Редкий ингредиент

Слёзы ведьмака, слышал Лютик, считались одним из самых драгоценных и редких ингредиентов для зелий. Однажды Геральт небрежно бросил, что их ценность была равной слезам единорога. «Ведьмаки не чувствуют», скупо объяснил он тогда, пожав плечами, не вдаваясь в подробности. — Отчасти из-за этого они и вымерли, — сказала Йеннифер, раслабленно покачивая перевешенной через подлокотник кресла ногой. Лютик угостил её качественным вином в желании задобрить, пока ушедший на охоту Геральт издевательски оставил их вдвоём, и был очень рад, что его надежды оправдались. Даже больше — магичка внезапно откровенно разговорилась, найдя в барде слушателя. — Люди, маги, алхимики… Они охотились на них, выпытывая желаемое любыми способами. Она отхлебнула, довольно смакуя вкус. — И что в итоге? Одни лишь мучительные, безрезультатные смерти. Лютик, развалившийся на ковре и подпиравший кресло, взглянул на неё снизу вверх. — Безрезультатные? — Определённо. Люди идиоты. — Но ты ведь тоже не теряешь веры заполучить этот ингредиент, — алкоголь развязывал Лютику смелость. — Не пытайся обмануть меня. Я знаю, что Геральт тебя не красивыми глазами поразил. Йен усмехнулась. — Ты прав. Я и не скрываю. Лютик тоже отпил из бокала. — Что останавливает тебя? — Бард, — чародейка откинула голову и вздохнула, — я спасла тебе жизнь, а ты всё равно такого ужасного обо мне мнения. Лютик рассмеялся. — И всё же, дорогуша? — Не смей, — скривилась Йеннифер, и Лютик поднял ладонь в знак капитуляции. — Несмотря на мои азарт и желание, я бы не смогла причинить Геральту вред, — призналась Йеннифер, задумчиво глядя в камин. — Ни ему, ни его собратьям. Моя выгода этого не стоит. Лютик хмыкнул. Он бы даже мог сказать, что был тронут. — Ты человечней, чем я думал, — сказал он. — Смею предположить, мы схожи в этом, — и Йеннифер мягко улыбнулась, не отводя взгляда от языков пламени. Больше к этой теме Лютик намеренно не возвращался. Он не знал, что вовсе не поражение в желании заполучить слёзы ведьмака заставляло Йеннифер печалиться. Не знал, что проблема Геральта состояла в его симпатии к Лютику, которая однажды переросла в нечто более глубокое — в то, с чем ведьмак справляться не умел иначе, кроме как бежать прочь. Не знал ни он, ни любая живая душа, потому что, прознав о таком, люди могли воспользоваться информацией в своих нуждах, и сделать с Лютиком всё, что им вздумается, лишь бы Геральт захлебнулся в слезах. Он не знал, что заставляло Геральта отталкивать его, и перестал задумываться об этом. А Йеннифер знала.

***

— Есть хоть одно доказательство, что кому-то удалось достать этот проклятый ингредиент? — со злостью спросил Лютик однажды, сидя перед костром и гневно чистя гриб. Незадолго до этого на них напала банда. Смельчаки во главе с сомнительным алхимиком отчаянно верили, что добудут слёзы ведьмака своими жалкими попытками. Это было действительно жалко, и Геральт в какой-то момент даже посочувствовал их участи. Сейчас их тела дожидались хищников, оттащенные подальше от разбитого лагеря. Геральт пожал плечами. — Не слышал, — соврал он. Лютик, не отвлекаясь, сжал губы и покачал головой. — Мне стыдно за людей. — Не бери в голову. И тогда бард вскинулся, ножичек в его руках опасно блеснул. — Ты серьёзно? «Не бери в голову»?! — Они бы всё равно остались ни с чем, Лютик, — Геральт безмятежно вытирал меч от крови, поглядывая за подвешенным над огнём котелком. — Ведьмаки не могут плакать. Это известный факт. — Вот именно! В этом и проблема! — завёлся тот. — Люди знают об этом! И они всё равно… — Лютик… — …костьми лягут за удобную ложь… — Лютик. — …но до последнего будут верить, что это послед… — Лютик! — Да что ты меня перебиваешь?! — Ты счистил гриб, — вздохнул Геральт, переключая чужое внимание, и Лютик, охнув, тут же уставился на обрубок ножки, некогда бывшей аппетитным боровиком. — Можешь оплакать его вместо меня. Уже лёжа спина к спине глубокой ночью, утомлённый и сытый, Лютик всё не мог успокоиться. Он посчитал звёзды, непотухшие угольки, напел сам себе колыбельную и пересчитал квинтовый круг, но сон никак не шёл. Он ворочался и, конечно, мешал сну Геральта. — Геральт, — не сдержался он в конце-концов, и его жалостливый шёпот прозвучал непозволительно громко. Геральт медленно, тяжело вздохнул, и с усердием разлепил веки. — Что, Лютик? — ответил он тихо. Бард тушевался, но рой его навязчивых мыслей был чуть ли не физически осязаем. Геральт снова вздохнул, привлекая внимание и стараясь сохранять терпение. — Что ваши слёзы делают? — всё же выпалил нерешительно Лютик, лёжа на спине. Ему действительно было просто любопытно, за чем стояла такая жестокая цена. Может, узнав ответ, его отпустит?.. Геральт обречённо вздохнул в третий раз и, пока Лютик был позади, закатил глаза. Нарочито медленно, неуклюже и громко он начал переворачиваться на другой бок, и, когда улёгся, ещё с несколько мгновений просто смотрел на барда исподлобья. Тот покраснел, неловко теребя покрывало, но взгляда не отвёл. — Я, — начал Геральт утробно, звуча слишком таинственно, и Лютик затаил дыхание, — не ебу. Лютик ответил лишь спустя несколько секунд замешательства: — Что? Озорной ребёнок внутри Геральта ликовал от выражения растерянности на чужом лице, но улыбаться он не смел. — Я не ебу, — медленно повторил Геральт. — Ты блефуешь, — Лютик нахмурился. — Ты не можешь не знать. — Лютик, мне всю жизнь твердят, что это что-то запредельно бесценное для людей. Но объяснил ли мне самому хоть кто-нибудь? Ничерта. У Геральта уже еле ворочался язык, что делало его фразу комичнее. — Так, выходит, это совершенная бессмыслица? — отчего-то расстроился Лютик. — Совершенная чушь, — подтвердил ведьмак и, пресекая весь дальнейший разговор, красноречиво подложил под голову ладонь и закрыл глаза. Лютик тоскливо смотрел в веки напротив, пытаясь справиться с усилившимся чувством сожаления за то, что люди были так жестоки и глупы, а так же за то, что за этой легендой, по сути, ничего не было. Он не мог себя винить: как поэт, он всё же расстроился. И, растроенный, совершенно неожиданно вдруг провалился в сон. А Геральт блефовал.

***

У Лютика не могло выйти из головы, как Геральт выходил из пропитанной дымом пещеры престера. Охота на зловонного аспида не была в числе самых сложных и рискованных, но заказы на него Лютик заставал редко. Геральт говорил, что престеров осталось совсем мало, но те славились приобретённой хитростью: вместо привычных, изученных старыми ведьмаками нападений они стали удало заманивать жертв в пещеры, пропитанные их удушающим, непроглядным дымом. У самого барда, что стоял поодаль, глаза были как щёлочки, воспалённые и мокрые, а Геральт лишь кашлял и пошатывался. Лютик думал: как же так может быть, если даже звери плачут, когда им нужно очистить глаза от сора? — Да, это одна из популярных пыток, — отвечал Геральт ему на прямой вопрос, попутно отряхиваясь и отирая меч о траву. — Проверить собрался? В его голосе не звучало ни доли опасения, Геральт лишь устало улыбался. Его глаза почти вернули свой привычный вид, действие эликсиров ослабевало. Наверное, решил Лютик, всё дело было в этом. Очевидно. — Выжившие ведьмаки оставались слепцами, — не дожидаясь следующего вопроса продолжил Геральт. — Чаще всего их добивали от гнева поражения. Лютик вздрогнул и смачно выругался, и, пока ему не стало дурно от своего воображения, он перевёл тему: — Но что, если ты просто влезешь в дерьмо? Или попал бы в такую передрягу без своих настоек? Или в болоте… Геральт, там же столько инфекций! — Лютик, — Геральт вздохнул и чуть склонил голову, — у ведьмаков иммунитет. — Ох, — смутился Лютик. — Точно. Геральт молчал, смотря с лёгкой полуулыбкой, и Лютик скрестил руки на своей продымленной курточке. — Скажешь, дерьмо на ваши очи тоже не липнет? Ведьмак пожал плечами. — Лютик, я понимаю, как тебе неймётся, но я не могу дать ответы на эти вопросы. Ни я, ни мои братья, ни те, кого пытали. Видимо — да, не липнет. Лютик надулся, и Геральт, не сдержав порыва, ласково потрепал его по волосам. — Лучше иди свои очи промой. Вот у кого, а у тебя через них сейчас своё же дерьмо вытечет, — и отвернулся, нарочито делая вид, что занят очищением оружия и доспехов. Поджав губы, он покачал головой, ругая себя за проявление привязанности. Следует держать себя в узде и взять, наконец, яйца в руки. Он размяк. А Лютик, умываясь чистой водой из бурдюка, думал об ужасных словах про пытки. В голову незамедлительно прокрался красочный образ самого Геральта в окружении пыточного инвентаря: веки, подцепленные крючками, и страшные окровавленные руки, окуривающие глазные яблоки едким дымом… О боги! Лютик заглушил свой вскрик ладонью. Храни ведьмаков от жестокости людей, умолял он высшие силы в тот момент. Храни барда от глупостей, умолял Геральт по другую сторону. И подальше от Геральта.

***

Когда после ссоры на горе Геральт узнал, что Лютика всё равно пытали, внутри него всё перевернулось. Осознание, обрушевшееся на него, выбило весь воздух: Лютик никогда не был в безопасности только потому, что Геральт отталкивал его. Очевидно, бард сам встал на этот путь, сам его избрал. И, при этом, он из раза в раз всё равно преданно следовал бок о бок, поддерживая Геральта, несмотря на все его острые слова и отвратительные действия. Он вспомнил все разы, когда Лютик говорил прямо, что он бы ничего не поменял, несмотря на сложности, и прошёл бы этот путь рядом с Геральтом снова, чем бы ему это ни грозило в конце. И то, что случилось, тоже касалось Геральта напрямую, но не так, как он боялся все эти годы. Риенсу к чёрту не были нужны его слёзы. Он просто искал информацию. Геральт осознал свой эгоизм во всей мере. Он был слеп, и понимание этого разливалось болью.

***

Их встреча была ознаменована объятиями. Геральт был так напуган своими размышлениями и представлениями, что не отпускал Лютика слишком долго, судорожно шепча ему в волосы извинения, задолженные за все эти годы. Он трогал и прижимал к себе ставшее родным тело, пытаясь вложить в прикосновения всё тепло и привязанность, что так усердно сдерживал, зарываясь в чужое плечо, сжимая пальцами затылок в своём красноречии чувств. И Лютик, в итоге сдавшись и расслабившись, всхлипнул и крепко обнял его в ответ. — Мне надо рассказать тебе кое-что, — хрипнул Геральт. И рассказал. О том, что их обучают владеть телом и разумом, чтобы не обращать на боль внимание, но это не значило, что они её не чувствовали. Лютик знал. Очевидно, ведь он видел. О том, что они умеют чувствовать и другие эмоции, умеют любить и привязываться. Лютик знал и это. О том, что боль от этих чувств способна сразить любого ведьмака, потому что с нею как раз их справляться не учат. Её учат подавлять. Лютик предполагал. О том, что ведьмачий кодекс всё же существует: не заводить отношений. Так ведьмаки защищали своих собратьев, чтобы люди не прознали об их слабости: что ведьмаки умеют плакать. Ох. Это многое объясняло. — В некоторых школах ведьмаков специально доводили до безумства, чтобы они… — Геральт замялся, и Лютик понимающе кивнул, скривив губы в сожалении. — …не понимали своих чувств, — тихо продолжил он за него. Лютик знал такой способ. Люди тоже так делали, жестоко называя это лечением. Геральт был тих. Он смотрел в землю, прислонившись лбом ко лбу барда. — Мы как собаки, Лютик… — вдруг прошептал он, и Лютик вздрогнул, впитывая в себя каждое доказательство уязвимости, сразу запирая их на замок, чтобы сберечь. — Если ведьмак к кому-то привязывается, он будет сидеть на руинах и скулить по тем, кого любит, пока его не убьют. И он даже не заметит этого. Лютик судорожно вдохнул. Боги милостивые… — Слёзы ведьмака — это чистейшее доверие. У Лютика встал ком в горле, и он нежно обхватил лицо Геральта ладонями, поднимая его, заставляя взглянуть на себя. Слова Геральта были ужасны, но звучали, как поэзия. Так вот они, ведьмаки: бессердечные убийцы, монстры, бесчувственные глыбы… а по сути — самые чистые воплощения чувств, самые уязвимые из всех, кого он знал. Теперь всё становилось на свои места. Глаза напротив были полны боли и тоски. — И ты доверил это мне… — прошептал Лютик, вглядываясь. Геральт отвёл взгляд. — Люди преуспели в умении ломать доверие и причинять боль. Но не ты. Не по отношению ко мне. Даже после всего… — слова стали звучать как бессвязное бормотание. — Я был эгоистом. Я боялся. Осознание и любовь переполняли Лютика. Ему хотелось прижаться к губам Геральта сейчас же, вложить всё желание спрятать от чужих переживаний и укрыть своим теплом, рассказать о своём изумлении и счастье, разделяя его… но он не смел ничего предпринимать. Геральт должен был решить сам. — Ты боялся за меня? Геральт напряжённо кивнул. — Что поменялось теперь? Геральт открыл рот и закрыл. Он не знал, что ответить: исповедь опустошила его голову, и он растерялся. — Я… ты просто… Лютик вздохнул и понимающе улыбнулся. Незачем было мучить своего ведьмака, с него было достаточно. Признание и так было понятным ему, а к деталям они смогут вернуться позже. — «Волков бояться — в лес не ходить», да? — пошутил он, и Геральт вдруг шумно выдохнул, расслабленно опустив плечи, и со стоном зарылся в чужую шею вновь, вдыхая родной запах, ласково прикасаясь к коже губами. — Я сберегу вашу тайну, ведьмак, — прошептал Лютик, нежно гладя его по голове. — А за меня не бойся.

***

Лютик испуганно замер. — Геральт, — взволнованно прошептал он, невесомо касаясь ладонью чужой щеки и убеждаясь, что ему не показалось: на кончиках пальцев стало влажно. — Тебе… тебе больно? Это первое, что пришло в его голову от страха. В этот миг он забыл всё. Геральт опирался о локти и, открыв рот, тяжело дышал. Брови его были сведены к переносице, а ресницы действительно намокли. Он, закусив губу, покачал головой, а потом вдруг издал звук, похожий на хрип и всхлип одновременно, и уронил голову на руки. — Н-нет, — просипел он. И у Лютика вдруг перехватило дыхание. В голове взорвалось осознание с воспоминаниями их разговора, и ему показалось, что его сердце остановилось: «нет»? «Нет» означало слишком многое. «Нет» означало обнажённое доверие. «Нет» означало, что Геральт плачет… от чувств. К Лютику. Переполняющих его, таких огромных и всеобъемлющих, что они не помещались в нём, вытекая солёными дорожками. Чувств настолько бесценных, что за их плодами охотились лучшие маги и головорезы континента, а Лютик просто… просто… — Прошу, Лютик, прошу, двиг… Ах! — прервался Геральт и захлебнулся воздухом, потому что Лютик исполнил просьбу. Пальцы его крепко сжали простынь, а на слипшихся ресницах повисла капелька. Лютик не мог видеть этого, но в какой-то мере он был даже рад этому факту, потому что ему и так было дурно — сердце действительно норовило остановиться, загудев в ушах. Он лишь крепче прижался к спине ведьмака, обхватывая его грудь, и отчаянно поцеловал выпирающий позвонок. До сего момента он не осознавал глубину признаний Геральта. Что Геральт чувствовал себя с ним настолько свободно, что обнажил свои слёзы. Открытый и уязвимый перед простым смертным человеком. «Я сберегу тебя», вкладывал Лютик в свои прикосновения. — Я люблю тебя, — вдруг услышал он прерывистый, приглушённый шёпот, и тот отдался дрожью по всему телу. Лютик, любовный распутник, привык не обращать внимания на эти слова — в порывах страсти это было лишь пустым звуком помутнения. Но Геральт… Лютик сомневался, что Геральт раскидывался. Что-то подсказывало ему, что даже Йеннифер не слышала этих слов. Он был ошеломлён. — Моё сокровище, — поцеловал он бледное плечо, и по щеке Лютика неожиданно скатилась слеза. Он зажмурился и уткнулся лбом в чужую спину — чувства накатывали невиданным ранее комом. — Боги… Геральт ощущал, как дрожит тело над ним. Приоткрыв глаза, сквозь мутную пелену из слёз и страсти, он нащупал чужую руку и, крепко переплетя пальцы, чувственно прижал костяшки к своему рту. И Лютик всхлипнул: — Геральт, я… — Я люблю тебя, — прошептал Геральт снова, закрепляя свои слова, доказывая, что Лютику не послышалось, и прижал их руки к щеке.

***

— Так вот он — секрет? Лютик рычал сквозь ухмылку, обнажая клыки: по лицу Геральта безостановочным ручьём текли слёзы. Глаза его были широко распахнуты, рот открыт, волосы падали на лицо, прилипая к мокрым щекам. Геральт седлал бёдра Лютика, что вбивался в него резко и голодно, и каждое движение вынуждало его подпрыгивать и выгибаться, желая большего, насадиться глубже. — Вот, что заставляет ведьмаков плакать? Лютик резко перевернул их, перехватывая чужие ноги под коленями и с силой прижимая их к плечам. Он остановился на миг лишь для того, чтобы устроиться удобнее — и резко вошёл на всю длину. Геральт взревел, запрокинув голову, сминая подушку в кулаке, и Лютик зажал его рот рукой. — Страсть, — шептал он, глядя глаза в глаза, — восхищение, — вбивался резче с каждым словом, — и любовь? Под отчаянное мычание он впился в чужую шею, позволяя под челюстью растекаться красноречивой метке. — Вас надо связывать и доить, как скотину. Геральт кончил громко, внезапно, хватая воздух и не имея сил остановить свои слёзы. Он был ошарашен. И пока Лютик мягко гладил его и целовал, вытирая их обоих, он не мог перестать думать о чужих словах. А особенно — своей реакции на них. — Что? — Лютик смеялся. — Мне уже следует открывать бизнес по продаже дорогих игредиентов? Согласен быть партнёром? — Мм… — лениво загудел Геральт. Лютик, продолжая посмеиваться, любовно обхватил его лицо с одной стороны и, прижавшись к боку с другой, крепко поцеловал в мокрую щёку. — «ммм», — передразнил он, и вдруг провёл языком от челюсти до виска, театрально почмокав, словно пробуя вкус. — Передумал. Обойдутся. Я жадный.

***

Геральт пытался уйти от прикосновений, звуча ещё отчаяннее от тщетности своих попыток. Он почти ничего не слышал и абсолютно ничего не видел благодаря стараниям Лютика, а связанные, придавленные весом его спины руки лишь усиливали эффект, обостряя невиданные доселе ощущения. Лютик безжалостно извлекал из ведьмака заветные звуки, не позволяя тому свести дрожащие бёдра. Геральт кончил уже второй раз, и всё равно оставался твёрдым. Лютик жадно познавал границы. — Ненасытный, — облизывал он свой оскал, даже не думая вынимать пальцы и продолжая дразнить чувствительную железу. Рёв Геральта предусмотрительно был заглушён кляпом, найденным среди пыльного ведьмачьего инвентаря. «Я не против», выразил он тогда своё разрешение, смотря в загоревшиеся глаза барда, что притуплял своё желание смятением из-за очевидной истории предмета в его руках. В конце концов, Геральт был рад дать кошмарам своей юности перерождение — шанс на иное восприятие благодаря рукам Лютика. Ему тоже было любопытно. Мышцы живота и бёдер сводило судорогой, заставляя извиваться, но не имея сил согнуться из-за позы. Пальцы на ногах поджимались, и всё, что он мог — это лишь согнуть колени чуть сильнее. — Лф-мг! — мычал Геральт в попытках простонать чужое имя, и Лютик улыбался ещё шире. Его глаза горели так, словно в нём самом текла бесовская кровь. Он издевательски ласкал слишком чувствительный после оргазмов член, уделяя особое внимание бордовой головке, а потом переводил его на соски — не менее оголённые нервы. Он поглощал каждую попытку дернуться, уйти и подставиться одновременно. Геральт отчаянно хныкал, бьясь в неудержимых конвульсиях и выгибаясь, скрючивая пальцы под собой, и Лютик еле сдерживался, чтобы не кончить от этого вида. Он нарочно не прикасался к себе. …всё же, в третий раз он не сдержался. Осторожно приводя Геральта в чувства, Лютик не торопился избавлять ведьмака от повязки и беруш. Он вынул кляп и развязал затёкшие руки, нежно разминал их и ноги, изредка целуя всё ещё слишком чувствительное тело, стараясь избегать самых уязвимых точек… Зато потом он не смог сдержать изумлённый хохот. Под расфокусированный взгляд жёлтых глаз он показательно взвесил материал на ладонях, и сказал: — Её можно выжимать! Знаешь, я перестаю считать идею с бизнесом шуткой. Геральт слабо улыбнулся и прикрыл глаза. Ему слишком нравилось то, что он сейчас испытывал. Когда довольный Лютик улёгся рядом, притираясь, как кот, и проводя лёгкую череду поцелуев по челюсти, почти уже задремавший Геральт сам чуть не замурлыкал. Где-то на периферии звучало недоумение: стоило ли так долго бояться всего этого? — Знаешь, а я ведь так и не узнал, чем же ваши слёзы так ценятся у магов, — тихо проворковал Лютик, переплетая их ноги и слыша усталое бормотание. — Нет, я, конечно, их тоже ценю, и могу даже расписать сотней строф, за что именно, но всё же… — он невесомо провёл пальцами за ухом Геральта, — предполагаю, наши причины различаются. Геральт приоткрыл глаза и тут же закрыл их. — Конечно, можешь не рассказывать, — вздохнул Лютик и привычно прижался лбом к чужому виску. Он действительно не стал бы принуждать. Ему, на самом деле, было просто любопытно. Как и всегда. — Меньше висит и дольше стоит, — вдруг раздался еле-разборчивый сонный хрип, когда Лютик уже почти уснул, и он распахнул глаза. — Что? — приподнял он голову. Геральт спал, по-крайней мере казался спящим. — Геральт, что ты сказал? Это шутка? — громко шепнул он, попытавшись потрясти ведьмака за грудь. Геральт сопел, а Лютику весь сон как рукой сняло. Теперь он должен был ждать утра, чтобы убедиться в сомнительном юморе этого старого придурка. Типун ему на язык, зачем вообще спросил?..

***

— Тебе необязательно замазывать свою старость, дорогуша, — прищурилась Йеннифер в их очередной перепалке, когда Лютик опрометчиво встал к ней тем боком, где брала своё начало первая проседь. Он на инстинктах потянулся к волосам, уже готовясь дать словесный отпор, когда до него дошёл смысл сказанного. Это отняло нужные секунды, и чтобы парировать, не выглядя глупо, стало поздно. Йеннифер победно приподняла бровь и подбородок. — Скажи, а для чего нужны слёзы ведьмака? — растерянно спросил Лютик, сбивая магичку с толку. Она нахмурилась и скрестила руки. — Почему ты спрашиваешь? — Любопытство. Она недоверчиво скривила губы, но всё же ответила: — Они имеют самый мощный усиливающий эффект для зелий. Лютик задумчиво потёр подбородок. — И всё? — Лютик. Либо ты скажешь прямо, либо я прочту твои мысли. Что ты задумал? Лютик безоружно улыбнулся. Недавно Геральт признался, что у них с Йеннифер был серьёзный и довольно старый договор: она не смела читать мысли Лютика без его согласия. Это растопило сердце Лютика сильнее, чем, казалось, было возможно. — Йеннифер, — протянул он, — просто я думал, что раз они такие ценные, то, возможно, их принимают, эм… в чистом виде? Йеннифер пожала плечами. — Если я включу логику, — начал Лютик, и на этих словах магичка намеренно громко фыркнула, — то предположу, что это может быть что-то связанное… с регенерацией? — Зафиксированных случаев нет, я не могу ничего сказать об этом. — Ты врёшь. — Я знаю лишь слухи. — Ты также знаешь, что зачастую слухи — это половина правды. Йеннифер выглядела раздражённой и даже не пыталась это скрыть. Недовольство от запрета на привычное считывание чужих мыслей было очевидным, и трогало Лютика больше, чем обижало. Его слишком умиляло, как человека злит собственная совесть. — Кто, по-твоему, пил бы ведьмачьи слёзы? Каким образом, вообще, ты представляешь этот процесс? — спросила она, нервно перебирая пальцами, на что Лютик театрально пожал плечами. — Действительно. Глупости какие, — и задористым шагом прошёл мимо неё, не сдерживая широкой улыбки.

***

Йеннифер остановилась сразу же, как только вошла в свои покои. Флёр чужого присутствия был еле осязаем, словно человек, вошедший без спроса в её отсутствие, просто забежал и почти тут же выбежал. Всё лежало на своих местах, никакой враждебной энергетики… Чародейка вздохнула. Что-то было не так, что-то было… Ах. Вот оно. Взгляд остановился на незнакомой вещице, оставленной на туалетном столике. По мере приближения очертания становились яснее: грубый флакон из помутневшего стекла, будто стащенный из ведьмачьего подвала, и изящная этикетка с каллиграфией, насаженная на роскошный бант из голубой ленты, как ирония. Йеннифер вздохнула вновь, склонив голову и поддавшись улыбке. Лютик. Что на этот раз? Водка с плесенью? Она присела на резную банкетку и с любопытством было потянулась к флакону, но вдруг резко перевела взгляд и, сжав губы, схватила грязную кисточку, что небрежно лежала рядом. Её кисточку для помады. Очевидно, он оставил её нарочно. Так же, как и маленькый узорчатый пузырёк с пигментом, что не удосужился даже закрыть. Им оказалась придавлена маленькая записка на обрывке замусоленного пергамента: «замажь свою старость, дорогуша!» Внутри стало подниматься возмущение. Да как он посмел! Что он тут делал вообще?! Вернув взгляд на подарок, она заметила сочный отпечаток губ с другой стороны привязанного пергамента, и злобно схватила склянку. Чтоб его черти… И Йеннифер, ахнув, чуть не выронила бутылёк из рук. «Слёзы ведьмака», красовалось витиеватым почерком название, насмешливо припечатанное поцелуем.