Нам не понять друг друга

      Сжавшись, словно под ворот куртки мне залетал противный и скользящий осенний ветер, я суетливо спешил к своему дому. Меня гнал людской смех — не озвученный там, в университете, но я ясно видел его в глазах зрителей, пока меня распекал преподаватель из-за неверно выполненного списка литературы.       Мне было также стыдно, потому что в попытке поддержать беседу я не оценил в должной степени сказанное и обидел девушку, на что она мне и указала. Сколько взглядов прощупало меня, пока она, взметнув волосы, удалялась. А ведь я всего лишь хотел сделать комплимент ее вкусу в выборе имени для ребенка, которое она выбирала с парнем. Она решила, что я обозвал ее шалавой, указав на то, что имя и фамилия будущего ребенка звучит, как у известного писателя. Как это вообще можно было связать?!       В подъезде я чуть не снес почтовые ящики, потому что со мной внезапно поздоровалась соседка, а я, пребывая в своих мыслях, испугался и отскочил. Женщина зыркнула подозрительно, явно решила, что я пьян, поэтому я тут же поспешно и четко ответил:       — Добрый день! — голос фальшиво по-девичьи взлетел. — Погода сегодня неплохая, — я думал, что улыбаюсь искренне, как отрабатывал перед зеркалом вечерами, но недоверчивый взгляд соседки потянул губы вниз.       Быстро, как уличенный за преступлением я прошмыгнул в квартиру. Судорожно, быстро я стянул с себя куртку и, не разуваясь, бросился в глубину квартиры. Руки дрожали, в груди кипело давно знакомое ощущение. Я дернул ручку ящика стола, словно назло мне, он заел и открылся только со второго раза. Обычно он лежал на самом верху аккуратной стопки тетрадей и учебников, но сейчас я очень долго и хаотично рылся в вещах, чтобы обнаружить его на дне.       Я хватаю канцелярский нож и одной рукой стягиваю толстовку. Поворачиваю взгляд на левое плечо — нет, там слишком много шрамов, не симметрично, заметно. Еще и предыдущая царапина не успела поблекнуть. Значит в этот раз на правом, туда сложнее. Лезвие аккуратно пристраивается к бледной коже, я делаю выдох и резко провожу по плечу. Жду пару секунд и убеждаюсь, что кровь выступила. Прикладываю буквально на пять миллиметров ниже нож снова и вновь резко провожу одним движением. Это тревожное чувство требует, чтобы я сделал еще порез, но я вижу — последний вышел глубоким, значит боль будет сильнее и дольше длиться.       Я опускаюсь тут же около стола на пол и завороженно смотрю, как кровь заполняет две борозды. Нож выскальзывает из рук. Монстр в груди успокаивается с каждой секундой, наслаждаясь болью, она ему больше нравится, чем мои мысли, и в этом я с ним солидарен. Сильное физическое страдание успешно закрывает более слабое физическое страдание: с отрубленной ногой ты не будешь переживать о синяке на другой ноге. Но мало кто решается подтвердить для себя, что физическое прекрасно закрывает внутренние тревоги и чувство вины.       — Ненавижу себя… — только дома этот зверь может выдохнуть эту фразу моими губами в полный голос.       Сначала у меня была только эта фраза, потом по градации появились еще «убейте меня» и «я убью себя». Конечно, я не хотел ни того, ни другого. Просто почему-то казалось, что так моя проблема решится, я искуплю вину перед другим человеком, мне становилось легче после этого. Первое время эти слова вырывались у меня дома, и я вздрагивал, через пару секунд осознавая их смысл, однако вскоре шепотом они стали пробираться и на улицу, и в университет, и в магазин всякий раз, когда до ножа было далеко или чувство вины или неловкости было не столь сильным для этого крайнего средства. Обычно я тут же зажимал себе рот рукой и нервно оглядывался в страхе, что кто-нибудь случайно услышал это, но мне пока везло.       Справа около балкона послышалась возня. Я вздрогнул и вскочил. Все во мне похолодело от ужаса, из-за чего порезы на плече стали гореть еще жарче. На подоконнике сжался незнакомый парень. Грязные и сальные куртка и темные волосы, а еще не сходящая с лица наглая усмешка, говорящая: «ну и что ты мне сделаешь?» — которая не вязалась с ошарашенными глазами.       — Ты кто? — я понял, что так торопился к заветному канцелярскому ножу, что оставил сумку с телефоном у входа. Полицию не вызвать.       — Пиздец в пальто.       Он спрыгнул с подоконника и, обойдя меня по очень большой дуге, подошел к кровати. Из его карманов на одеяло перекочевали мои часы, кольцо и почему-то булка, которую я вчера купил.       — Хотел тебя обокрасть, но тебя, видимо, и жизнь, и здравый смысл уже изрядно обокрали.       Он повернулся в пол оборота ко мне и, сквозя недоверием, сказал:       — Я думал, что ты еще при мне откинешься и неприятности на меня навлечешь. Небольшая сделка: ты не говоришь обо мне, я — о твоем идиотизме.       — Ты кто? — почему мне так важно это было? И при этом мне стало тяжело, потому что я понял, что он теперь считает меня еще большим идиотом.       — Ага, давай я тебе еще скажу адрес. Или тебе интереснее, где у меня ножи лежат?       Он, не оглядываясь, быстро двинулся к выходу. Я отчетливо услышал, как он находу отчетливо обозвал меня психом. Хлопнула дверь. Я снова рухнул на пол.       Какой кошмар.