Middle of the night

Аморета чувствует холодный взгляд волшебника. Теперь они остаются в одиночестве, а эхо чужих шагов растворяется в мрачной темноте храма. Виардо не нравится это место. Не нравится, как моментально меняется атмосфера стоит дверям захлопнуться за предыдущими гостями Верховного чародея. Не нравится магические импульсы. которые жалят её иглами. Храм, как и его владелец, отторгает её. Или ей просто кажется? Она смотрит на Стефана. Гордый профиль, пронзительный взгляд. Он не похож на того мужчину, который в шутливой форме позволил ей себя высмеять. Ведьма наклоняет голову. И насмешливо вскидывает бровь. — Вы всегда держите гостей в коридоре? Или я особое исключение? — Учтивость моё второе имя, мисс, — ему с трудом удается сдержать язвительный выпад. Но его взгляд, когда он приглашает её в гостиную, напоминает последний взгляд палача на свою жертву. Такого удовольствия Аморета ему не доставит. — Прошу. Она улыбается лживой улыбкой, вросшей в губы. Проходит мимо него. покачивая бедрами с ленивой грацией. Рядом с ним почему-то не получается держать лицо. Хочется кривить губы в ухмылке. Хитро щурить глаза в ответ на холодные взгляды. Смеяться в чужое лицо, пока чужие губы не заставят замолчать. В комнате слишком темно. Горящие свечи предупреждающие колыхаются, и на стенах пляшут их растянутые, как иглы, тени. Аморета оборачивается вокруг, заинтересованно окидывая беглым взглядом древние фрески и медные статуэтки. Пустышки. Всё ложь в этом зале: тени, золото, её улыбка и его холодная, словно зима, вежливость. — Итак, о чем хотите поговорить? — ведьма садится в кресло, не дожидаясь приглашения. Чувствует взгляд, скользящий по изящным изгибам ног. И тут же демонстративно закидывает их друг на друга. — Скольких женщин я инициирую? Скольких неверных мужей отравлю, по прихоти обманутых жен? Или как вы ещё себе представляете деятельность среднестатистической ведьмы? — Аморета следит за лицом, но Стефан сидит так далеко, что не разобрать ни взгляда, ни ухмылки. Сидит, скрестив гордо руки на груди. Испытывает его выдержку, пока она играет с его нервами. У врачей воистину железное терпение. — Как для ведьмы, слишком устарелый взгляд на уклад, — парирует Стрэндж спокойно, как в споре с ребенком. Де Виардо многообещающе сверкает глазами. — К тому же, обманутые женщины сейчас предпочитают отсуживать половину имущества неверных супругов. Ведьма позволяет себе короткий смешок. Стефан не выглядит как тот, кто когда-либо женится. Или как тот, кто позволит забрать то, что принадлежит ему. Де Виардо мысленно злорадствует: что может принадлежать ему? Ветхая пыль времени, осевшая на рукавах мантии, и титул Верховного мага, подарок богов для него. — Какие умницы, — одобрительно кивает Аморета, складывая ладони вместе. Слишком много жестикуляции может сбить её с мыслей. — Прошу простить мне мою неучтивость… Стефан усмехается, и Аморета мимо воли заворожена опасной грацией его улыбки, и холодным блеском светло-серых глаз. Опасный, опасный контраст. Глубокий голос, вырывающийся из его груди, с легким британским акцентом дрожит в воздухе. Пробирается под кожу Амореты и жалит огнем. — Это будет довольно сложно, учитывая насколько велика Ваша наглость. Вот здесь улыбку позволяет себе она. Смотрит сквозь ресницы, словно на видение: есть он, и нет его. А у самой глаза горят огнем, и грудь, и руки… пальцы дрожат от желания вцепиться ему в горло. Что-то скребет ей душу, как будто почуяв опасность. Ведьма не собирается перечить ему. Только сегодня позволит язвительной натуре мужчины победить её. Она должна поговорить с ним от имени своего Ковена, а значит придется вспоминать уроки лживой любезности от её матери. — Вы изменяете своему второму имени, когда перебиваете даму, решившую поздравить вас с такой большой и безусловно важной должностью, как пост Верховного мага, — плевать она хочет на пост, на Верховного мага и всех волшебниках в монашеских робах. Неприязнь становится сдерживать сложнее. Стефан молчит, но улыбка говорит за него. Воспоминания возрождаются в нем её любезным тоном, которым она умудрялась одновременно заворожить и оскорбить. — Ваша непоследовательность поражает меня. Не вы ли несколько дней тому назад утверждали, что я самозванец? — колдун разводит руками, отказываясь от её поздравлений. Аморета морщится, улыбка трещит по швам, но позволить выплеснуть на него негодование она не может. Только продолжать играть роль, разученную специально для него. — Неужели несколько нелестных слов от женщины в Ваш адрес, способны нарушить Ваш душевный покой? — в тон ему спрашивает Аморета. Пусть это будет небольшой местью за то, что он разыграл перед ней нелепый маскарад. Теперь им обоим приходится расплачиваться за него. — Каюсь, мне очень жаль, что я так отозвалась о Вас. Я была в дурном настроении, а от отвратительной игры оркестра у меня разболелась голова, — волшебник не верит в её ложь. Но и она не пытается его убедить. Со светской легкомысленностью она произносит слова сожаления, но взгляд её пуст, как колодец. — Тем не менее сказанного не воротишь, — пресекающим её легкомысленный тон голосом отрубает он. — Мисс де Виардо, оставьте Ваш заискивающий тон. Вы разговариваете с Верховным магом, — взгляд сверкает, как молния. Аморета чувствует, как перед грозой, воздух сгущается между ними. Обмен претензиями окончен, и теперь они готовы к действительно неприятному разговору. — Я ещё помню с кем разговариваю, Верховный маг, — таким же холодным тоном вторит она. Он вскидывает брови. — И раз вы готовы позабыть всё, что было в тот вечер, не могли бы мы перейти к теме разговора? Он не доверяет ей, чувствует ложь в словах, но Аморета помнит о своем долге. Напомнить колдуну, что тот такой же смертный, как и все вокруг, и его игра в бога закончится печально. Ведьмам не раз приходилось иметь дело с такими властолюбивыми мужчинами, прикрывающимися добродетелью, как щитом. Он ведь бывший врач? Кажется, он до сих пор считает, что сохранность человеческой жизни всецело зависит от него. — Ваша инициация. Мой долг убедиться, что Вы не намерены предпринимать никаких злостных действий по отношению к мирным жителям, — сухим тоном робота отчитывает колдун. Аморета вскидывает бровь и усмехается так, если бы его слова были злой насмешкой. Но он говорит серьезно. — Злостных действий? К примеру каких? Парковка не в том месте? Неуплата долгов? — вторит она ему ядовитыми шутками. Но им обоим не до смеха. Под насмешливыми фразами плескается обжигающая лава гнева и негодования. — Верховный маг, за кого вы нас принимаете? Или вы считаете, что раз мы ведьмы, то наш удел воровать, убивать и проклинать? Но спешу огорчить, но некоторые волшебники переняли у нас эти славные традиции, и в некоторых даже преуспели больше, чем мы. — Сейчас мы не говорим о волшебниках, а о Вас. О Вашем Ковене, — обличающие слова звучат в обвинительной манере. Он говорит с ней, как с вором, что посягнул на чужое. — До вашего возвращения в Нью-Йорке у него была безупречная репутация, насколько это возможно для вашего рода деятельности, но теперь с Вашим назначениям на роль высшей ведьмы — есть ли гарантия того, что Ковен не пойдет по кривой тропе? — Аморета задыхается от возмущения. Он смеет обвинять её в том, что она разрушит наследие своей матери? При всем нежелании вступать в свои законные права главы Ковена, Аморета клянется себе, что не позволит плодам кропотливой работы матери разлететься осколками. Если Ковену и суждено распасться, её вины в том не будет. Никогда в жизни. Но Верховному чародею нет дела до её чувств или матери. С хладнокровием убийцы он вскрывает раны души. — Но ведь Камар-Тадж не пошел по кривой толпе, с тех пор, как вы стали новым Верховным магом? — бьет наотмашь словами. — Хотя, нужно уточнить, ведь как Вы верно заметили, я только недавно прибыла сюда. Может быть узнаю что-то новое. Уязвлять самолюбие мужчин — её любимое хобби. Как она могла желать его? Как могла желать даже сейчас, находя в его холодности и надменности привлекательные стороны? Ей хочется унизить его так, как ни одна женщина не делала этого в жизни. Губы горят, как от яда, когда она вспоминает сухость его кожи. Горячей, как расплавленный металл. — Моя профпригодность не дает Вам покоя. А ведь совсем недавно Вы извинялись за то, что усомнились в ней. Какая вы, однако, не надежная, мисс де Виардо. Вы даже не способны ответить за собственные слова, что говорить о Ковене? Она так много говорит, что давно не вспоминает сказанного. Слова были словами. Пустота, тени — в них было больше правды, чем в звуках, что слетают с её губ. — Это всего лишь слова. А слова — это мираж, Верховный маг. Уверена, Вы и сами много раз в жизни пускали пыль в глаза красивыми словами. Но неужели жизнь в Камар-Тадже перевоспитала Ваши моральные устои? Вы ведь были совсем далеки от волшебства, верно? Полагаю, до сих пор некоторые загадки этой двойной жизни не дают Вам покоя, — много слов, а смысла ещё больше. Сколько бы ты не делал вид, что главный — ты ещё слишком далек от правды. — Ваша профпригодность меня совершенно не волнует, когда вы не пересекаете границу, высеченную самим временем. Удивительно, что задолго до вашего появления ведьмы и колдуны мирно сосуществовали друг с другом. Голос становится низким и ядовитым, каждой каплей проникая в душу мужчины. Ведьма помнит обещание, и даже старается сдерживать себя, но Стефан, словно магнит, вырывает из неё язвительные замечания. Горькая досада жалит язык, призывая её замолчать, сделать так, как велит ей долг и Верховные ведьмы — а ведь их приказа она не смеет ослушаться, даже под угрозой жизни, — но её трясет от самовлюбленного вида колдуна. Все стрелы пущенные точно в цель, опадает возле его ног, так её и не достигнув. — Никто не пытается посягнуть на вашу свободу, но мой долг присматривать за каждым существом, наделенным силой и способным навредить людям: будь то леприкон или ведьма. Таков долг Верховного мага, — он переплетает длинные пальцы в замок. Неуязвим, как скала. Пальцы хватает судорога ярости, даже магия бурлит в ней. Усмирить пробудившийся вулкан сейчас будет проще, чем успокоить её. — Ведьмы — отдельная каста, и последний раз, когда чародеи пытались посягнуть на их знания и силу, пролилось очень много крови. Мы не ваши подчиненные и никогда ими не будем, — ведьма почти встает, чтобы покинуть этот склеп. Солнца здесь практически нет, от монументальных стен тянет холодом. Стефан смотрит на неё с заискивающей усмешкой. — Такие подчиненные, как подчиненные вам оборотни? — руки в уродливых желтых перчатках сжимают подлокотники кресла. Что он прячет? — Или вы полагаете, что мне неизвестны Ваши сделки с ними? Стефан прожигает взглядом её насквозь. Винит в том, что что-то уходит у него из рук. Но жизнь показывает, что контролировать ты не можешь ничего, даже самого себя. Если бы её жизнь принадлежала её, была бы она здесь? Нет. Она бы осталась в Париже, проживая каждый свободный миг, который магия дарит ей вместе с красотой и уверенностью. Но она здесь. А значит свобода — самая жестокая из иллюзий. — Как вы тонко подметили, — глаза с кошачьим разрезом насмешливо щурятся, — они — наши. И к вам никакого отношения они не имеют. Аморета достает из сумочки пачку сигарет. Необходимо расслабится, снять напряжение, которое она уже не может контролировать. Со дня пропажи матери она растворяет боль в сигаретном дыме. Если уж Эдит мертва, они встретятся. Ведьма, умершая от сигарет. Сестры из Ковена обязательно придумают ей трагическую смерть от рук ревнующего любовника или злого колдуна. Или же ревнующего злого колдуна-любовника. Последняя мысль заставляет Аморету усмехнуться. — Здесь не курят, — чеканит Стефан, разом подбираясь. Она щелкает пальцами и кончик сигареты тлеет. Воздух становится тяжелым от сигаретного дыма и его потемневшего взгляда. — Я не заметила таблички, — рассеяно кивает она и разводит руками. Тонкие пальцы изящно придерживают сигарету. Её взгляд падает на какую-то древнюю вазу, с незнакомым ей орнаментом и тонким горлышком, но голос Стефана пронзительно останавливает её, и рука замирает, если бы чужие пальцы схватились за неё. — Прошу прощения. Я забыла, что гордыня волшебников столь легковоспламеняющаяся вещь, что рядом с ней не стоит баловаться с огнем. Она делает круговое движение тонкой кистью — невесомое и едва заметное, словно струшивает на пол пепел, — и сигарета внезапно превращается в небольшую птичку. Она тревожно мечется в воздухе, пронзая тишину своим чириканьем. Аморета подпирает пальчиками изящный подбородок и приподнимает тонкие брови вверх. Никакого курения. Она понимает. А птица встревоженно хлопает крыльями, взлетая вверх и вниз. Задевает крыльями стеклянные витрины и прочий хлам. Стефан ничего не выражающим взглядом следит за её метаниями. А после одним уверенным взмахом открывает портал и та наконец находит выход. На Аморету повеяло теплым воздухом, пронзенный ароматом набирающей обороты весны. — В следующий раз, когда Ваши начальницы пожелают разговора со мной, могут прислать мисс Лауру или того, кто вышел из периода пубертатного сарказма, — вкрадчиво говорит он, стараясь казаться спокойным, но сжатые до скрипа ткани перчаток кулаки выдают его гнев. Одна стрела попадает в цель. Аморета хватает за неё и прокручивает по часовой стрелке. С наслаждением. — Следующего раза не будет, Верховный маг. Вы в последний раз наслаждаетесь компанией любой ведьмы моего сестринства, — Аморета поднимается. Он выше её, шире в плечах. С высеченной, словно мраморной, бороздящей высокий лоб морщиной. Ещё совсем недавно она таяла от такого контраста. Сейчас скалится в ведьмовском оскале, пытаясь выглядеть грознее. — Мы не жаждем испытывать терпение колдунов, но рекомендуем и Вам не играть с нами. Ваш долг, говорите? — стук каблуков насмешливым эхом вторит её словам. — Вы — лжец, Верховный маг. От корней волос до кончиков пальцев. Вы даже больший лжец, чем я. Но что у Вас есть, кроме Вашего титула? Ничего. Пустота. И прошлое, сетью побелевших шрамов, лежащее на Ваших пальцев. Ни друзей, ни семьи, ни даже любовницы. Кромешная тьма вместо сердца. Кто же греет Вашу постель? Ваш чародейский долг? Он мрачно улыбается. В глазах — зимняя стужа, но ярость разгорается в нем медленно, как огонь. Аморета качает головой, волнистые пряди гладят щеки, источая сладкий аромат парфюма. Стефан наклоняется к ней внезапно и стремительно. Взгляд вцепляется ей в горло, перекрывая доступ кислорода. Ей почти больно. — В моей постели находится место и для долга, и для легкодоступных женщин, слабых на передок. Последние, к слову, с радостью делят её со мной. Она готова ответить, но он делает знак рукой, и пространство искажается. Ветер касается волос на затылке, и легкое чувство тошноты сжимает желудок. В уши врывается крики и голоса людей. Ведьма удивленно оборачивается, недоуменно хмуря брови. Этот наглец вышвырнул её из храма? «Учтивость — моё второе имя, да? Учтивый мерзавец!» Аморета спускается с каменных ступень, борясь с желанием обернуться. Но держит спину ровно и гордо, не давая колдуну, если тот наблюдает за ней и намека, что его слова или поступок задевают её. «Легкодоступных, слабых на передок»… Аморета кривит накрашенные бордовой помадой губы и выпускает горький дым из легких. Им нельзя первыми проявлять инициативу. Это привилегии охотников. Их потолок — бросать заискивающие взгляды, словно удочки, и покорно ждать, когда кто-то решит проявить к ней капельнику внимания. Стоять, улыбаться, двигаться с манящей грацией — всё, что им дозволено. "— Де Виардо, серьезно? Она раздвинула ноги перед тобой? Эй, Аморета, как тебе член моего друга? Школьный коридор умолкает. А несколько секунд назад подростки гудят, как пчелы в улье. Аморета лениво отрывается от шкафчика, убирая книги в сумку. Парень, с которым она вчера была на свидании, выглядывает из-за плеча дружка, намеренно повышающего голос. — Он говорит, что ты умело ему отсосала. А строила из себя такую недотрогу. Фриманн, держи свои руки при себе. Все на них смотрят. Змеиный шепот гуляет по коридору. Злые усмешки кинжалами впиваются в непонимающую девушку. Аморета сжимает кулаки. Темнеет перед глазами до боли. Мать предупреждает её, что мальчиков стоит опасаться, даже если ты потомственная ведьма и в тебе течет кровь сильнейших из женщин. Потому что мир устроен иначе. И желания тела, в удовлетворении которых Аморета не видит ничего дурного, отныне её враги. Раздаются одобрительные свистки. Свиньи, которые чувствуют себя королями. Они упиваются насмешками над ведьмой. Их не волнует, что другому досталось то, что не получили они. Её внимание теперь не нужно. Им хватит и сладости её падения. — Так нравится член твоего друга? — Аморета возвращает самообладание, но внутри неё — стеклянные осколки пережитого унижения. Она поднимает полыхающий взгляд на лицо подростка. Он недоуменно хмурится, а потом падает на колени перед своим дружком. Тот отшатывается от одноклассника, цепляющегося за пояс джинсов. Аморета чувствует, как чужие руки тянут змейку вниз. — Чувак, какого хрена ты творишь? Отъебись! — Хорошенько проверь так ли он хорош, — их разумы перед ней как на ладони. Вокруг все умолкает. Кто-то убегает за учителем. Девчонки из параллельного класса, ещё недавно смеющиеся с неё, теперь хватают её за руки, умоляя остановить это. Аморета усмехается и надломлено хохочет. А через неделю мать забирает её в Париж." Аморета тушит сигарету и поднимает глаза к небу. Этот город не нравится ей. Проносящаяся машина едва не окатывает её грязной сточной водой, собравшейся в лужу. И это взаимно.