Неразделимые

      Дрёма отпускает постепенно, совершенно непривычно для его образа жизни. Тело затекло после сна в одном положении на мягком матрасе, потому у Олега не сразу получается встать. Сначала он вытягивает руки, потом разминает шею, садясь на кровати. — Доброе… Серёж?       Олег пробегает взглядом по комнате, и, не найдя Разумовского, быстро встаёт на ноги. Коридор пуст, но тишина утра выдаёт глухой хлопок чего-то об пол. Волков хватает с куртки глок и быстро направляется в сторону звука, параллельно снимая рацию с брюк. — Приём. В здании кто-то посторонний? — Э, нет, Волк. Мы только что закончили обход. Никого. — Ладно, отбой.       «Нет, он не хочет… Я не хочу… Не хочу»       Наёмник замирает у двери и сводит брови, прислушиваясь к звукам — слышит только знакомое неровное дыхание и слабый, измученный голос.       Пауза между теми непонятно кому брошенными словами затягивается. Опасно затягивается. Дверь с громким звуком отлетает в сторону, Разумовский шугается в противоположную.       Олег наводит пистолет ровно на Птицу, словно видит его, у последнего даже на секунду меняется выражение лица, но наемник опускает оружие и тут же поворачивается к Сереже. — Здесь кто-то был? С кем ты говорил?       Олег быстрым шагом сокращает между ними расстояние, берёт друга за запястье и приподнимает руку, спешно осматривая на предмет ранений. Потом осматривает зал. Убедившись в том, что они одни, Олег ставит глок на предохранитель и поворачивается к Сергею. Его лицо меняется — блестящий взгляд и резкость стачиваются в волнение и непонимание. — Что ты тут забыл в такую рань? Кто чего не хочет?       Он стоит достаточно близко, смотрит достаточно внимательно, чтобы распознать каждую эмоцию в лице напротив; почти требовательно, не давая уйти от вопроса.       Разумовский бросает взгляд на прислонившуюся пятой точкой к столу Птицу, сжимает зубы. Думаешь, не скажу? Думаешь, друг не поймет меня? — Я обьясню. Только… лучше сядь.       Олег прослеживает взгляд Сергея и, ожидаемо, видит лишь стол да окно за ним. Сквозь запылённые стёкла льётся тусклый оранжевый свет пока только восходящего солнца. Этот свет заставляет волосы Разумовского пылать, выделяя побледневшую кожу и блеск испуга в глазах. Его друг на грани паники, и потому Волков решает пойти ему навстречу снова, вместо того чтобы тащить обратно — отсыпаться. — Хорошо. Я выслушаю, — наёмник медленно кивает и проходит к одному из диванов у стола. Он не садится, но опирается о мягкую спинку поясницей.       С Серёжей всегда было интересно дружить, интересно общаться, слушать его восхищенные мнения об искусстве и науке, но сейчас Разумовский не стал более нервным, нет. Он будто попал в очень, очень плохое место, из которого никак не мог выкарабкаться. Что ж, если Серёже нужна защита от собственных демонов, Волкову придётся залезть в его рыжую голову.       Олег слушает внимательно, скрестив руки на груди и иногда кивая. Его глаза — лёгкий прищур и тяжесть — внимательно следят за каждым скачком в чужом настроении, за каждым взмахом руки и наклоном головы, за каждым сорванным вдохом. Нет, такого панического страха в друге Волков никогда не видел.       Это был большой риск, и Сергей это понимал. Олег стоял за него горой, защищал несмотря на все странности и комплексы, но Разумовский никогда не говорил ему о том, насколько все плохо на самом деле. Да, Олег мог отвернуться и уйти. Снова бросить его. Тогда… Тогда Птица победит. Бороться будет бессмысленно. Но он не терял надежды, что друг его поймет, хотя бы постарается понять. И снова поддержит. — Меня посадили в психиатрическую лечебницу не из-за того, что я хотел сжечь пол-города. Вернее, это был не я, — Сергей криво улыбается, прикусывает губу. — У меня есть… был воображаемый друг. В детстве. Когда я был совсем один. Я его придумал, чтобы было не так одиноко.       Слова об одиночестве заставляют Олега болезненно свести брови. Это секундная реакция, но она эхом отдаётся и в голове и в груди. Отвратительно больно. Пожалуй, это одна из немногих вещей, которые могут по-настоящему разозлить Олега — когда Серёже больно или одиноко, и он ничего не может с этим сделать. — Ты и сейчас один. Ты никому не нужен. Что ты пытаешься доказать? — шипит на ухо Птица.       Сережа отшатывается, сжимает крепче губы и продолжает. — Он перестал быть частью моего воображения. Он реальный, и он… Он злой. Очень злой. Он хотел убить всех этих людей, сказал, что нет другого выбора. Он притворялся тобой, когда… Я не мог поверить, что ты умер, и он притворялся тобой все это время. Это он заказал костюм, он убивал всех этих людей, — Сергей уже не смотрел на Волкова, он отчаянно обвинял ухмыляющуюся ему в лицо Птицу. — Меня пичкали лекарствами, чтобы прогнать его. А теперь он снова вернулся. Он стоит здесь и убеждает меня в том, что я никому не нужен, что ты мне ненастоящий друг и что ты бросишь меня как какого-то психа! — Ты и есть псих. Без меня ты жалкий и никому не нужный сирота. Ты не сможешь меня прогнать, я нужен тебе, — Птица смеется ему в лицо, хватает его за волосы и тащит на себя. — А еще ты только что убедил своего «лучшего друга» в том, что ты болен. Ку-ку. — Я не псих! Ты… Это ты во всем виноват! Отпусти, отпусти меня!       Разумовский с трудом вырывается, закрывает голову руками, пятится к стене. В голове громко стучит мольба: «Спасите, спасите, спасите», но кто его спасет, если никто не может справиться с этим демоном, ни врачи, ни он сам.       Чужая тёплая ладонь крепко стискивает запястье Разумовского, тянет куда-то вперёд, пока его челюсть не обхватывают пальцы. — Успокойся. Посмотри на меня.       Олег заглядывает в чужие глаза и смотрит в них, до тех пор, пока взгляд напротив не проясняется хоть сколько-нибудь. — Вот так, молодец. Если ты хочешь обойти своего оппонента, то нужно знать его слабые стороны, а слабые стороны кроются в целях и в способах их достижения. У тебя есть средства, чтобы всё это узнать. У тебя есть я. Понял? Ты нужен мне. Всегда был нужен.       Волков говорит спокойно, почти монотонно, постепенно ослабляя хватку, но не отпуская от себя ни на шаг.       Теплые пальцы сжимают запястье, тянут вперед, и Разумовский нутром понимает: это не Птица. Поднимает головы, его подбородок тут же ловят пальцы Олега. Прямо напротив — обеспокоенные серые глаза. Дыхание потихоньку выравнивается, присутствие Олега уже в который раз действует успокаивающе. Он говорит что-то про сильные и слабые стороны, но у Сережи обрывается сердце на словах «нужен мне». Олег не отвернется. Он нужен ему, абсолютно реальному, сильному Олегу, которому, казалось бы, никто не нужен, он же такой… такой Олег. Разумовский всегда смотрел на него с толикой восхищения. Волков излучал какую-то спокойную уверенность в себе, что бы ни происходило. Вот и сейчас он нисколько не потерял убежденности в том, что все под контролем, что ничего страшного не происходит. Он не отвернулся. Сергей ему нужен. Нужен.       Сережа порывисто тянется к другу, обхватывает его плечи руками, прячет голову между своим локтем и чужим пиджаком. Олег снова его спас. Разумовский надеется, что так будет всегда.       Олег коротко выдыхает, позволяя другу слегка повиснуть на своих плечах. Руки обхватывают заметно похудевшего Разумовского, ладони ложатся чуть ниже выпирающих лопаток, прижимая к себе и согревая.       Тихий голос снова раздаётся над рыжей головой, на этот раз звуча мягче. — Что бы с тобой не случилось, я буду рядом. Не позволяй кому-то убеждать тебя в обратном.       Волков отстраняется, но не отпускает из объятий. Он смеряет чужое лицо, пытаясь распознать эмоции на нём. — Мы можем поговорить об этом тогда, когда ты захочешь. Всё, что ты рассказал немного ввело меня в ступор, но всё решаемо. Нет безвыходных ситуаций.       Сережа слушает друга и вновь обретает уверенность. Быстро выглядывает из-за плеча Волкова и облегченно вздыхает — в комнате никого, кроме них, нет. Украдкой Разумовский показывает пустоте средний палец. — Ты понял? — Волков приподнимает брови, склоняя голову вбок и неожиданно для самого себя касается губами чужого горящего лба. — Да, я по…       Прохладные, чуть шершавые губы прижимаются к коже чуть выше переносицы, и Сережа забывает как дышать, пялится в непозволительно близко находящуюся перед его глазами шею друга. Олега много как никогда: ласковые пальцы на макушке, легкие поглаживания по плечам, все еще прижатые ко лбу губы. На Сергея накатывает до боли знакомое желание раствориться в нем, прижаться как можно крепче, слиться с ним воедино. Слиться воедино… Он вспыхивает по уши, быстро жмурится и снова утыкается носом в плечо. Опять. Опять мысли заводят его не туда. Это было вечной проблемой его взаимоотношений с Олегом еще с детдома. Он думал не о том, совсем не о том, о чем стоило бы думать, когда речь идет о лучшем друге.       Олег всегда был статным, красивым, готовым в любой момент дать сдачи. Сережа прятался за его спиной от всех оскорблений и насмешек. Умных никто не любит. Когда Олег ушел в армию, Разумовскому волей-неволей пришлось справляться самому. Справлялся он, прямо скажем, плохо. Держался со всеми отстраненно, шугался любого проявления внимания. Оно ему было нужно, чертовски нужно, но не такое, совсем не такое, что могли дать его одногруппники. Совсем не такое, что предлагали восторженные девчушки на тех мероприятиях, куда он изредка выбирался, уже заработав приличное состояние. Он хотел всеобщего признания. Хотел, чтобы его имя знал каждый человек в городе, в стране. Хотел изменить мир к лучшему.       «Всё или ничего, да?» Так один раз с усмешкой заметил Волков, когда Сергей в очередной раз доказывал ему, что нет никакого смысла проводить пресс-конференции, если там меньше тысячи человек. Волков был ненастоящим, но слова Птицы имели на Разумовского вполне реальное воздействие. Он часто впадал в панику из-за того, что в сравнении с другими ощущал себя никем. А ему хотелось быть ВСЕМ. И сейчас, рядом с другом, он чувствовал, что для Олега он и есть это всё. — Извини, я… Я должен был тебе рассказать, — виновато бормочет Сережа, приподнимая взлохмаченную голову.       Олег отрицательно качает головой, прикрыв глаза. — Я понимаю, это не самая простая ситуация. Ты сказал об этом быстрее, чем мог бы. Мне, правда, надо всё это немного обдумать. Пойдём, я могу тебе что-нибудь приготовить, пока нет дел. Согласен?       Волков старается выглядеть чуть более расслабленно, чем он есть на самом деле. Зная, что сейчас расспрашивать обо всём подробнее это всё равно, что загонять Разумовского обратно в напряжённое состояние, Олег решает сменить тему. Так он пытается дать пространство и себе и Сергею. *** — Олеееееег! А можно еще кофе?       Сергей оборачивается, протягивая пустую кружку по направлению к другу. На столе — тарелка с недоеденными панкейками и несколько банок с джемами. Нет, ну а как можно все доесть, когда Олег приготовил целую гору?       Он жадно оглядывается на светящее сквозь шторы солнце. — Слушай, а может вылезем, а? Мне уже лучше, чесслово. Если дойдем до Дворца Дожей, там есть кафешка рядом с площадью прямо у воды, там такие потрясные десерты.       Разумовский питает слабость к сладкому. И к роскоши тоже. А к сладкой роскоши тем более.       Олег слегка улыбается, поднимая со столешницы уже почти опустошенную турку, затем доливает кофе в протянутую кружку. Вслушиваясь в уже куда более бодрый тон голоса Серёжи, Волков улыбается чуть шире, щурясь то ли от солнца, то ли от обволакивающего ощущения… радости? Его взгляд падает на друга — взъерошенные после сна рыжие волосы, довольная мягкая улыбка, ясный взгляд, и Олег одобрительно хмыкает. — Неплохая идея. Я был здесь только раз, но по заданию, — Волков присаживается рядом, запрокидывая одну руку на спинку дивана, из кружки в другой руке отпивает кофе. — Ты всё так же хорошо знаешь историю искусств? Мне было бы неплохо наверстать упущенное с тобой время.       Олег задерживает взгляд на нём, позволяет себе молча рассмотреть прояснившиеся черты, заметить расслабленные плечи и, наконец-то, явно появившееся в нём силы. Вот тот Серёжа, которого он знает — восторженный, наполненный интересом, вдохновляющий. Волков снова улыбается чему-то своему, опуская взгляд себе под ноги. Это нечто. Нечто, чего ему не хватало все эти годы и, как бы он не был доволен своей карьерой, мысли о Разумовском и его горящих мечтой глазах придавали ему куда больше сил, нежели банальное желание выжить. — Прям уж хорошо не знаю, но экскурсию проведу, — улыбается Сергей, быстро допивает кофе и уносится в свою комнату.       Разумовский всегда двигается довольно быстро, иногда от неловкости, иногда — от переполняющих голову идей. Джинсы, футболка, накидывает на плечи светло-кремовую куртку и уже стоит у дверей, дожидаясь Олега. — Ну, ты идешь?       Сережа за руку выводит Олега из переулка мимо стеллажей разноцветных карнавальных масок и сувениров. Он ведет друга к набережной, огибая толпу детей, которые подкармливают голубей на площади Сан Марко. Голуби наглые и жирные, сами прыгают за кусочками хлеба.       Вода поблескивает в лучах теплого утреннего солнца. Чайки белыми пятнами носятся над водой, сливаясь с ослепительными парусами яхт. Туристов в это время года не так много. Разумовский быстро щелкает пару кадров на память, поворачивается к другу. Рыжие волосы сверкают как пламя. — Селфи? На фоне вот этой колоннады, твой суровый вид очень подойдет к средневековой архитектуре.       Олег размеренно шагает за другом, поправляя наспех надетый пиджак. Улицы Венеции предстают в несколько ином свете, чем когда он был здесь в прошлый раз. Всё зависит от восприятия, конечно же — тогда он был на задании, а сейчас Серёжа тянет его за собой в своей привычной спешной манере, будто они не в незнакомом городе, а в родном Питере, идут смотреть на разводные мосты.       Волков отдаётся этим воспоминаниям, но не теряет бдительности — иногда тянет рыжего на себя, чтобы тот дал редким группам туристов пройти мимо. Порой он переводит взгляд на переулки или на подозрительно выглядящих незнакомцев. Нет, их вряд ли будут искать здесь. Но всё же.       Когда Разумовский наконец останавливается и отпускает его руку, Олег равняется с ним, заглядывая в экран чужого телефона, чуть приподнимает брови. Хорошие кадры. Впрочем, как и всегда.       Затем Серёжа поворачивается к нему, и Волков ухмыляется на внезапный комментарий о своей внешности. — Такой уж прям суровый, — со смешливой укоризной в голосе отвечает он и склоняет голову вбок, делая ещё один шаг, касается чужого плеча своим.       Олег смотрит в кадр со спокойной улыбкой, приобнимает Разумовского за плечи и чуть склоняет голову в его сторону.       Сергей быстро щелкает пару кадров. Солнце слепит так, что хрен разберешь, что там получается. — Ну ты же никогда не улыбаешься на фото…       Разумовский поворачивается к другу и обрывает фразу на полуслове. Олег стоит так близко. Они почти сталкиваются носами, Разумовский чувствует его дыхание на своей щеке. Сергей сглатывает. Кажется, у него опять краснеют уши. — Кафешка, о которой я говорил, она тут совсем недалеко, — Сергей быстро отворачивается, прячет телефон в карман и идет дальше, слишком быстро, нервно заправляет прядь волос за ухо.       Когда Олег нагоняет его, он продолжает, как ни в чем не бывало: — Мы находимся в очень интересном с исторической точки зрения месте. Вот этот узенький закрытый мост с маленькими бойницами — видишь? — Мост Вздохов. Нет, это не потому что тут тусили влюбленные, — он нервно хихикает. — Вон оттуда, из тюремного дворца по этому мосту вели заключенных на площадь, на смертную казнь. И этот мост был их последней прогулкой.       Олег слегка хмурится на реакцию Разумовского, несколько непонимающе прослеживает за тем, как тот отворачивается и внезапно переводит тему. Его так смутило, что они близко?       Волков делает несколько широких шагов, нагоняя рыжеволосого и равняясь с ним. Взгляд проходит вдоль вдруг сведённых в неловкости плеч, и наёмник поначалу не замечает сказанных ему слов, всё ещё находясь с прошлом моменте. — М, интересно, — Голос звучит задумчиво, достаточно тихо, чтобы распознать в нём отвлечённость.       Может, он снова увидел Его, просто не сказал? Олег почти незаметно сводит брови, смотря на мост с мрачным прошлым, и потом берёт Разумовского за руку, поворачивая к себе. — Серёж, что-то случилось?       Черт, заметил все-таки. Разумовский в растерянности, мысли судорожно бегают, пытаясь придумать подходящий ответ. — Да н-ничего не случилось, — он поначалу отводит взгляд, а потом и вовсе опускает голову. Врать Олегу он никогда не умел. Особенно теперь, когда тот воскрес из мертвых, он снова рядом и держит его за руку.       Разумовский смотрит на пальцы друга на своей ладони и машинально проводит по костяшкам своим большим пальцем. Он так часто представлял, как делает это, что этот жест для него уже естественен. Сергей осознает, что сделал, только когда поднимает голову и встречается взглядом с подозрительно притихшим другом. Голубые глаза даже как будто темнеют от переполняющих его эмоций. Он понял. Олег всё понял.       Сережа прокашливается, от нервов у него снова дрожит голос. Но он скажет. Он сможет. Он… — Мне тебя не хватало.       Олег почти машинально наклоняет голову чуть ниже, пытаясь прислушаться к притихшему голосу и сбитому ритму слов. Первые секунды он старается догадаться сам, но понимание приходит тогда, когда он ощущает чужой жест. Пальцы у Разумовского мягкие, прохладные. Дрожат.       Серёжа проводит пальцем вдоль его костяшек, тоже шершавых, неоднократно сбитых и перевязанных грубыми военными бинтами. Волков замирает, чтобы не сбивать восприятие, выдыхает тише, в каждом движении пытаясь распознать чужую мысль. Или родную?       Когда не него поднимают взгляд, он мельком щурит глаза, незаметно склоняет голову вбок, и сжимает чужие пальцы в знаке поддержки. — Мне тебя тоже… Не хватало, — хрипло и коротко, даже скупо в сравнении с тем, как аккуратно и заботливо он затем заправляет рыжий локон за раскрасневшееся ухо. Их любимый жест.       Сердце пропускает удар от так контрастирующего с простым коротким ответом нежного жеста. Пальцы Олега скользят от уха к подбородку, Разумовский размыкает губы, чтобы вдохнуть солоноватый морской воздух. Дышать становится ощутимо тяжелее.       Без слов Волков оттягивает Разумовского на несколько метров в сторону, мягко, но быстро вжимая того в стену одного из переулков. Это странное чувство — желание позаботиться, противоборствующее порывам забрать своё, раньше он будто этого не замечал при взгляде в несколько растерянные черты. — Оказывается, на столько не хватало.       Волков прижимает его аккуратно, но уверенно, удерживая у стену своим собственным телом. У Сергея начинает кружится голова. Олег, неужели…       Горячие губы обжигают сначала осторожно уголок рта, а потом накрывают его губы со страстным порывом. Сережа втискивается спиной в стену, хватается руками за пиджак чуть повыше локтей Волкова. Он отвечает почти сразу, жмурясь, как будто все еще чего-то опасаясь. Внутри все ухает куда-то вниз как на американских горках. Сейчас всё по-настоящему.       Волков накрывает своими ладонями сжимающие воротник пальцы Разумовского и, почувствовав ответную реакцию, тяжело и долго выдыхает через нос. Его глаза прикрыты, но он всё равно догадывается. Догадывается, что Серёжа напуган, и потому кладёт одну руку на поясницу, сжимая ткань куртки и подтягивая ближе к себе, дальше от холодной стены. Затем он раскрывает ладонь, поглаживающим движением ведёт ей вверх, к лопаткам, к шее, и там зарывается пальцами в волосы у самой линии их роста.       Его губы касаются уголка чужого чуть приоткрытого рта, но он тут же отстраняется, в поисках реакции. Возможно, он всё же понял не так. Хотя какая уже разница. И он целует снова, на этот раз по-настоящему и куда более твёрдо, почти требовательно.       Когда воздух у обоих почти кончается, Олег отстраняется, и тут же снова возвращается к Разумовскому, на этот раз целуя прерывисто, пока тот несколько жалобно не выдыхает в его губы.       Крепкие пальцы снова оказываются на остром подбородке, теперь не сжимая, а просто успокаивающе поглаживая. Волков смотрит на него молча, не умея и не желая подбирать нужные слова.       Олег тянет его на себя, прижимает крепче. За движущейся снизу вверх рукой по спине Разумовского проходит дрожь. Он едва успевает вдохнуть, как Волков целует его снова, с голодным остервенением, щекочуще касается его губ и десен языком, и Сережа тихо, едва слышно стонет в чужие губы. У него подкашиваются колени.       Олег чуть отодвигается, но все еще держит, пристально разглядывает. Какой ты, мать твою, красивый, думает Сергей, быстро облизывая покрасневшие губы, и выдает первое, что приходит в голову: — Венеция… довольно… романтичный город. Да?       Неловко, глупо, смешно. Но Олег улыбается, и Сережа растягивает губы в ответной улыбке.       Поддерживающее движение, оставляющее Разумовского на ногах, лёгкая улыбка в ответ. Волков мотает головой чему-то своему, потом по-детски щёлкает по острому носу пальцами. — Как раз чтобы целоваться у мостов с сомнительной историей. Ну, надеюсь, это не единственная достопримечательность, которую мы сегодня посмотрим?       Волков отпускает его, отходит на полшага и поправляет лацкан пиджака. — Ну и крепкая же у тебя хватка, Серёж. Можешь, когда хочешь.       Олег шутит вскользь, с улыбкой. Разумовский фыркает, усмехается, зачесывая назад волосы и вдруг ощущает неожиданный прилив того самого «горы могу свернуть» ощущения. Он берется за протянутую руку и идет с Волковым дальше по узким пестрым улочкам. — Я хотел спросить… Что касается крепкой хватки…       Они проходят мимо каменных статуй, удерживающих фасад здания. Когда Олег в ответ на его слова поворачивается к нему, в его глазах читается такой неприкрытый намек, что от смущения Сережа становится цвета тех самых статуй. — Нененене! Господи боже, Олег, я не про то, — миллиардер быстро машет руками. — Я хотел спросить, можешь ли ты научить меня. Ну. Чему-нибудь. Стрелять или драться хотя бы.       Последнее было бы очень кстати. Разумовский до сих пор помнил омерзительный привкус крови на языке, когда его, вернее, Птицу отмудохал этот мент. Да, Птица была куда агрессивнее, но если даже она не справилась, то что может сделать худощавый Сережа?       Рыжий облокачивается о портик. Они вышли к маленькому изящному мосту над каналом, под которым чинно проплывали лодки. Разумовский смотрит вниз на воду и задумчиво произносит: — Я хочу уметь сам за себя постоять.       Он поворачивает голову к телохранителю и разрешает себе чуть более мягкую, чем при обращении к другу, интонацию. — Олег, это существо, которое сидит у меня в голове, сказало, что ты можешь пострадать из-за меня. И это правда. Ты постоянно прикрываешь меня, и я благодарен тебе, я не знаю, что бы я делал, если бы не ты, но я…       Сергей сцепляет пальцы в замок, снова отворачивается к воде. Губы чуть подрагивают, а глаза предательски блестят. — Ты только вернулся. Я не могу снова тебя потерять. — Мне нравится эта идея, — Олег касается ладонями портика, параллельно наблюдая за окружающей обстановкой. — Но мне нужно будет ко всему этому подготовиться. Это во-первых. Во-вторых, не потеряешь ты меня. Всё будет нормально.       Волков касается его плеча и кивает куда-то в сторону. — Пойдём ты мне эту свою кафешку покажешь. Мы ведь сегодня договорились расслабиться.