Неразделимые

      Олег скользит взглядом вдоль начищенных поверхностей кухни, тихо фыркает себе под нос, беззлобно и отчасти одобрительно — Серёжа снова выбрал хоромы. Со вкусом, с учётом всех удобств, без неоправданных, лишних деталей. Но хоромы.       Их детсадовские комнаты (облезлая штукатурка и неровные матрасы в кроватях с разрисованными спинками, советские лакированные комоды и неаккуратно сложенные потрепанные тетради внутри них) стали далёким воспоминанием, так контрастирующим с тем, что он видит сейчас. Олег слегка ёжится, немного невпопад постепенно появляющейся полуулыбке. Серёжа тогда был таким же беспокойным, как сейчас. Беспокойным и нервным. Сложно представить, через что он проходит сейчас.       Шкварчание еды на антипригарной сковородке забивается в мысли, и ему приходится оторваться от рассматривания интерьера. Олег переворачивает кусочки подрумянивающегося тунца, с довольством замечая, что рыба почти готова. Как и овощи — проверяет соседнюю кастрюлю.       За столом до сих пор никого нет, хотя он звал. Тихий вздох и щелчки выключаемых конфорок. — Серёж!       Снова тишина и затем копошение. Ладно. Разумовский ещё не в том состоянии, чтобы быстро вылезать из своей головы, из вечно поглощающих его мыслей — Олег с лёгкой укоризной качает головой и, посмотрев на проход в кухню ещё минуту, бросает полотенце на столешницу, забирает тарелку с только снятой едой и кружку сладкого чая, отправляется в одну из комнат.       Он стучится в дверь носком ботинка, хотя заходил буквально десять минут назад. Ему думается правильным ценить личное пространство рядом с тем, кому его только недавно вернули. Особенно если этот кто-то — Серёжа Разумовский. — Открой, я с тарелкой и кружкой, — спокойно просит он, чуть склонив голову к щёлке между дверью и стеной.       За дверью наконец слышится тихий шорох и шлепанье босых ног по полу. Сергей нажимает ладонь на ручку и отходит, не дожидаясь, пока дверь откроется. Он возвращается обратно в кресло, забирается на него с ногами, поджимает одну под себя. По привычке обхватывает себя руками. После психушки ему теперь всегда холодно. Даже если одет тепло. Даже если он в хорошо отапливаемой комнате с искусственным камином.       Он снова остался один. Они забрали у него даже Птицу. Он отказывался пить лекарства, и его накачивали препараты через капельницы. И Птица исчезла. Злобный шепот на ухо одним утром просто прекратился. Сначала Разумовский обрадовался. Минут на десять. А потом пришло осознание тотального одиночества. Как в детстве, когда он был абсолютно никому не нужен. История циклична. Все возвращается на круги свои. Вот и он стал никому не нужным, запрятанным в психушку на окраине Питера.       Пока не появился Олег. Миллиардер бросил косой взгляд на друга. Сергей до сих пор не мог поверить, что Олег действительно жив. Что это не очередная проделка его разума. Хотя Волков казался вполне реальным. Как всегда заботливым, защищающим. Таким, как хотелось бы Сереже. Таким, как хотелось бы… Таким же был и Темный. До поры. После всего произошедшего он уже не доверял тому, что видел и чувствовал.       Олег смеряет друга взглядом, пока подходит ближе к столу. В глазах у него спокойное любопытство, за которым он умело прячет осторожность и беспокойство. Недоверчивость скользит в каждом рваном движении и в том самом косом взгляде. Волков не принимает на себя, но укол вины снова достаёт его сквозь кажущиеся рациональными мысли. — Она без костей.       Его голос над головой Серёжи звучит тихо и вкрадчиво, несколько вибрирует хрипотцой. Олег прочищает горло, подтягивая поближе к себе один из пуфиков у дивана, медленно присаживается на него. — Если ты не против, я хотел поговорить. Обо всём, наверное.       Волков внимательно смотрит в чужое лицо, ожидая найти там пока ещё не озвученный ответ. В эти несколько секунд Олег успевает понять, на сколько же сильно Серёжа изменился. В частности, изменился там, в этой треклятой психушке, среди этих больных на всю головой уродов-врачей. Волков невольно сводит брови к переносице, пару раз перебирает пальцы, секундно желая перекусить им всем шеи. Но нет. Не сейчас. Сейчас им нужно поговорить. Ему нужно объясниться.       Уголки губ дергаются, рыжий коротко улыбается. Олег (ему хочется верить, что это настоящий Олег) все также любит готовить. И все еще помнит его предпочтения в еде. — С-спасибо.       Сергей тоже прокашливается, но по иной причине. От долгого, тоскливого молчания он боялся, что забыл, как говорить, как шевелить губами, двигать челюстью. Забыл как жить.       Он осторожно берет вилку, ковыряется в рыбе, наконец нанизывает маленький кусочек и отправляет в рот. Вкусно. Олег любил добавлять в еду какие-то лишь ему известные приправы, каждый раз новыми, но неизменным оставалось его мастерство.       Поговорить. Разумовский проглатывает кусок, поджимает губы, снова ковыряется вилкой в блюде. Плечи напряженно сгорбились. — Я думал… Думал, что уже никогда тебя не увижу.       Известия о смерти Олега все еще были довольно серьезным триггером, и он не нашел в себе силах произнести это вслух. — Прости меня.       Звучит неожиданно горько в сравнении с его спокойным секунду назад тоном. Олег поджимает губы, водит взглядом по комнате, в попытке найти нужные слова. — Я встрял в неприятности, грозившие мне жизнью, так что пришлось действовать радикально. Я и сам не ожидал, что скоро увижусь с тобой, хотя и очень хотелось.       Сергей ёжится, сводит плечи и горбится, хотя тут достаточно тепло. Конечно, это классическое его состояние после стресса, но им какое-то время пришлось ехать в плохо обогреваемой машине, мокрыми из-за ливня, потом бежать до самолёта. И без того ослабленный, Разумовский вполне мог серьезно простыть.       Осторожное движение навстречу, пока очередной кусочек рыбы нанизывается на зубчики вилки — Олег тянет тыльную сторону пальцев к чужому лбу, параллельно смахивая рыжую челку в сторону.       Разумовский вздрагивает, роняет вилку и вскакивает на ноги. Его пошатывает от слабости, но сейчас его это мало волнует. Сначала произнесенные Волковым слова, снова это проклятое «радикально», а потом это заботливое прикосновение. Нервы уже не выдерживают. — Неприятности? Да ты хоть знаешь, что тут было, пока тебя не было? Там было. Не важно!       Сергей размахивает руками, все нервное напряжение выплескивается наружу. — Я один остался, понимаешь ты? Опять один! Олег, я пытался сам, я хотел сделать как лучше. Я… Я хотел как ты быть, понимаешь? Помогать другим и свои проблемы решать. Сам! А потом он… я…       Беганье по комнате прекращается. Сергей останавливается, нервно кусает губы. — Я не справился, Олег.       Олег и сам слегка дёргается, но затем спокойно встаёт с места. Поначалу машинально тянет руки к пошатнувшемуся Серёже, потом медленно убирает их, позволяя тому самостоятельно вернуть равновесие.       Эмоции захлёстывают Разумовского, сорванный голос и слова об одиночестве отдаются в голове Олега чувством колкой вины и злобой на тех, кто позволил себе сделать Разумовскому больно. Злобой на себя. — Серёж, — Олег делает шаг в его сторону, когда тот затихает.       Потом второй и третий. Снова осторожное движение навстречу, снова попытка сблизиться спустя годы. Хотя бы словами и тихим голосом, спокойным и уверенным тоном. — Я знаю, что было. Слушай, я ведь не оставил бы тебя, если бы не был в тебе уверен.       Взгляд в чужие глаза даётся ему нелегко, ведь он знает, что для Серёжи это всё равно, что взять за руку. Но Олег пытается — чуть сводит брови и горько улыбается в ответ на чужие слова. — Да, я волновался, но знал, что тебе хватит сил справиться, и ты справился. Ты построил себя сам, нашёл смелость и дерзость работать наравне с теми, кто заставляет на передовой одних людей убивать других. Говорил с ними, вёл дела, заключал рисковые сделки.       В этот раз он тянет руки к чужим плечам медленно, как бы спрашивая разрешения. При этом Олег уже не разрывает зрительный контакт, лишь слегка кивает. — Но сейчас ты сам не свой. Я хочу помочь теперь, когда тебе это действительно нужно.       Олег ласково зовет его по имени. Разумовский подавляет громкий вздох одновременно облегчения и боли. Его так никто не называл уже очень давно. Так… заботливо. Он медленно поднимает глаза на друга. Олег, как всегда, уверен и спокоен. Он знает, как его утешить, знает, как решить сложную ситуацию. Когда они вдвоем, всё становится легче. — Я больше не хочу быть один.       Сергей нервно усмехается от того, как капризно и по-детски звучит эта фраза. А что еще он должен был сказать? «Олег, помоги мне, я не знаю, кто я и что мне теперь делать»? «Обними меня, ведь только так я смогу почувствовать себя в безопасности»?       В груди болезненно тянет. Сережа смотрит на мозолистые, огрубевшие от службы на Ближнем Востоке руки, и понимает, что хочешь ощутить их прикосновение. Хочет взять друга за руку, убедиться, что он действительно здесь, рядом с ним. Хочет, чтобы тот обнял его, закрыл собой от всего этого ужасного мира. Хочет, но по-прежнему не может признаться в этом.       Разумовский к любому контакту с другими людьми всегда относился настороженно. Людям он не доверял, как плохим, так и хорошим. Чем известнее он становился, тем сложнее становилось терпеть вмешательства в личное пространство. Он избегал этого как мог, но даже мимолетное похлопывание по плечу было для него неприятным. Но хуже всего были рукопожатия. Какой придурок посчитал это самой удобной формой официального приветствия? Каждый раз, когда чужие ладони соприкасались с его правой рукой, Сергей чувствовал непередаваемую смесь отвращения и растерянности. Для него любое прикосновение было чем-то очень личным, доверительным. А взять другого человека за руку было для него равносильно поцелую. Тогда в казино, ему пришлось пожать протянутую руку этого мудака Грома, только для того, чтобы всего на пару дней отсрочить свою поимку.       Но Олег — не Гром. И Олег не чужой ему. Разумовский делает шаг вперед, навстречу его рукам, надеясь, что когда-нибудь ему хватит мужества сказать о том, чего бы ему хотелось, вслух. Хотя с Волковым это и не нужно. Он всегда понимал друга без слов. Бывало, просто посмотрит на тебя, и сразу спокойно становится, тепло. Потому что ты уже не один.       Этот взгляд. Волков выдыхает, когда Серёжа поднимает свои глаза. Только сейчас до него доходит. По-настоящему доходит тот факт, что его друг, его самый дорогой человек — перед ним. Серёжа Разумовский, которого больше полугода держали в больнице, пичкали всякой дрянью и издевались. Почти как тогда, в детдоме.       И он не был рядом. Не был рядом с ним.       Его руки осторожно пододвигают Серёжу ближе. Достаточно, чтобы поделиться теплом и уверенностью сильных рук, но не слишком крепко, не лишая пространства. Ещё один выдох, постепенный, полный, где-то над чужим плечом. — Я помню, как мы обнимались перед моим отъездом, — Олег издаёт тихий смешок.       Его пальцы слегка сжимают рубашку на чужом теле, одна из ладоней тянется к рыжей макушке и треплет локоны. Он вспоминает войну, вспоминает пыльные стены, жестоко палящее солнце, испуганные и озлобленные лица. Эти воспоминания создают разительный контраст между образами прошлого и ощущением настоящего — притрушенного, но теплого и близкого настоящего. — Я буду рядом столько, сколько тебе нужно. Ты в безопасности — мои люди охраняют периметр. Тебе ничего не грозит.       Волков снова убирает чёлку с чужого лица и касается пальцами лба. — А ещё мне кажется, что ты простыл. У тебя немного горячий лоб. Как ты себя чувствуешь? Физически. Мышцы болят? Голова?       Его выражение приобретает свою привычную серьезность, спокойствие и собранность. Тихий голос над ухом действует успокаивающе. Сергей тоже осторожно обнимает друга, упирается подбородком в его плечо, вдыхая свежий, такой же уверенный, как и сам Олег, запах одеколона. Живой. Настоящий.       Олег заботливо касается его, спрашивает о самочувствии, и Разумовский выдавливает вымученную улыбку. Олег, ты даже представить себе не можешь, насколько все хуже обычной простуды. — Тебе нужно поесть, пока не о-       Шуршание из рации прерывает наменика и заставляет миллиардера вздрогнуть. Он уже слышал такой шум. Много шума. Из раций полицейских в Питере. Черно-голубая форма. Усмешки. Наручники. Камера. Игорь Гром. Сергей стискивает зубы, чувствуя подступающий к голове жар. Не сейчас, только не сейчас. Олег машинально тянется к приемнику, поднося к губам. — Приём. — Волк, мы ещё не договорились о полноценных сменах. Уже два дня прошло, у тебя есть какие-то распоряжения? — Мгм, скоро спущусь, собери всех пока. — Принято.       Цепляя рацию на пояс, Олег поднимает взгляд обратно на Разумовского, потом кивает в сторону тарелки и чая. — Надо будет сделать что-то с твоим состоянием, но пока просто поешь и отдыхай. Если будут какие-то указания или просьбы, ты знаешь, как со мной связаться, — он коротко стучит пальцем по своей рации, затем показывает на такую же на краю стола. — Он сказал, мы здесь два дня? Целых два дня, боже ты мой, — Разумовский хватается за голову, опускаясь в кресло. — Они же… Олег, они сведут на нет, все что было сделано. Пока меня держали в психушке, Игорь наверняка позаботился о том, чтобы мое имя было растоптано и стерто. Я столько сделал для них всех, для города, а они просто… просто…       Руки бессильно опускаются. Они? Да, Сереж, конечно, всегда они. Всегда во всем виноваты они. А ты что сделал? Что ты сделал на пару со своим… с Ним? Он делал то, чего ты хотел, но на что сам не решался. Он был таким, каким тебе хотелось бы. Олега не было рядом, и ты позволил Ему быть таким, как Олег. «Я готов пойти на любые жертвы». Это были не его слова, но Сергей в глубине души был с ними согласен. Цель оправдывает средства. Только вот цель достигнута не была.       Олег опускается перед ним на корточки, одной рукой хватается за ручку кресла, другой берет Сергея за предплечье и чуть тянет в свою сторону. — Ты всё вернёшь обратно. Ты всегда находил в себе смелость давать сдачи. В этот раз тоже сможешь, а я буду рядом, только скажи слово. Слышишь?       Его тон звучит твёрдо, решительно, отрезвляюще. Он совсем немного встряхивает Разумовского, заглядывает ему в лицо, чуть хмурится. — Ты можешь расчитывать на мою помощь. Помнишь как нас задирали? Как мы дрались на заднем дворе. Вместе. Я не дам тебя в обиду, но тебе и самому нужно набраться сил.       Волков медлит, опускает взгляд на чужие острые коленки, потом кладёт ладони по бокам рыжей головы и хочет соприкоснуться с ним лбами, как когда они в детстве вместе слушали музыку со старого плеера, но почему-то чуть отстраняется и просто ободряюще-спокойно улыбается. — Ешь. Я пойду разберусь со всем.       Твердый, уверенный взгляд серых глаз — то, чего Разумовского так не хватало. Он медленно кивает сразу в ответ и на монолог и на просьбу поесть, протягивает за тарелкой руку. — Спасибо. Иди, я никуда не денусь.       Подразумевалось, что миллиардер никуда не собирается выходить и останется в своей комнате. Но Сергей ошибся. Это он понял, когда проснулся посреди ночи в темной комнате, задыхаясь от накрывающей удушливой волны паники. Физически он оставался все в том же помещении, но мысленно… Кошмары снова забросили его в Петербург. Он снова был один. Закрывался руками от летящих в него насмешек, воды, острого стекла и камней. В своем сне Сергей стоял на краю пропасти. Всеми силами души он хотел упасть в нее, умереть, но спрятаться от ненавидящей его толпы. Но кто-то не давал ему двинуться с места. Он просил, он кричал. Но его не отпускали. И Разумовский не знал, кто держит его — Олег или Он.       В щелочке между дверью и полом горел свет. Волков вернулся, но еще не ложился. Сергей схватил рацию, которую вечером принес с собой в кровать и положил возле подушки. — Олег… Т-ты можешь прийти? Пожалуйста.       В абсолютной тишине особняка шум рации звучит почти неуместно. Олег коротко выдыхает, с раздражением снимает рацию, и тут же слышит оттуда сонный, встревоженный голос друга. Недовольство мигом сменяется на ответную тревогу. — Сейчас подойду, Серёж, — хрипловатый голос в ответ и стук в дверь через пару минут.       Разумовский все еще прижимает рацию к груди, когда Олег заходит в комнату, включая настенную лампу рядом со входом и тихо захлопывая за собой дверь. Осторожная поступь — сесть рядом на кровать, стянуть с себя кожаную куртку и кинуть на кресло. В комнате теперь мягкий, приглушенный свет и очень спокойно. Сергей мотает головой, отгоняя путающиеся мысли. Олег приносит с собой свет. Олег — свет.       Его внимательный, чуть встревоженный взгляд пробегается вдоль болезненных черт чужого лица: выделяющиеся в темноте синяки под глазами, искусанные губы, чуть сведённые жалобно брови. Олег сам хмурится, немного сонный и раздраженный работой. — Кошмары? Жар всё так же остался? — пытается угадать он, снова цепляясь за воспоминания из юности. — Да, они всегда такие реальные, — жалуется Сергей другу и смущенно бормочет. — Можешь остаться? Пожалуйста. Я боюсь, что они опять вернутся.       Он не уточняет, кто вернется: кошмары, врачи или копы. Наверное, имеет в виду сразу все. Паника понемногу отступает. Ему все еще неловко, что он позвал к себе уставшего друга как какую-то няньку, но с Олегом тревога как будто отступает. Ему уже не так страшно.       Пауза перед мягкой улыбкой и кивком согласия. Олег двигается ближе к всё ещё перепуганному рыжику, забирает у того рацию и откладывает на прикроватный комод. — Спрашиваешь ещё, Серёж. Останусь. Подожди только, сначала тебе нужно прийти в себя. Это был сон, не реальность.       Олег осматривает его, берётся рукой за верхний край чужой футболки и вздыхает. — Ты весь взмок, а ещё здесь очень душно. Иди переоденься, я пока тут всё в порядок приведу.       Он кивает в сторону дальнего конца комнаты, где всё ещё стоят не полностью разобранные сумки с серёжеными вещами. В ответ на промедление Разумовского наёмник хлопает того по плечу. — Давай-давай, не хватало тебе ещё от сквозняка застыть.       Сергей снова кивает (в который уже раз за этот день?), выпутывает ноги из-под одеяла и идет к вещам. От него даже в таком состоянии не ускользнул заботливый взгляд Олега, то, как он встал вместе с ним, чтобы убедиться, что рыжий сам дойдет.       Как с ребенком носится. И впрямь как нянька, улыбается про себя Сергей, выуживая из сумки еще одну футболку.       Волков поднимается с кровати вместе с Разумовским, провожает взглядом, подмечая для самого себя то, каким образом он двигается. Вроде всё не слишком плохо.       Олег проводит рукой по волосам, и приступает к своей затее. Хотя бы немного, но он приводит раскуроченную кровать в порядок, переворачивает и взбивает подушку, встряхивает одело и разглаживает простынь. Всё это — в минуту. Он привык всё делать быстро. Научился и привык.       Быстрый взгляд в сторону фигуры поодаль. Олег тут же отводит глаза, чуть замешкавшись и вспомнив про окно. Сквозь приоткрытую форточку врываются мягкие звуки ночи, — шелест деревьев, отдалённый городской шум, — они растворяют гулкую тишину комнаты, и даже ему самому становится чуть легче дышать. — Так лучше. Давай, ложись.       Разумовский забирается под одеяло, пока Олег наливает стакан воды из графина, стоявшего на столе у окна. Графин почти пустой. — Выпей-ка, — Олег протягивает стакан и отворачивается, чтобы снять ботинки.       Сережа благодарно смотрит, жадно, почти залпом выпивает всё. Он пододвигается, чтобы Олегу было удобнее сесть на кровати, бросает взгляд на окно. Если прислушаться, можно даже уловить легкий плеск воды в многочисленных каналах.       Задумавшись, Сергей не слышит, что сказал телохранитель, и поначалу с недоумением смотрит на приподнятую руку. Потом понимает, быстро облизывает губы, чуть замешкавшись, и придвигается ближе, осторожно устраивая голову на его плече, будто боясь опереться всем весом.       Олег сам чуть ёрзает, устраиваясь поудобнее, и затем прикрывает глаза. Рука ложится поверх чужого локтя, когда Разумовский устраивает голову на его плечо. Но перед этим он подтягивает одеяло повыше, накрывая верхнюю часть серёжиной спины.       Он засыпает достаточно быстро, ощущая резко накатившую за день усталость. Где-то на границе сна и дрёмы он всё ещё размышляет от всяких необоходимостях — поставить наружные и внутренние камеры, проверить черные входы и подвал, распечатать план здания и убедиться, что у них есть всё необходимое снаряжение.       Сергей еще лежит какое-то время с закрытыми глазами, вслушиваясь в доносящиеся из окна шорохи. Под одеялом тепло и уютно, Олег рядом, он постепенно успокаивается и проливается в сон. Ему снится ярко-белое нечто. Там не стен, нет ни пола, ни потолка. Парень озирается по сторонам, но не видит никого и ничего. Откуда сверху раздается шелест крыльев. Он запрокидывает голову вверх. На нос падает тяжелое черное перо.       Разумовский открывает глаза. Он все еще в кровати рядом со спящим Олегом. Нос чешется, как будто с него только что смахнули пресловутое перо. На улице светает, из окна видно как розовеет небо. Сергей переводит взгляд на комнату и вжимается в Олега, широко раскрыв глаза. Из кресла, на котором он вчера провел весь день, на него смотрит Птица. Молча, без улыбки, но не зло, а даже слегка укоризненно. Не успевает Сергей произнести и слова, как Он поднимается и кивком указывает на дверь. В кои-то веки хочет поговорить. Разумовский не верит. Эта тварь хочет выманить его. — Уходи. Я разбужу его, если ты не уйдешь, — шепчет Сережа.       Птица останавливается и с усмешкой оборачивается. — И что же он сделает? Или ты хочешь рассказать своему единственному другу о том, что происходит у тебя в голове? Интересно, как быстро он вернет тебя в психушку?       До того, как Сергей успевает ответить, Птица прикладывает палец к губам и снова указывает на дверь. Поговорить. Сережа знает, чем чаще всего заканчиваются его разговоры с Птицей. Но тем не менее, он выскальзывает из-под руки Олега и идет за злым двойником в коридор, а затем — в одну из комнат, кабинет с высокими книжными шкафами. Идет потому что знает, чем заканчиваются их разговоры. Идет, потому что не хочет, чтобы Олег пострадал. И чтобы узнал тоже. — Что тебе нужно? — выпаливает Разумовский, включая в комнате свет.       Видение не исчезает, Птица устраивается в кожаном кресле и закидывает ноги на дубовый стол. — Нет, дорогуша, это что ТЕБЕ нужно. К тебе вернулся твой старый друг, и ты снова позабыл обо мне, да? А ведь раньше ты меня не боялся. До того, как он появился. Олег. Мы были с тобой лучшими друзьями.       Темный вдруг резко меняет позу и наклоняется над столом. — Я твой лучший друг. Я! Без меня ты ничто. И ты скоро в этом убедишься. Олег может вечно пытаться прикрывать твою задницу и убаюкивать как младенца, но ты, ты прекрасно понимаешь, что однажды он поплатится жизнью за твою слабость. — Неправда, — возражает Сережа, сжимая руки в кулак.       Он знает, что Птица права, черт возьми. Знает, но будет сопротивляться. — Тебя не было все это время, и я отлично справлялся сам! — Отлично справлялся? — двойник смеется колючим издевательским смехом. — Да ты даже слюни подтереть за собой не можешь. Ты два дня просидел здесь как овощ и просидишь еще столько же, пока Олег не соберется что-то предпринять.       Шорох крыльев по полу, Птица приближается почти к самому лицу Разумовского и зло шепчет: — Мы должны отомстить этой твари, это ублюдку Грому. Он испортил наш план, мой план по спасению города. Я отомщу ему за то, что он сделал. — Убирайся! Я не хочу никому мстить! — нащупав рукой книгу, Сергей бросает в двойника тяжелый фолиант.       Тот успевает увернуться, книга падает на пол. — Хочешь, еще как хочешь. И Олег хочет. Он все ради тебя сделает. Мы оба хотим тебе как лучше.       Вкрадчивый шепот змеей обвивается вокруг головы, стучит в ушах. — Нет, он не хочет… Я не хочу… Не хочу…       Птица вдруг замолкает. Сергей поднимает голову и видит двойника. Он все еще здесь, стоит чуть впереди него и гаденько ухмыляется. — Не хочет, говоришь? Вот сам у него и спроси.       Птица кивает куда-то за спину Сергея, и парня прошибает холодный озноб.       Олег здесь.       Он видел.