… Мой племянник навалился на меня всем весом и выгнул мне руку практически пополам. Как бы врачи ни старались, она будет болеть до конца моих дней. Операция нужна была, чтобы я окончательно не потерял чувствительность. Потом понадобятся еще. И шрамы от этих операций не сойдут никогда.       Цингэ вспомнил шрам на левом запястье, едва видный след под челюстью с левой стороны, явно сломанный большой палец на левой ноге писателя. И уже ни о чем не думая, притянул его в свои руки, прижимая к себе и утыкая лицом в свое плечо.       — Не надо. Мне нельзя. Я должен быть один, — Тяньлан-цзюнь отстранился, толкая его открытой ладонью в грудь. На его лице застыло страдание, смешанное со смирением. Он говорил короткими, рублеными фразами, избегая любых прикосновений к телу младшего. — Я не заслуживаю любви. Я приношу только несчастья тем, кого люблю. Мне нельзя…       — Чушь. Вздор. Бессмыслица. Ерунда. Бред. — С каждым словом голос Цингэ крепчал, как и его уверенность в том, что он хочет быть рядом с этим красивым и бесконечно одиноким человеком каждый день своего ближайшего и обозримого будущего. — Не смей так больше говорить, понял? Ничего ты никому не приносишь, это бред.       — Приношу! Семья Сиянь была против этих отношений, в итоге она умерла от родового кровотечения, сбежав из-за беременности из дома! Чжучжи-лан буквально погиб, спасая меня… А теперь и ты… Я не хочу… Я не выдержу, если еще и ты… Лучше из окошка прыгну, но не выдержу…       — Тихо, тихо, не плачь, ну чего ты, солнышко? — Цингэ совершенно растерялся, когда в глазах Цзеляна заблестели слезы. Мужчину трясло, и преподаватель не придумал ничего лучше, как снова прижать его к себе, баюкая в объятиях и поглаживая по встрепанной макушке. — Ты не виноват. Твоя… девушка могла бы и рассказать тебе про ребенка и всю эту ситуацию. Неужели ты бы не принял ответственность за него? Твой племянник был взрослым самодостаточным человеком и прекрасно знал, что делает. Спасти тебя — его осознанный выбор, так что не смей его обесценивать, это неправильно по отношению к нему в первую очередь. А за меня вообще не переживай, все сегодняшние события просто ерунда, которая совсем не стоит твоих слез.       — У тебя в ноге кусок стекла застрял из-за моей рукожопости! — Цзелян пихнул Цингэ в бок, собираясь отстраниться, но младший не позволил, затаскивая писателя вслед за собой на диван и удобно откидываясь на высокую мягкую спинку.       — Ну, предположим, кусок стекла у меня в ноге застрял исключительно из-за моей рукожопости, так что не наговаривай. И вообще, это я тебе должен за ковер и ту салатницу.       — В жопу салатницу, — веско высказался Тяньлан-цзюнь, все-таки выбираясь из медвежьих объятий Цингэ и зло вытирая слезы тыльной стороной ладони. Окинув «бога войны» сложным взглядом, Хэ Цзелян шмыгнул носом, как десятилетний простуженный пацан, оперся на диван рядом с Цингэ локтем и зло прошипел в самые губы мужчины: — Если ты помрешь, я за тобой сразу пойду, даже часа не пройдет. Я все сказал.       И впился в губы Цингэ жадным, влажным и соленым от слез поцелуем, выбивая из головы преподавателя совершенно все мысли. Руки младшего сами по себе взметнулись вверх, пригребая чужое тело поближе. Тяньлан-цзюнь легко перекинул ногу через бедра Цингэ, опускаясь к нему на колени, и мужчина громко застонал в поцелуй, ощущая такую желанную и теплую тяжесть.       — Не тяжело? — прошептал старший, отрываясь от губ и проводя влажную дорожку мелких касаний от уголка губ к виску.       — М, — Цингэ отрицательно качнул головой, бережно целуя памятный шрамик под челюстью, а за ним и маленькую темную родинку прямо под аккуратным ухом. — Ты же пустишь меня в свою кровать?       — От меня сейчас толку, как от бревна, — не отрываясь от своего увлекательного занятия, подосадовал Тяньлан-цзюнь, прихватывая губами мочку Цингэ и вызывая тем самым в штанах преподавателя вполне оправданное этим действием шевеление.       — Бревнышко мое драгоценное, — хохотнул Цингэ беззлобно, поворачивая голову и мелко целуя пальцы здоровой руки писателя, лежащей у него на плече. — Я и не планировал так далеко заходить. Но просто на всякий случай: у тебя же есть презервативы и смазка?       — Вместо смазки есть крем для рук или заживляющая мазь. А резинки… Рассвет, я писатель-интроверт, которому уже перевалило за сорок, у меня секс был последний раз лет семь назад. Даже если бы резинки и были, у них бы срок годности вышел.       — Значит, ограничимся отсосом, — решил Цингэ, смещая руки, чтобы подхватить писателя под ягодицы и переместить их в спальню не отрываясь от приятных, раззадоривающих поцелуев.       — …но я знаю, где Юань-эр и Бинхэ прячут свой запас, когда остаются у меня ночевать, — хитро прищурившись, заявил писатель, и Цингэ, несдержанно рыкнув, приник к его шее, оставляя на самом видном месте красноречивую и яркую метку принадлежности.

      ***

      Уже после полуночи, побывав в душе, а также сменив три позы и два презерватива, Лю Цингэ поглаживал удобно устроившегося на его плече писателя по волосам, изредка целуя слегка влажную от пота пушистую макушку.       — Слушай, а как ты меня назвал? Ну, когда мы на диване сидели? — спросил он, зарываясь пальцами в спутанные, но все равно мягкие волосы, приятно потягивая их у корней. Тяньлан-цзюнь замурчал и гибко прогнулся в пояснице как самый настоящий кот, всем телом приникая к Цингэ.       — Как назвал? М-м-м, дай подумать, — старший всерьез задумался, и Цингэ не стал подсказывать, вместо этого смещая руку на плечи и поглаживая уже их. Пальцы наткнулись на очередной шрам, оставшийся от той страшной аварии, и мужчина мысленно поклялся, что перецелует их все сотни, тысячи раз. Столько, сколько понадобится, чтобы его А-Лян перестал зажиматься и стесняться собственного потрясающего тела.       — Рассвет? — наконец вспомнил писатель, приподнимаясь на локте и заглядывая Цингэ в глаза в свете слабого бледного-желтого ночника, горящего у самого стола в удалении от кровати.       — Ага. Почему рассвет?       — Ну я же писатель, придумывать необычные фразы и обращения — это моя работа, — тепло усмехнулся Цзелян, наклоняясь и утыкаясь носом в межключичную ямку Цингэ, глубоко втягивая запах кожи, смешанный с ароматом пота и геля для душа. — Но вообще, «рассвет» — это потому, что ты очень красивый. Я встречал много привлекательных людей, но «бог войны» Лю Цингэ даст фору большинству из них, а ведь, ты, по сути, еще не вступил в период своего главного расцвета.       — Тебя так смущает наша разница в возрасте? — насторожился Цингэ, внимательно рассматривая лицо любовника и ища на нем любые признаки недовольства или дискомфорта.       — Нет, что ты. Просто… Да. Мне кажется, я слишком старый для тебя. А-Гэ, у нас почти тринадцать лет разницы, ну, еще лет десять я буду привлекателен физически, ну, пятнадцать. А дальше?       — Не зли меня, солнце, — почти прорычал Цингэ, крепко сжимая ладонь на упругой ягодице, желая наказать дурного писателя за глупые слова. — Не спорю, твоя задница прекрасна вот прямо сейчас, но даже в семьдесят ты останешься для меня привлекательным и желанным. Ты будешь очень красивым старичком, А-Лян. Мы что-нибудь обязательно придумаем, солнце, зачем ты загоняешь себя в тоску раньше времени?       — То есть… Ты хочешь прожить со мной до моих семидесяти? — Тяньлан-цзюнь трогательно сощурился, сводя брови к переносице. В его глазах Цингэ почудился влажный отблеск, и преподаватель быстро поцеловал своего глупого мужчину, поглаживая покрасневшую от агрессивных тисканий ягодицу самыми кончиками пальцев.       — До семидесяти, восьмидесяти, хоть до ста. Пока не прогонишь, солнце, — честно пообещал Цингэ, нащупывая на кровати сильно помятый и опустошенный тюбик с мазью. Грубые, жесткие подушечки толкнулись в нежное, хоть и изрядно растянутое их ночными игрищами кольцо мышц. Тяньлан-цзюнь, почувствовав вторжение, замер, и Цингэ хотел было отстраниться, испугавшись, что его возлюбленному его действия не по душе, но писатель отмер, перекинул через педагога ногу и распластался поверх сильного тела, укладывая голову на плече и вцепляясь зубами любовнику в шею. Его ягодицы призывно раздвинулись, позволяя Цингэ совершать любые, даже самые развратные движения.       — Тебе не больно? — заботливо спросил младший, загоняя два пальца по самые костяшки в по-прежнему тесную и влажную глубину.       — М, нет. Мой А-Гэ такой жадный и выносливый, — пробормотал Цзелян, вылизывая преподавателю ухо и одновременно с тем приподнимая бедра, чтобы уже три пальца вольготно расположились у него внутри.       — В моих руках совершенство, еще бы мне не быть жадным, — улыбнулся на это Цингэ, нежно целуя писателя в лоб, продолжая при этом резко двигать в его теле твердыми, уверенными и наглыми пальцами. — А что до выносливости… Я же «бог войны», помнишь? Считай, что объезжаешь породистого скакуна, А-Лян.       — Вот же!.. Неугомонный мальчишка, нет чтобы пожалеть старика, — заворчал Тяньлан-цзюнь, но больше напоказ. Цингэ видел, как хищно сверкнули его глаза, когда писатель выпрямился на нем, дотягиваясь до тумбочки и на ощупь раскатывая по достоинству младшего новый презерватив.       — Всем бы такими стариками быть, солнце мое, — хмыкнул на это Цингэ и придержал старшего под бедром, помогая устроиться на себе как можно комфортнее. Цзелян громко застонал, плавно, но неуклонно насаживаясь на достаточно длинный и толстый член Цингэ. Младший мужчина был более сдержан в своих чувствах, поэтому просто закусил губу чуть ли не до крови, по миллиметру погружаясь в тесный жар чужого тела, податливо раздвигающегося от его напора.       Опустившись до конца, писатель всхлипнул, хватаясь влажными и горячими ладонями за плечи Цингэ.       — Так… глубоко… — тихо простонал он сквозь зубы, не спеша двигаться. — Наверное, тебе стоит двигаться самому, я просто…       — Что-то не так, родной? — Цингэ ехидно улыбнулся и чуть-чуть вскинул бедра, погружаясь еще глубже, очевидно и неприкрыто мстя любовнику за его подколки во время прошлого раза, когда Цингэ искусал его ягодицы как собака, пока Тяньлан-цзюнь возносил его на вершину блаженства с помощью пусть и не особо умелого, но старательного минета. Еще одно мелкое, но жесткое движение, и Хэ Цзелян всхлипнул, подаваясь бедрами ему навстречу.       — Какой ты у меня хороший, — пробормотал преподаватель, разом теряя желание глупо шутить, когда из-под зажмуренных век писателя по острой скуле прокатилась прозрачная слезинка. — Не торопись, А-Лян. Расслабься, я не спешу.       Тяньлан-цзюнь распахнул свои невозможные глаза, поймал взгляд Цингэ и медленно, но решительно развел колени еще шире, приседая как можно ниже.       — А-Лян! — прорычал Цингэ слово без единой «р» и перекатился по кровати, подминая под себя мгновенно ставшего шелковым и послушным писателя-хулигана. — Сам напросился, беспечный идиот, — вызверился младший и наклонился, затыкая призывно приоткрытый рот своим, жадно, порывисто и глубоко, смешивая пот, слюну, желания и мысли.       От первого, пока еще мелкого и пробного движения Цзелян застонал прямо в поцелуй, и Цингэ понял, что его сознание и хваленый самоконтроль утекают в сторону запрокинутой головы, острого, трогательно торчащего кадыка и жемчужной кожи, на которой оказалось так легко и сладко оставлять укусы и метки.

      ***

      — Тяньлан-цзюнь, мы дома, почему вы не?.. — Шэнь Юань зашел на кухню своего свекра и замер на середине движения, широко распахнув свои неземные глаза цвета цин.       Ло Бинхэ, зашедший в помещение следом за мужем, едва не разбил банку с медом, которую молодожены купили в подарок родственнику-сладкоежке. И было от чего удивиться — за обеденным столом писателя лениво восседал Лю Цингэ в одних пижамных штанах. Мужчина пил чай с горьким шоколадом и как ни в чем не бывало смотрел какое-то видео в телефоне, заткнув одно ухо наушником. А на его плече, облаченный в плохо застегнутую пижамную рубашку и обычные боксеры, спал Тяньлан-цзюнь, крепко обняв «бога войны» за руку и трогательно сопя ему в шею.       Цингэ медленно поднял взгляд на Цинцю, горько, грустно улыбнулся, когда заметил переплетенные между собой ладони мужчин, на пальцах которых блестели одинаковые золотые кольца. И оставил нежный, долгий поцелуй на высоком лбу хозяина квартиры.       — Солнышко, просыпайся, Цинцю и Бинхэ пришли.       — Мм, рассвет, скажи им, что я позже пришлю все правки, — пробормотал мужчина, только крепче вжимаясь лицом в чужую кожу.       Цингэ ласково, влюбленно улыбнулся и дунул писателю в лицо, заставив последнего поморщиться и все-таки проснуться.       — Вставай, соня, к тебе гости.       — Привет, ребята, — сонно хлопая глазами, поздоровался с пришедшими Цзелян, а затем, ничуть не смущаясь присутствия сына и его возлюбленного, со вкусом потянулся и чмокнул Цингэ в губы, ясно давая понять степень их близости. Ворот и без того свободной одежды сбился, открывая досужему взгляду россыпь красноватых пятен и бледно-бордовых оттисков зубов. — Как отдохнули?       — Хорошо отдохнули. Я смотрю, вы тут тоже не скучали, — процедил Бинхэ, питающий к Лю Цингэ взаимную и крепкую неприязнь, которую мог усмирить только встревоженный или укоряющий взгляд Цинцю.       — Ты получил свою сладость, почему мне нельзя? — холодно и предупреждающе сверкнули глаза Тяньлан-цзюня, прежде чем Цингэ успел хотя бы рот открыть, чтобы достойно ответить на пусть и легкую, но нападку.       — Вряд ли его можно назвать сладостью, — фыркнул Бинхэ, откладывая банку и непримиримо скрещивая руки на мощной груди, выгодно обтянутой темно-красной футболкой.       — А я люблю, когда терпко, — шало улыбнулся Тяньлан-цзюнь в ответ, накрывая руку Цингэ своей. — Это не твое дело, Бинхэ.       — Он!.. Но он же!..       — Ага. Неудавшийся возлюбленный твоего жениха, — не впечатлился эмоциями сына писатель. — О, уже мужа, поздравляю со свадьбой.       — Что? Цингэ, ты правда был в меня?.. — Шэнь Юань поднес руку ко рту, испуганными глазами глядя на Цингэ.       Мужчина грустно улыбнулся, полностью принимая тот факт, что объект его длительной, болезненной и страстной влюбленности о ней даже не знал.       — Да, шисюн. Еще со школы, прости, что так долго молчал. Но ты же счастлив сейчас, да? Я тоже счастлив. А-Лян, он… Необыкновенный. Чудесный. Мой.       — Почему это должен был быть мой отец? — Ло Бинхэ наконец нашел нужные слова и обвиняюще уставился на Цингэ, пока Шэнь Юань стоял на пороге кухни с крайне несчастным и растерянным выражением лица. Цингэ даже стало его в какой-то степени жаль.       — А почему нет? Чем он хуже любого другого мужчины?       — Хватит! Я не кусок мяса, чтобы вы за меня дрались как уличные псы, — Тяньлан-цзюнь громко хлопнул здоровой рукой по столу, привлекая внимание двух набычившихся друг на друга спорщиков. — Мне сорок один год, и я прекрасно могу разобраться в своей жизни сам. Бинхэ, я благодарен тебе за заботу о моей личной жизни, но я пока еще в состоянии решить, кто именно и как будет меня трахать. Рассвет, перестань злиться, я никуда от тебя не денусь.       — Прости, — Цингэ поймал покрасневшую от удара ладонь и поднес к губам, целуя и поглаживая, чтобы снять боль и напряжение. — Не злись, А-Лян. Я буду послушным.       Скулы писателя мгновенно окрасились в приятный розовый цвет — еще бы, ведь именно эту фразу Цингэ сказал вчера во время ленивых валяний после ужина, когда его шуточный приступ поклонения телу Тяньлан-цзюня перерос во вполне нешуточный горловой минет.       — Сейчас мы с тобой оденемся и приведем себя в порядок, пока Бинхэ и Юань-эр накроют на стол. Потом мы мирно посидим за чашкой чая и поделимся впечатлениями об отпуске. Всем все ясно? — грозно сверкая глазами из-под стекол очков спросил Тяньлан-цзюнь, но Цингэ уже более-менее изучил повадки и отклики возлюбленного, а потому прекрасно уловил его возбуждение от вполне невинных и нежных поглаживаний и еще более невинной фразы с крайне пошлыми ассоциациями, а потому в красках представил, как заволакивает своего мужчину в спальню и становится перед ним на колени, глядя на красного, но довольного писателя снизу вверх.       — Отличный план, солнце, давай поскорее займемся его исполнением, — с энтузиазмом отозвался мужчина, подхватываясь на ноги и протаскивая удивленного его пылом писателя мимо Цинцю и Бинхэ.       Шэнь Юань проследил за расцарапанной в кровь спиной Цингэ, бодро движущейся по направлению к явно уже ставшей общей спальне, и глубоко вздохнул, усмиряя ненужные эмоции. Он был умным мальчиком, а потому прекрасно знал, когда следует успокоить свое карманное чудовище и отступить от любых споров, соглашаясь с правом двух независимых и взрослых существ на отношения.       — Твой отец счастлив, Бинхэ. Впервые после смерти Чжучжи-лана. Поэтому просто позволь ему быть счастливым. И если сейчас будешь хорошим и послушным, вечером я разрешу тебе загадать желание.       — Шицзунь правда будет так добр к этому ученику? — Бинхэ мгновенно вышел из состояния яростных раздумий и притянул к себе мужа, потираясь щекой о его плечо, как огромный довольный пес.       — Я же просил, глупыш, не называй «шицзунь», я теперь твой…       — Муж, — перебил Бинхэ, поднимая голову и, сияя от счастья, поймал взгляд Цинцю. — Самый красивый, самый дорогой, самый лучший муж. Этот Бинхэ помнит. Этот Бинхэ очень любит своего мужа.       — Я тоже тебя, баобэй, — отозвался Цинцю растроганно, чувствуя, как чересчур сильные и твердые руки Бинхэ прижимают его ближе к горячему даже сквозь одежду телу, давая такую необходимую педагогу поддержку.       Когда из спальни хозяев раздался высокий и сдавленный стон, Цинцю покачал головой и с трагическим выражением на утонченном лице утянул Бинхэ в глубокий и влажный поцелуй, мысленно сетуя на неумение отца и сына держать эмоции во время секса при себе. Хотя уже через десять секунд властного мужниного поцелуя Цинцю стало совершенно плевать и на излишне громкого Тяньлан-цзюня, и на несдержанного Цингэ — все внимание учителя занимал его молодой и весьма активный супруг, настойчиво доказывающий Шэнь Юаню, что преподаватель живописи не ошибся, когда решил связать свою жизнь с этим буйным, но преданным и страстным мужчиной.