Please stop this nightmare I have every night

На этот раз Субин был рад проснуться рано. Волнение вырвало его из лап кошмара. Во сне он стоял один на площади, глядя на сцену, когда вот-вот должна была начаться Жатва. Рядом с ним было море девушек, но он был единственным парнем. Это значило, что на единственном клочке бумаги в стеклянном шаре напротив него было написано его имя. Он собирался участвовать в Голодных играх. Он собирался умереть. Его начало сильно трясти, и ноги подкосились под ним. Миротворцы схватили его, их хватка причиняла боль и они тащили его, уводя от всего, что он когда-либо знал… И вдруг он услышал громкий шорох через всю комнату, пронзивший кошмар. На мгновение он не мог открыть глаза. Его парализовала мысль, что если он откроет глаза, то снова окажется на той площади, одинокий и уязвимый. Но затем он услышал громкий смех Бомгю и понял, что он в безопасности. Он открыл глаза и оглядел свою комнату. Он был дома, Жатвы еще не было, и он не собирался участвовать в Голодных играх. Все будет хорошо. Все в порядке. Кроме Бомгю, которого он собирался убить за то, что он вторгся в его комнату в такой час. — Убирайся, — заскулил Субин, прежде чем снова плюхнуться на подушку. – Мама сказала разбудить тебя. Поэтому, проснись! - Бомгю вытащил подушку из-под головы Субина и ударил его ею. – Кроме того, мой дорогой брат, — он моргнул глазами с выражением фальшивой невинности, — я здесь, чтобы одолжить одну из твоих рубашек на сегодня. – Зачем? — спросил Субин, вытирая заспанные глаза. – Ну, я собирался надеть одну из своих рубашек, но мама сказала, что они слишком мятые, чтобы надевать их на Жатву, а ты все свои рубашки гладишь, так что я украду одну. Было слишком рано чтобы спорить с братом об этом. Кроме того, на одну белую рубашку меньше среди сотен? — Хорошо, но если ты испачкаешь ее, не трудись возвращать ее мне. И она будет тебе великовата, так что не забудь ее заправить. Бомгю схватил рубашку и вышел из комнаты. Субин собирался снова заснуть, но вспомнил свой сон и передумал. Он не хотел возвращаться в то место. Поэтому, он вылез из постели, отправился в ванную и почистил зубы, прежде чем отправиться на кухню. Его папа уже жарил яйца, а мама готовилась. В обычные дни они уже были бы на работе, но поскольку сегодня был «особенный» день, у всех был выходной. Когда он сел, отец поставил перед ним тарелку. У Субина, конечно, не было аппетита, но он все равно заставлял себя есть. Бомгю скользнул на сиденье рядом с ним, держа в руке собственную тарелку с яйцами. — Ты еще не ел? — спросил Субин. Было непохоже на то, чтобы Бомгю делал что-либо, кроме как бежать прямо на кухню после того, как проснулся. – До этого я слишком нервничал, чтобы есть, но теперь я слишком голоден, чтобы волноваться. Их отец вышел из кухни, чтобы дать мальчикам возможность уединиться. – Как ты себя чувствуешь? Только честно? Субин вздохнул, глухо, апатично. – Я боюсь. Если бы это был я, то это был бы этот год. И я не… я бы не выжил. – Эй! Не говори так! Ты умеешь махать топором лучше, чем кто-либо, кого я когда-либо видел! Покажи им, из чего сделан Дистрикт 7! – Бомгю мягко ударил его по руке. Субин всегда был благодарен за Бомгю, но не больше, чем в этот момент. Хотя между ними была разница в год, он всегда чувствовал, что они больше похожи на близнецов. Они всегда учились в одном классе, потому что их родители задержали Субина на год, чтобы он был с Бомгю. Он был застенчивым ребенком, и они беспокоились, что он не заведет друзей. В конце концов, он перерос свою застенчивость, но к тому времени было уже слишком поздно переводить Субина на год выше. Бомгю был личным чирлидером Субина. Субин даже не возражал, что слова Бомгю были неправдой, он просто был счастлив услышать какое-то заверение. Они оба знали, что Субин был одним из самых неуклюжих рабочих в дистрикте, так как никогда не улучшал свои навыки с тех пор, как впервые начал изучать их в 10 лет. Даже с лучшим топором во всем Панеме у него все равно не было шансов в Голодных играх. – А ты? Как ты себя чувствуешь? – Субин искренне хотел знать, но также хотел отвлечь внимание от себя. – Ну, очевидно, я нервничаю. Я был бы глуп, если бы не был. Это может быть любой из нас, но это не значит, что так и будет, понимаешь? И, как я это вижу, через год и день я покончу с этим навсегда. Знаешь, я думал, ты будешь более взволнован. – Почему я должен быть взволнован? – Это твоя последняя Жатва. После сегодняшнего дня тебе больше никогда не придется проходить через это. Они оба проигнорировали слова, которые он не сказал. Но Субин никогда раньше не думал об этом так. Если бы он смог пережить эту последнюю Жатву, ему больше никогда не пришлось бы страдать от этого. Он будет в безопасности. Он будет свободен. Субин начал обдумывать это. Ему никогда не нравилась математика, но как только он начал считать в голове, ему стало лучше. Его имя было там всего несколько раз. Его семья ни в коем случае не была богата, но у них было достаточно, чтобы им не нужно было вписывать его имя лишний раз для получения дополнительных пайков. И в их дистрикте были сотни других мальчиков, которые нуждались в дополнительной еде. Шансы могут быть на его стороне. Субин посмотрел вниз, обдумывая свой ответ, и его взгляд остановился на маленьком изображении на столе. Бомгю проследил за его взглядом и провел рукой по маленькой гравюре. – Я помню, как мы вырезали это, — сказал Бомгю. Резьба представляла собой небольшое дерево, навсегда выгравированное на столе, который, как и большая часть остального дома, был деревянным. Плюсы жизни в лесопилке. Но это было не просто дерево. Если внимательно посмотреть на ветки, то можно увидеть, что они образуют буквы «S» и «B». Они вырезали его в день самой первой Жатвы Субина. Дерево, чтобы напомнить ему, откуда он родом, и буквы, чтобы он знал, за что борется. На всякий случай. — Думаю, это наш талисман на удачу. Субин задумался об этих словах. Это защищало не только его, но их обоих на протяжении многих лет. Он предположил, что, возможно, им еще повезет. Эта мысль, эта искра надежды пронеслась через него сквозь утренние грязные дела. Каждая утомительная часть его утренней рутины сегодня казалась еще более утомительной. Он либо хотел, чтобы время двигалось быстрее, унося его к концу дня, когда все это испытание закончилось, либо двигалось назад, унося его подальше от Жатвы. Меньше всего ему хотелось, чтобы время остановилось, оставив его в этой яме предвкушения и страха. Он торопился, собираясь, надеясь, что это продвинет время вперед. Он отказался от своей обычной белой рубашки, хотя бы потому, что Бомгю уже одолжил одну и не хотел, чтобы они совпадали. Он потянулся за более повседневной рубашкой с длинными рукавами, когда его мама вошла в его комнату. Она поморщилась. – Серьёзно? На День Жатвы? Субин вздохнул и схватил темно-синий свитер. Его всегда раздражало то, как его родители ведут себя каждый год в этот день. Они были достаточно молоды, чтобы еще помнить свои собственные Жатвы, но достаточно взрослыми, чтобы думать, что быть избранными для участия в играх — это «честь». Субин не был уверен, что когда-нибудь станет достаточно взрослым, чтобы думать так. Он и Бомгю вышли из своих комнат одновременно, Бомгю выглядел на удивление хорошо в рубашке Субина. Она вообще не выглядела большой на нем. Если бы Субин не знал, он мог бы предположить, что это рубашка Бомгю. Они стояли рядышком перед зеркалом, внося последние поправки. Субин заметил прядь волос, торчащую на затылке Бомгю, и пригладил ее. Бомгю благодарно кивнул ему и осмотрел голову Субина в поисках выбившихся волос. Мать подошла их осмотреть. – Мои красивые мальчики! – Она лизнула большой палец и смахнула им кусочек яйца с верхней губы Субина. – Ну вот. Хорошо! Время фото! Они собрались перед камином, как делали это каждый год, и изобразили фальшивые улыбки. Субин всегда считал эту традицию болезненной, но согласился с ней, чтобы их мать оставалась в здравом уме. Прежде чем они ушли, Субин наблюдал, как Бомгю остановился и навис над кухонным столом. Он провел пальцем по их резьбе на удачу. Как только он ушел, Субин скопировал его действие, запоминая прорезы, пока не смог почувствовать гладкую поверхность ветвей, даже не касаясь стола. Он запомнил весь свой дом и не хотел упустить ни одной детали, даже этой маленькой эмблемы. На всякий случай. Примерно через 45 минут они прибыли на площадь, где проходила Жатва. Дистрикт 7 был одним из самых больших дистриктов Панема, поскольку им требовалось много земли для выращивания деревьев, чтобы поддерживать лесную промышленность страны. Это сделало дистрикт довольно рассредоточенным, что сделало транспортировку одновременно и проблемой, и роскошью, если вы могли себе это позволить. Но сегодня каждый может себе это позволить. Капитолий не собирался позволять кому-либо пропускать Жатву. Субин подумал, что если у них есть ресурсы, чтобы перевезти всех в День Жатвы, у них должны быть ресурсы, чтобы сделать это и в любой другой день. Площадь уже кишела людьми, когда они прибыли. Девочки и мальчики, одетые в свои самые красивые одежды и у всех была разная степень страха и волнения на лицах. Субин и Бомгю попрощались со своими родителями и пошли регистрироваться. Миротворцы задали им ряд вопросов, а затем укололи им пальцы, чтобы взять образец их крови. Субин засунул палец в рот, чтобы остановить кровотечение, и скривился от горячего, острого вкуса собственной крови. Бомгю быстро обнял его, прежде чем они разделились на свои возрастные группы. Субина, одного из самых старших среди парней Жатвы, оттеснили в самый конец. Бомгю был в следующей возрастной группе, и Субин мог видеть его стоящим всего в нескольких рядах от него. Как только все заняли свои места, вышел Джексон Бабл, представитель Капитолия, назначенный в их дистрикт. Он выглядел нелепо, с облаком оранжевых волос на макушке и в одежде, полной ярких цветов, которая выделялась среди всех присутствующих. Но это заставляло людей выпрямиться и смотреть на него, как только он появился в поле зрения. Когда церемония официально началась, энергия толпы стала почти осязаемой. С этого момента Субин мог сказать, что эта Жатва отличалась от всех тех, что он испытал ранее. Все были более взволнованными, более счастливыми в некотором роде. Мальчик рядом с ним едва мог стоять на месте, пока на большом экране показывали одно и то же видео об Играх, которое они смотрели каждый год, служащее напоминанием о восстании. У Субина было ощущение, что никто не обращает на него внимания. Все они разговаривали, шептались друг с другом так, что это звучало как жужжание в ушах Субина. Даже Джексон, казалось, заметил пыл и точно знал, чего хотят люди. — Мне его вывести? — спросил Джексон. Толпа ликовала, как будто они пришли сюда ради этого. – Хорошо, народ. Вы наблюдали за его соревнованиями в прошлом году, вы болели за него, плакали вместе с ним и всем дистриктом радовались его победе. И вот он снова здесь, победитель 66-х Ежегодных Голодных игр, Чхве Ёнджун! И вот вышел он. Причина, по которой толпа была полна ошибочной надежды. Все думали, что они могут быть такими, как он. Все хотели быть похожими на него. Они думали: «Ну, если он может победить, то и я смогу!» Впервые в жизни Субина у Дистрикта 7 был победитель, и теперь люди выстраивались в очередь, чтобы стать следующим. Толпа взорвалась, когда вышел Ёнджун. Он выглядел иначе, чем в прошлом году. Несмотря ни на что, Субин по-прежнему смотрел Голодные игры каждый год, как и все остальные. Он наблюдал почти за каждым моментом победной игры Ёнджуна. Весь дистрикт замер, когда казалось, что у них действительно может быть победитель. Как только Ёнджун попал в топ-6, школы начали закрываться, а рабочих отправили домой пораньше, чтобы у всех был шанс стать свидетелями его триумфа. Но после его победы, после празднования на улице, его шумного возвращения домой и победного тура, жители Дистрикта 7 очень редко видели Чхве Ёнджуна. Казалось, после победы он стал более замкнутым, чем наоборот, как большинство победителей. С тех пор, как Субин в последний раз видел Ёнджуна, он выглядел более здоровым. Казалось, он прибавил в весе, который потерял в играх. И теперь его волосы были голубыми. Краска для волос была роскошью в дистрикте, которую он теперь мог себе позволить с его заработком. Было в нем и еще кое-что необычное. Это было не изменение его внешности, а какое-то почти незаметное изменение в том, как он держал себя. Оно исчезло так быстро, что Субин был уверен, что ему это показалось. Чхве Ёнджун подошел к микрофону, чтобы сказать несколько слов. – Всего год назад я стоял именно там, где вы сейчас находитесь. Теперь я здесь, и моя жизнь изменилась, — он глубоко вздохнул, — к лучшему. Игры будут самым трудным из того, что вы когда-либо делали, но и самым полезным. Это действительно помогло мне понять, кто я, и я всегда буду благодарен за это. Субину не нужно было убивать 23 человека, чтобы понять, кто он такой, большое спасибо. – Кто бы ни был выбран сегодня, — продолжил Ёнджун, — я с нетерпением жду встречи и вашего обучения, и пусть удача всегда будет с вами! Джексон заменил Ёнджуна у микрофона: – Я не думаю, что сам мог бы сказать это лучше! С этого и начнем! Как всегда, дамы вперед! Джексон подошел к первой чаше и достал имя. Субин не слушал. Все, что он мог слышать, это громкий рев в ушах. Он смотрел, как на сцену вывели девушку со смесью шока и замешательства на лице. Казалось, что слов Чхве Ёнджуна было недостаточно, чтобы подавить ее страх. Как только она оказалась на сцене, Джексон подошел ко второй чаше и вытащил клочок бумаги, который мог разрушить его жизнь. «Чхве Бомгю» Первой эмоцией, которую почувствовал Субин, было облегчение. Но затем он обработал имя. Понял, кто это был. Он наблюдал, как Бомгю вышел из толпы, двигаясь из своего ряда вперед. Его брат обернулся, чтобы посмотреть на него, и Субин сломался. Он должен был что-то сделать. Он был старшим братом, он должен был защищать его. Его рот сформировал слова, и он мог бы поклясться, что сказал: «Я доброволец!» но звук не вышел. Как будто его горло было набито ватой, а ноги прибиты к земле. Его инстинкт самосохранения сработал, удерживая его на месте, даже когда он отчаянно хотел пожертвовать собой ради своего брата. А теперь было слишком поздно. Бомгю уже был на сцене, изображая улыбку для публики. Субин мог видеть сквозь эту улыбку, хоть и не хотел. Он слишком поздно понял, что это было хуже любого кошмара, который он мог придумать. Потому что даже в самых темных уголках своего воображения Бомгю был в безопасности. Он должен был всегда быть в безопасности.