just trust me baby

Весеннее утро. Ливень. Капли, стучащие по деревянным оконным рамам создавали чувство умиротворения и полного желания валяться в кровати целую вечность. Однако, планам было не суждено сбыться, ибо Чонгуку теперь 18 лет, а значит—обязательные утренние занятия для конфирмующихся. Очередные скучные лекции, так ещё и с множеством незнакомых учащихся. —Блять,—простонав, парень встаёт с кровати, потирая сонные глаза и выругавшись ещё несколько раз у себя в мыслях идёт к старому дубовому шкафу. Белая рубашка, черные брюки и незаметная под рубашкой цепочка, с приятным холодом касающаяся кожи. Особых требований к внешнему виду здесь нет—ничего вызывающего, классическая одежда и натуральный цвет волос. Парень все ещё испытывал лёгкую сонливость, взъерошил свои волнистые волосы и направился на занятия. Волнения перед первой конфирмацией не было, было лишь нежелание и равнодушие. Зайдя в стандартную для этого места старую аудиторию—брюнет лишь окинул студентов холодным взглядом. Все были разных возрастов и учились на разных факультетах. Несравнимо с его четырьмя одногруппниками, учащимися на иконописи . Он сел рядом с каким-то пареньком, за четвертую парту, даже не переглядываясь с ним. Но а впрочем, зачем? Ведь он такой же, неспособный сказать лишнего, возможно запуганный и полностью пустой. Духовный наставник заговорил о библейской мифологии. Чон мало что из этого слушал и это казалось чем-то полностью бесполезным и незначительным . Он наблюдал за каплями дождя за окном и тихо вздыхал, утопая в собственных мыслях. Священник начал говорить о сотворении мира богом и цитировать строки из "Книги Бытия": "...В третий день творения отделилась вода от суши; вода скопилась в морях, озерах и реках, а на суше показались травы и деревья. В четвертый день на своде небесном показались солнце, луна и звёзды...." . Тут же его перебил юноша, сидящий спереди: —Но разве это логично?—Он легко и умело начал излагать свою точку зрения. Чон был поражен, что кто-то осмелился спорить с заветами, прописанными временем. Тот юноша продолжал говорить, он делал это спокойно, уверенно и монотонно. На огромное удивление его выслушали. В этой томной манере речи было что-то неистово притягательное, что-то аморальное, но тем не менее такое правдивое и непорочное. Чон ещё долго думал над словами и теориями того парня. Возникло желание завести диалог с этим человеком, ведь он казался чем-то далёким и таким непривычным для него. Тот парень был старше Чонгука, выше и, казалось, взрослее. Тёмно-каштановые волосы, черные глаза и его лицо, с преобладающими то ли мужскими, то ли женскими чертами завораживало и так и просилось на холст. Выкинуть этот образ из головы казалось чем-то нереальным, словно живописец увидел свою музу, но музу эту он не сможет написать никогда. Чонгук не знал его имени, поэтому прозвал просто "музой". А муза та училась на факультете социально-теологических наук, проще говоря—будущий учитель философии или социологии. Главной проблемой было то, что видеть он мог свою музу только раз в неделю—на занятиях для конфирмующихся. Во время следующего занятия их взгляды пересеклись. Младший почувствовал дрожь, ведь этот взгляд был до такой степени неясным и непроглядным, что хотелось заглянуть в самую глубь этих темных и пустынных глаз. После занятий чонгук опять ушел в свои мысли. Он сидел на старой лавке, опрокинув голову назад и был полностью углублен в свои раздумья. Тут же почувствовалось лёгкое касание к плечу и низкий голос за спиной: —По твоему лицу было ясно, что ты был не согласен наставником в истории о четвертом завете.—Его взгляд был такой же холодный и непонятный, было не ясно как он настроен и что он этим хочет сказать. —Нет, я, я согласен с ним, полностью.—Чон отвёл глаза и сжал челюсти. Ему правда редко было интересно то, что им приходилось учить, но он не отважился это сказать, ведь было некое чувство, какое-то давление. Старший точно заметил отторжение Чонгука. —Полностью? —Да, полностью,—стараясь звучать более уверенно произнес парень,—как тебя зовут? —Тэхен. Тэхен. Его музу зовут Тэхен. —Увидимся,—скоротечно произнес старший и удалился. Чонгук весь вечер думал над произошедшим и также долго не мог понять, что это вообще было. Что ему нужно? Что все это значит? Ничего было не ясно. Однако то, как его взгляд говорил, то давление—это была вспышка чувств, наполнивших болью и одновременно необыкновенной гордостью.