Квартирник для двоих

1. - Черт... С губ слетает почти неразборчивое ругательство. Спичка потухает до того, как кончик самокрутки должен был задымиться. Придется доставать из помятого коробка ещё одну. Со второй попытки наконец получается зажечь небольшую самодельную сигаретку. Он не боится, что его заметят за таким "ужасным" занятием. Курить недалеко от школы- привычное дело почти всех его сверстников. Наверное, каждый хоть раз да менял драгоценные шесть копеек с обедов на свёрток махорки. А заворачивать дешёвый табак в газету или же тетрадные листы- это уже дело личное. Так ведь со многих и спрашивали, куда, мол, шесть листов делось из тетрадки, а в ответ престыженное - скурил. И ему самому иной раз доставалось. Однако должны же были быть у школьника хоть какие-то повседневные радости в жизни, пускай даже такие примитивные. Вечереет. Молодой человек выдыхает дым и ежится. Осень в этом году мокрая. Промозглый ветерок умело проходился костлявыми пальцами по хребту, когда удается забраться под застиранную черную кофтейку. Улучшению настроения это, увы, не способствовало. Лишь усугубляло паршивость дня, делая его ещё более паршивым. А почему, собственно, паршивый? Такой характеристике этого дня послужило множество факторов. С самого утра все как-то не задалось. А потом усугубилось усталостью после уроков. Да, Маяковский устал, но выказывать этот факт был не намерен даже спящему на лавочке коту. Послышался шум приближающейся компании. Тоже старшеклассники после факультативов идут в местную "курилку". Вот и все, сейчас спокойствие островка за дворовым голубятником будет изгнано смехом и визгами. Так бывает всегда и будет снова. Вдруг взгляд Володи становится куда серьезнее. Он продолжает смотреть в одну точку, но теперь тревожнее и раздражительнее. Да, сюда идёт трио из Есенина, Мариенгофа и Шершеневича. И Его голос слышен Маяковскому яснее всех, как, впрочем, и всегда. - Опа! Какие люди! - ехидно, но без злобы в голосе говорит Вадим. Мариенгоф пожимает Володе руку, а Есенин в шутовской манере кланяется, хитро смотря из-под кудрей на товарища футуриста. Школьные объединения кружков разных литераторов, вопреки множеству слухов, неплохо ладили. Многое делалось на публике ради своеобразной "игры". Иногда заходило далековато, то есть за пределы сцены и споры разгорались лесными пожарами среди тайги общего литературного дела. - Святая троица отмучилась и явилась в местный храм. - мрачно ухмыляется Маяковскый. - Именно, мученик футуризма!- смеётся Сергей. Володя изгибает бровь, демонстрируя, что в его глазах эта реплика звучала крайне глупо. Но... Этот беззлобный смех снова царапает что-то внутри Владимира. Снова нужно мучительно подавлять в себе ЭТО. - Кстати, Маяк, у тебя не будет лишней "церковной свечки"? - снова обращается голубоглазый. Сразу смекнув, Маяковский достает обветренными руками из кармана самокрутку и протягивает Есенину. Тот берет, еле касаясь своими тоже холодными пальцами володиных. (Да, Владимир только недавно начал переставать испытывать шок, недоумение и страх от эмоций после крайне редких и случайных касаний с Есениным.) И в этот раз внутренне его опять словно передёргивает. Маяковский закуривает во второй раз. Троица стоит в двух шагах от лавочки, о чем-то увлеченно и весело болтает. Маяк не слушает. Только пыхтит вонючим дымом и пытается ни о чем не думать. Докурив, молча встаёт и уходит. Не попрощавшись и не взглянув в имажинистскую сторону. 2. Дома вкусно пахнет привычным скудным ужином. Вечер четверга. Привычные вопросы от мамы о школе, о новостях. После ужина- уроки. А после уроков- мучительное и долгое наступление ночи. Радиола хрепит знакомой песней. Свет потушен, горит лишь настольная лампа. Володя думал, что закончит одно из стихотворений, но в какой-то момент карандаш непроизвольно начал выводить есенинский черты на полях черновика. Твою мать, снова! Хватит, хватит, хватит! Он выключает лампу и радиолу. Надо остыть. Окно, сигарета, спички. На долю секунды становится легче. Сейчас он и не вспомнит когда это началось. Сначала это были лишь эмоции, бьющиеся где-то в висках и отдающиеся в кончики грубых пальцев. Так было каждый раз после довольно частых перепалок в средних классах с Есениным. Потом они стали перерастать в дрожащее, колеблющееся чувство. А так как рассказать было некому, все это лилось на бумагу тяжёлыми, неравномерными, гнетущим сгустками. А сейчас... Отторжения это уже не вызывало. Раньше, стоило допустить одну лишь мысль о подобном, и все сознание в ту же секунду старалось отогнать факты. Он это знал. Знал, но все ещё надеялся убежать от себя. Хотя понимал, что дело заведомо провальное. И только недавно Маяковский всё-таки признался себе: он по уши влюблен в голубоглазого, светловолосого, вредного пастушка, идиота, бунтаря и лирика. Одним словом- в Есенина. Никакой речи о признании в этом кому-либо из окружающих не было. Это позор. Это ненормально. Он- честный комсомолец, будущий уважаемый человек. Ничего подобного к юношам он раньше не испытывал, но злые шутки жизни решили все за него. Но Володя сильный, он справится с этим, по иному и быть не может. Однако дымка, застелающая медленно глаза, заставляет Маяковского сомневаться в своей стойкости. Уже в который раз. Так хочется, чтобы эта несчастная пара соленых капель, была вызвана едким табачным дымом. Жаль, что это не так. Маяк немного заворачивает рукава домашней застиранной кофточки, что пахнет хозяйственным мылом. Окурок оставляет свою печать чуть дальше от запястья. Пепельцу давно заменили руки. Слишком много заживших круглых шрамов, слишком много свежих краснеющий кругляшей. Завтра новый ожог будет натерт накрахмаленной рубашкой. Будет больно, но может такими темпами он повторит судьбу отца, занеся себе какую-нибудь дрянь в свеженькую ранку. Тогда, все будут думать, что причиной смерти стала одна зараза, а не две, главная из которых даже не будет догадываться об этом. 3. В горле противно царапалось, в голове гудело, глаза не хотели открываться. Малейшая попытка встать со скрипучей кровати пресекалась массивным одеялом, которое сегодня особенно усердно старалось запутать в своих складках несчастного юношу. Так хотелось остаться дома, никуда- никуда не ходить. За картонной стенкой бодрый голос Лаврова, относительно нового ведущего ежеутренней гимнастики скомандовал последнее:"Переходите к водным процедурам! Всего доброго!" А затем радиола с хрипотцой запела приевшийся, но все же приятный и незатейливый марш. Все это говорило лишь о том, что помимо чрезвычайно тонких межквартирных перегородок, Володя имел пунктуальных и педантичных соседей, которые не позволили бы себе такой наглости, как пропуск утренней зарядки. Все до одури обыденно и привычно. Терпкий чай, холодная вода из ржавого краника, выглаженные брюки и рубашка, неизменное красное пятнышко в виде комсомольского значка на угрюмом школьном костюме, поцелуй мамы в щеку. Так, табак на месте, спички тоже. Карандаш в кармане, маленький блокнотик во внутреннем кармане пиджака. Получается, можно и выдвигаться. Морозно сегодня. Темно и сыро. Осень решила, что в этом году она не хочет поблескивать золотом на солнце и разливаться в теплых сладковато- гниющих запахах травы и листьев. А ведь в прошлом году было совсем по-другому. Тогда Володя в первый раз искренне улыбнулся тому, как Толя толкнул Есенина в кучу листьев. А последний, в свою очередь, расхохотался и началась дружеская драка прямо на газоне школьного двора. В тот день было много мелких деталей. Были пыльные лаковые туфли Мариенгофа. Была ругань дворника и смех одноклассников. Были потерянные где-то в траве тетради, выпавшие из портфелей. Были листья в спутанных есенинских волосах и немного нездоровый румянец на разгоряченных щеках. А ещё была первая бессонная ночь Маяковского, после смерти отца. И осознание.