Лавина

— Да не, — Стэн машет в воздухе рукой, презрительно фыркает, — не ебанут. Что они, больные что ли совсем? Линда согласно кивает, Стив тоже, а Дэвид — Дэвид не спорит. Дэвид никогда не спорит, особенно, когда спор идет на седьмой круг и на рекорд, а он знает правильный ответ. Знает и не говорит. Нельзя говорить. Дэвиду — страшно сказать — семьдесят восемь, он старше всех в лаборатории, опытнее всех в лаборатории, известнее всех в лаборатории. Дэвид хотел бы сказать, что благодаря своим экспериментам, открытиям или лекциям, но среди прочей правды, что он знает, есть и эта. Дэвид известен ровно одним исследованием. Не самим исследованием даже — тем, кто был в нем его партнером. Проще говоря доктора Дэвида Дэвона знают как человека, который работал с доктором Рональдом Штейном. Тем самым Рональдом Штейном. «Ну, вы знаете» Рональдом Штейном. Сумасшедшим Рональдом Штейном, убийцей Рональдом Штейном и далее по списку. Дэвид уже давно не гордится этим знакомством. Было по-другому, этим Дэвид не гордится тоже, но в первые дни, первые недели после тех трансляций Дэвид давал кучи интервью, обошел все — почти — популярные шоу, засветился на каждом теле и радио канале из существующих. Все хотели доктора Дэвона, ведь он мог рассказать о докторе Штейне. А потом пришла болезнь. Потом люди стали умирать. Потом с ума сошел не Штейн — мир. Дэвид Дэвон не гордится знакомством с давно мертвым Рональдом Штейном, но и (он никогда не скажет об этом вслух) не ненавидит его, не осуждает. Он не может. Он видит, что происходит с миром теперь, слушает людей, наблюдает за происходящим, и, черт, Ронни был прав. Ронни был так, так прав. Мир сошел с ума. Тогда. Теперь — это безумие перешло в терминальную стадию. Сепсис. Смерть. — Я слушала вчера того аналитика, ну, помнишь, ее хвалила Фиби из четырнадцатого? — Линда аккуратно заправляет под шапочку выбившиеся пряди, хмурится, но не прекращает говорить. — Она сказала, что все уже решено, что стратегическая команда согласилась с президентом, что случай полностью подходит, и они ударят по очагам. — Да брось! — Стэн фыркает и кривится снова. — Они ударят, другие ударят, третьи ударят. Все хотят жить, а лекарство уже почти нашли. Доктор, ну хоть вы меня поддержите, — Стэн смотрит умоляюще, и Дэвид… Дэвид многозначительно мычит. Ни да, ни нет — ему подходит. Стэну подходит тоже. Бешенство А82-05-М — болезнь, от которой почти нет спасения, Дэвид Дэвон знает это, но знает и что по непонятным причинам в одних городах и странах она захватила все и почти всех, а в других собрала скромную жатву и словно спряталась до поры. Ученые спорили почему, он не участвовал в спорах, потому что — опять и снова — знал ответ. Гений Рональда Штейна был и оставался непревзойденным. Что он зашил в этот вирус, как зашил и зачем — хорошо если потомки поймут. Если они будут, эти потомки. Часы мерно, механически щелкают, отсчитывая время, Дэвид косится на них, прислушиваясь к разговору поодаль («ебанут» — «да нет, не ебанут»), читает результаты последних исследований и делает пометки, сдерживая смех. Один из предков Штейна (не Дэвона, по счастью) попал в тюрьму, где и умер после Нюрнбергского процесса, как фашист, как гестаповец, как сторонник евгеники. Дэвид Дэвон должен признать, такая евгеника даже тому самому предку Штейна не снилась. В отчете черным по белому фрагменты секвенированной ДНК, влияющие на устойчивость к вирусу-мутанту. В отчете не менее черным по не менее белому рекомендации к проверке на наличие этих фрагментов всем и каждому. Еще Дэвид был на позавчерашнем совещании, где серьезные мужчины в костюмах доказывали не менее серьезным мужчинам в форме, что часть бюджетных средств в будущем периоде следует пустить не на армейские нужды («наших врагов благополучно добьет вирус и без вас»), а на социальную поддержку и помощь тем самым, устойчивым. На поиск способа этих устойчивых размножения. Желательно без прямого и непосредственного участия этих устойчивых. (Говорят, президент был до крайности разочарован, когда ему сказали, что изменить геном уже взрослых людей нельзя, но с оптимизмом смотрит на решение проблемы хотя бы в будущих поколениях). Часы издают короткую трель, Дэвид глотком допивает свой чай, закрывает файлы, выключает компьютер, складывает бумаги в идеально ровную стопку и кладет ее на угол стола, убирает ручки, встает и задвигает стул. — Увидимся в понедельник, коллеги, — говорит Дэвид и получает в ответ целый нестройный хор: «до свидания, доктор Дэвон», «хороших выходных, доктор Дэвон», «увидимся, профессор». Водитель ждет его у машины. Дэвид кивает безымянному агенту в штатском, садится на заднее сидение и закрывает глаза с щелчком закрывающейся дверцы. Дэвид хочет домой. Домой нельзя тоже. «Я бы хотел вывезти внучку», — это первое, что сказал Дэвид, услышав об их решении. Они пообещали подумать и организовать, но он еще тогда знал, что это ложь. Та, что не во спасение. Внучка звонила ему после, звонит до сих пор. Дэвид не отвечает на ее звонки. Человек — или человечество? Смешно, но этот вопрос когда-то был одной из ведущих тем их со Штейном исследования. Был ровно тем вопросом, на который они тогда затруднились ответить, осветив все тренды и оставив его висеть, оставив его на откуп каждому, кто прочтет статьи, каждому, кто доберется до полного текста. Говорят, Штейн заканчивал им каждый курс своих лекций, говорил, что это важнейший вопрос в жизни, потому что нет человека, что не может — теоретически, конечно же, — оказаться перед выбором, способным изменить судьбу цивилизации. Иногда Дэвид думает, что выбрал Штейн? Человека или человечество? И вот на этот вопрос Дэвид ответа не знает. Едут долго, он успевает заснуть и проснуться, выпить кофе из протянутой агентом термокружки, поблагодарить и заснуть снова. Агент расталкивает его перед КПП, солдат там долго смотрит на удостоверение Дэвида, разглядывает его заспанное лицо, просит снять очки, сверяет, но пропускает в итоге, конечно. Агент паркуется прямо перед входом, ведет Дэвида внутрь уверенно и спокойно. Лифт, как в шпионских боевиках, не имеет кнопок, только сканер отпечатка пальцев, и долго-долго едет вниз. В комнате, куда отводят Дэвида, есть все необходимое для жизни, но нет окон. — Придется потерпеть, — извиняется агент, когда говорит ему об этом, и Дэвид кивает, улыбаясь. Они так глубоко под землей, что окон быть и не могло. — Встреча сегодня отменена, доктор Дэвон, — говорит агент напоследок. — Пожалуйста, ожидайте назначения следующей. Дэвид вздрагивает. Дэвид спрашивает: — Почему? Агент не отводит глаза, но и не отвечает. — Вы с ума сошли! — кричит Дэвид. Агент молчит. — Вы сошли с ума, — шепчет Дэвид. Агент уходит. *** Дэвид, конечно же, не видит коллег в понедельник, потому что в понедельник ни их офиса, ни коллег — скорее всего — уже не существует. В понедельник доктор Дэвид Дэвон массирует грудь над сердцем, читает результаты последних исследований, смотрит прогнозные модели распространения радиации и краем уха слушает не щелканье часов (часы остались там), а новостную сводку, время от времени поглядывая на экран, где взрываются, обращаются в прах и пепел все новые и новые города. Даже очень-очень юным доктор Дэвид Дэвон никогда не боялся ядерной войны. Возможно — думает он теперь — это расплата. Дэвиду Дэвону семьдесят восемь уже, и он не знает сколько осталось, и вчера его знал весь мир, а сегодня — он не знает, сколько осталось от того мира. Дэвид Дэвон выбрал человечество, но — Дэвид Дэвон постукивает ручкой по столу, откидывается на спинку стула и на миг закрывает глаза — что есть это человечество? Теперь? Быть может — думает доктор Дэвон, возвращаясь к файлам и бумагам, — выбор изначально был иллюзорен. Быть может, одно без другого не существует. Может быть — нечего выбирать.