Па-де-де

— Что здесь делает он?! Визгливый недовольный возглас Донны раздаётся у самого его уха раньше, чем похожий вопрос срывается с его же губ. «Что он здесь делает, — думает Дилюк, пока фоновым шумом вокруг нарастает недовольный гул однокурсников. — Спустя четыре года, в середине семестра… Что ты делаешь здесь, Кэйя?» Но Кэйя молчит и, в целом, в пустом учебном зале выглядит всё так же естественно и к месту, как и раньше. Как будто бы четырёх лет не было и не было всего, что стоит за ними. Он вскидывает голову на окрик Донны, щурит знакомо яркий синий глаз, и Дилюк ловит себя на странном, не до конца понятном ощущении правильности происходящего. Такой привычный, знакомый спустя года Кэйя в бесформенной светло-голубой толстовке и обтягивающих спортивных штанах, склонившийся над непослушными завязками на пуантах, выглядит так, как и должно было быть все эти четыре года. Как должно было быть вместо этих четырех лет, если бы не Дилюк… — И тебе привет, — Кэйя склоняет голову на бок и на правую щеку падает непослушная чёлка. Он щурится ещё сильнее, строит то самое наигранно-бесячее выражение лица, словно силится вспомнить, и смотрит пронзительным своим взглядом удивительно свысока, как если бы они с Донной поменялись местами, и это она сейчас сидела в углу зала, обуваясь к тренировке. — Донна ведь, да? Донну ощутимо потряхивает от злости. Дилюк даже не оборачиваясь чувствует исходящие от неё волны ненависти. — Посторонним нельзя в класс академии, — шипит она угрожающе дикой кошкой, и этот злобный шепот подхватывают с десяток других голосов, настроенных так же враждебно. — Тебя исключили, так какого чёрта ты здесь, Альберих?! Кэйя улыбается столь же очаровательно, сколько и лживо. — Я брал академ, детка. — Он заканчивает со шнуровкой и, поднявшись слитным плавным движением, встаёт у станка. — А теперь снова в строю. Ты рада? Но из присутствующих, кажется, не рад никто. Когда Кэйя от них ушёл тогда, он был уже четверокурсником и практически состоявшейся звездой, в то время как Донна едва поступила, как и большая часть собравшихся в зале — новеньких на их четвёртом курсе сейчас только двое близнецов, поступивших по гранту для малообеспеченных, и парень из Снежной, приехавший по обмену, — и все они помнили тот случай. Все они, несмотря на явную конкуренцию, любят Дилюка. А значит места в сердцах для хотя бы дружеского отношения к Кэйе не остается. Как и места Кэйе на их курсе, в их академии и в их устоявшейся компании. — Что бы ты себе ни надумал, ты вернулся зря, — выдыхает эту всю общую злобу Донна, как единогласный сейчас проводник. — Максимум, что ты получишь, место в кордебалете на всю жизнь. С твоими-то дефектами. Ауч. Дилюк косится на Донну — та расплылась в довольной ухмылке, — и внутренне подбирается, даже толпа испуганно притихает, то ли не одобряя чрезмерной жести, то ли боясь, что за такое Кэйя имеет полное право пожаловаться директору. Но Кэйя молчит. Встряхивает головой, на этот раз отгоняя непослушные волосы назад, открывая лицо — смуглая кожа сияющего карамельного оттенка, лёгкие веснушки, голубой глаз в обрамлении пушистых ресниц и тонкая, чуть бледноватая «плёнка» зажившего ожога, расплывшаяся по всей щеке и виску справа, второй глаз, скрытый за простой медицинской тканевой повязкой. На его тонких губах тоже пляшет улыбка — не как у Донны, — а скорее свидетельство укора, как если бы он улыбался непослушному ребёнку. Хотя скорее всего Донна для него и есть… — О, неужели наша будущая прима Донна боится, что такой жалкий дефектный я смогу составить тебе конкуренцию? Браво, мысленно аплодирует Дилюк, именно этого она, кажется, и боится. Да, между ними было четыре года — почти четыре года для форы Донне и всему их курсу, в то время как у Кэйи за спиной скорее всего были только годы реабилитации и ослабленных тренировок, — но и она, и Дилюк, и все в зале отчётливо помнят, почему за Альберихом даже после его ухода закрепилось негласное звание «принц без короны». Уже на четвёртом курсе, если бы не тот случай, его бы взяли в труппу Национального Театра Мондштадта. Незадолго до инцидента за ним приезжал какой-то богатый чудак-меценат из Сумеру, соблазняя гастролями по всему континенту. В день той самой премьеры Кэйя был главным лебедем, красующимся на афишах. Стройный, как тонкокостная птичка, лёгкий и удивительно гибкий для своего пола, он просто поразительно подстраивался под танец и партнёра, одинаково органично выглядя как в роли влюблённого принца, сражающего в танце колдунов и чудовищ, так и в пышной женской пачке с россыпью блёсток на разукрашенных глазах, изображая умирающую царевну-лебедь. Кэйя был самородок. Едва ли требующий огранки бриллиант, который в рамках открытой к экспериментам мондштадской балетной школы мог в будущем затмить лучших балерин Инадзумы и Снежной. Донна же, при всём уважении Дилюка, даже к закату своей карьеры едва ли бы смогла стать хоть сколько нибудь такой же талантливой, как Кэйя тогда. Впрочем, сейчас уже далеко не «тогда», и как «тогда» уже никогда не будет — ни для Кэйи, ни для Дилюка, вообще ни для кого из академии имени Святого Барбатоса. Что-то сломалось тогда, в тот день четыре года назад. Что-то уничтожило звезду их некоронованного принца и едва не утащило в эту же бездну Дилюка. Что-то, что не хотелось вспоминать, но что незримо оставалось с ними на память клеймом. У Кэйи повязкой на правом незрячем глазу, шрамом ожога на пол-лица и металлическим штифтом в правой ноге. У Дилюка годами кошмаров и закрытым делом о нанесении тяжких телесных повреждений по неосторожности. У всей академии — страшной историей, пятнающей репутацию, как пролитое на белоснежную скатерть вино. — Побойся бога, — кривится Донна, хотя в её голосе и слышится предательская дрожь. — Единственное, чего я боюсь, так это того, что Альбедо загоняет нас всех в зале только потому, что ты будешь косячить. Не хочу отдуваться за всяких лузеров. О. Вот как. Дилюк не думал об этом прошедшие четыре года — честно, у него было и так достаточно горьких тем для размышлений и самопоедания по вечерам, — но как же быстротечна, оказывается, фортуна в этом заведении. Совсем недавно некоронованный принц, сегодня — лузер. Благо, Кэйя что тогда был, что сейчас выглядит достаточно непробиваемым, чтобы на это вестись. Не то чтобы Дилюка это заботило, но блять да, его заботит. Немного, но заботит. Он чувствует странное щемящее нечто, отдалённо напоминающее гордость, когда Кэйя отмахивается от закипающей Донны, как от назойливой мухи, просто отворачиваясь к зеркалу. — Отдуваться вам придётся отнюдь не за меня, детка, — говорит он, намеренно или нет, встречаясь в отражении с взглядом Дилюка. Синий глаз отдаёт холодом, и это выглядит, как намёк. Это и есть намёк, думает Дилюк, чувствуя, что в этот момент Кэйю действительно ненавидит, а не всего лишь убеждает себя в этом. Как будто бы он нуждается в лишнем напоминании о том дне, о том, как он, Дилюк, виноват, и как будто он не сожрал себя живьем за это, с самого момента ухода Кэйи и до сейчас продолжая обгладывать уже жалкие останки своего хладного трупа. В груди вспыхивает ярость, и Кэйя, судя по всему, прекрасно считывая этот язык без слов, разрывает зрительный контакт. «Ты мудак!» — хочет крикнуть ему Дилюк. «Ты ублюдок конченый!» — хочет прижать этим невозмутимым лицом к зеркальной глади отражения. «Зачем? Зачем т-ты это сделал, идиот? Зачем сказал это всё и просто ушёл?» — хочет шептать куда-то между лопаток, сведённых судорогой оргазма, как раньше. Хочет прижать к себе крепко-крепко и беззвучно вопить «Я тебя ненавижу! Я так тебя люблю!» И Дилюк даже открывает рот… — Класс, я не вижу, чтоб вы стояли и смиренно ждали начала урока на своих местах, — раздаётся за спиной холодный, но полный неудовлетворённости голос мастера Альбедо, и Дилюк почти физически чувствует прожигающий взгляд у себя между лопаток. — Рагнвиндр, особое приглашение? — Извините, — бормочет он, покаянно опуская голову, и топает в свой угол, где между Донной и новеньким Аяксом его покорно ждёт его свободное место. Скидывает толстовку на ходу, оставаясь в плотной чёрной майке — Донна влюблённо вздыхает, даже не скрываясь, но Дилюк отчего-то ловит себя на мысли, что нужно бы обернуться и посмотреть, так ли, как и Донна, восхищён его телом Кэйя. Помнится, раньше ему нравилось… Дилюк гонит эту мысль прочь и выдыхает сквозь зубы — вдох-выдох три раза, как научил его терапевт, — пора за работу. — Раз-два-три, — хлопает в ладоши Альбедо и кивает сидящему за пианино Венти. Залом разливается мелодия из лебединого озера. — Иииии первая позиция, вторая… Альбедо командует привычно быстро, размеренно и хладнокровно, не давая времени обдумать слова — «поздно думать, Рагнвиндр, это нужно знать, ты должен мне во сне в позицию встать, вздумай я тебя разбудить посреди ночи!» — и Дилюк не думает. Он рад не думать в кои-то веки. Тело почти автоматически выгибается и двигается, повинуясь указке хореографа, и в голове Дилюка блаженная пустота — никакой вины, никакой Донны с её любовью, никакого Кэйи… — Новенький, в моём классе не занимаются в этих богомерзких безразмерных балахонах, я должен видеть каждый изгиб тела, рук и спины, чтоб знать, что ты делаешь всё правильно! — громко, почти над самым ухом у Дилюка звучит недовольный окрик Альбедо, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться — влетит сейчас Кэйе. Донна хмыкает довольно, сбивается и фальшивит за своим пианино Венти, и Дилюк тоже сбивается с шага, толкает нечаянно Донну в спину. — Господи, под ноги смотри, — шипит она через плечо, не оборачиваясь, но это бесполезно, Дилюк не может смотреть, не под ноги так точно — он глупо, иррационально поддавшись соблазну, оборачивается назад, туда, где сверкающий взгляд Альбедо сверлит в Альберихе дыру. И тот, судя по всему, бессмертный и абсолютно бесстрашный. — Я старенький, господин хореограф, — выдыхает он с ухмылкой, прогибаясь в спине назад и застывая в последней озвученной фигуре. — И у меня разрешение от мисс Джинн на свободную форму одежды, пока не прибудет мой багаж, он где-то по пути от Спрингвейла запоздал. — Не паясничай, — Альбедо не выглядит убеждённым. Ребром ладони он бьёт Кэйю между лопаток, заставляя с тихим ойком разогнуться. — И мне плевать на твои разрешения. Снимай. Цепкие пальцы Альбедо тянут за капюшон. Приказной тон не оставляет пространства для маневра. — Как скажете, господин, — улыбается — ухмыляется — Кэйя, обхватывая ловкими пальцами низ толстовки, чуть тянет вверх, обнажая самый только низ живота над поясом штанов, да так и застывает в полудействии. — Мне сделать это? На мне под ней только короткая маечка. Он ведёт руки чуть выше, немного, самую малость, чтоб тёплая толстая ткань задралась выше и показала больше — обнажённый рельефный живот, — и всё это движение вкупе с улыбкой и наглым прищуром вполне сошли бы за кокетство и флирт, если бы… Если бы залом прокатился эхом возбуждённый вздох нескольких десятков молодых, горячих и жадных до чужого тела глоток, а не испуганный шепот. Лица обернувшихся на сцену любопытных девчонок скривились в отвращении. — Мне-то всё равно, — голос Кэйи ровный и скучающе, демонстративно безразличный, — но мисс Джинн не хотела смущать моих… — ещё одна улыбка, ещё один сантиметр голой кожи, — дорогих однокурсников. На смуглой подтянутой коже справа на боку — то же самое, что на лице, частично скрытое повязкой: светлеющий под бликами ламп широкий мазок ожога, самый его край. Дилюк примерно представляет масштаб бедствия. Дилюк до сих пор иногда видит это во снах и действительно боится видеть это вживую. Дилюк понимает, что только что, кажется, сморозил это вслух, когда Кэйя бросает на него острый разочарованный взгляд, а Альбедо устало вздыхает. — Лаааадно, — тянет он не слишком уверенно, что на памяти любого в академии точно было в первый раз, — на первое время можешь оставить кофту. Как получишь багаж, чтоб без водолазки тебя не видел. Понял? Кэйя кивает, и удовлетворённый Альбедо возвращается к занятию, вздохнув пару раз, чтоб собраться с мыслями. — И чтоб больше никакого балагана у меня на занятиях, — строго добавляет он, прежде чем дать отмашку Венти играть, а им — изогнуться в очередной позе. — Поехали. Иииии раз! Два!.. До конца разминки всё удивительно проходит гладко. Дилюк на автомате выполняет позы и повороты, встаёт на носочках и прогибается так, как диктует Альбедо, удостоившись к концу довольного взгляда от хореографа — в отличие от Донны, которой было велено тянуть ногу лучше, и Хоффмана, который «о Селестия, когда ты уже сделаешь что-то со своими деревянными руками, Пиноккио». Кэйя, кажется, за темпом поспевает. Когда начинается репетиция уже выученных партий соло, па-де-де и кордебалета становится даже чуточку интересно: теперь Дилюк, оттанцевав свои коды с Донной и получив парочку въедливых замечаний, может наблюдать. Кэйю действительно поставили в кордебалет к девчонкам — движений он, ясное дело, не знает поэтому первый раз смотрит связку, стоя у станка, а после пару раз пытается повторять за девочками в дальнем ряду, пока Альбедо не велит ещё раз повторить танец основной паре, а кордебалету взять передышку. — Спросишь потом кого-то из девочек показать тебе коды и выучишь до завтра, — говорит он чуть запыхавшемуся Кэйе, прежде чем опять сосредоточиться на Дилюке с Донной. — Рагнвиндр, архонта ради, не сжимай так партнёршу, ты её сейчас раздавишь! А ты не стой бревном, пока он берет тебя в поддержку, взаимодействуй! Когда спустя пару повторений Альбедо остается относительно доволен, на паркет выгоняют Эмбер с соло-номером, а после мужскую часть кордебалета и соло Аякса. Бедный парень из Снежной вынужден раз пять начинать свой номер, пока не перестает сбиваться, а Альбедо не хмуриться на его исполнение чуть меньше. Урок подходит к концу. Дилюк собирается уже подхватывать рюкзак с толстовкой и топать в раздевалку, когда возмутителем порядка опять выскакивает Кэйя. — Альбедо, сэр, позвольте мне ещё раз исполнить коды, — вскакивает он из своего закутка, когда Альбедо и правда собирается уже отправлять всех прочь. Девочки из кордебалета, уставшие и насквозь потные, настроившись на душ, тут же гудят недовольно, да и Альбедо смотрит скептически, но Кэйя с завидным проворством опережает все претензии. — Я выучил порядок шагов, времени было достаточно, — уверенно кивает он, тут же заработав недовольное фырканье со стороны Донны. — И я могу сделать это один, нет нужды проверять тех, кто и так уже достаточно освоил связку, так ведь? И звучит это, черт возьми, весьма логично, даже Альбедо судя по всему проникся. — Ладно, — машет он рукой. — Венти, ещё две минуты, будь добр. Венти послушно ударяет по клавишам и — тут случается нечто. За годы партнёрства с Донной Дилюк уже почти забыл это ощущение и чувство безграничного восхищения, как будто ты воочию прикоснулся к Граалю. Кэйя не просто выучил коды. Каждый шаг, каждый поворот головы и изгиб был безупречен. Взмах рукой, прогиб, плие. Кэйя припадает вниз и тут же выгибается, запрокидывая голову и крыльями распахивая руки, вскидывается в повороте, встает на пуанты, закидывая ногу преступно высоко, кружится и исполняет прыжки с такой грацией, что Дилюк невольно забывает, что это простенький танец для кордебалета. Все забывают. Альбедо довольно улыбается — впервые блять за весь урок, — и это бьет по самолюбию, а с другой стороны глушит смертельным воистину коктейлем из чувства вины, сожаления, злости и чего-то напоминающего трепетную любовь к божеству. Селестия, кого же Дилюк так старательно обманывал все эти годы? В нём не было ни капли ненависти к Кэйе. Никогда. Когда из-под пальцев Венти слетает последняя нота, а Кэйя застывает в финальной позе, припав на правую ногу, девчонки из кордебалета восторженно аплодируют, и Дилюк улыбается почти одновременно с довольным Кэйей. Боги, как же мало нужно на самом деле, чтобы растопить сердца девчат. С Альбедо, конечно, не в пример труднее. — Что ж, я вспомнил, почему так и не вычеркнул тебя из списка лучших на моей памяти учеников даже после того инцидента, — хмыкает он. — Далеко от идеала, но не могу не признать прогресс, всего несколько часов назад ты и этого не мог. — Как же, далеко, — недовольно бубнит себе под нос Хоффман, стоящий рядом, и Дилюк понимает, что сердца некоторых парней, оказывается, так же плавки, как и девичьи. — Он просто монстр. — Альберих или мистер Вы-Никогда-Не-Научитесь-Танцевать? — толкает его в плечо проходящий мимо Свэн, и Хоффман вздыхает почти так же, как вздыхала когда-то влюблённая в Дилюка Донна. — Оба, но Альберих это нечто. Девчонки эти коды гоняли неделю, а он всего за пару раз до совершенства… — Зато он уже на пределе, смотри, — вставляет свою каплю моры один из двойняшек, Итэр, кажется, и он прав. Застывший в финальной стойке Кэйя, слегка, едва заметно дрожит и, чем дольше он остается так, в вычурной позе припав всем весом на вывернутую неудобно правую ногу, тем сильнее чувствуется эта дрожь, поднимающаяся откуда-то от напряженной голени. Страшный у него там всё-таки был перелом. Первым наверняка всё понимает Альбедо, но среагировать успевает Аякс, подлетая сзади и подхватывая за плечи, чтоб Кэйя, не упав, мог сменить опорную ногу и избежать боли. Дилюк замечает благодарную улыбку Кэйи и смущение Чайльда в ответ, и неожиданно осознает, что он не забыл за эти годы, что такое ревность. Кэйю хочется тут же на месте прибить за то, что он, ничего по сути не сделав, очаровал уже чуть не половину группы, при том что начинал этот день с абсолютной ненависти большинства. Притягательный ублюдок. Альбедо в который раз становится ему спасением. — Что ж, свободны, — машет он рукой, знаменуя окончание урока наконец. — Альберих, на пару слов. Кэйя вздыхает — «Я переобуюсь, с вашего позволения» — и не без помощи Аякса идёт к углу, где лежит его сумка, навстречу наперерез спешит на выход из зала основная толпа студентов: девчонки из кордебалета успевают походя доброжелательно облапать Кэйю и потрепать по голове (вот она, народная любовь), кое-кто из парней, в том числе беспощадно влюблённый уже Хоффман, кивают с уважением. Дилюку хочется закричать, какие же они все лицемеры поганые. «Вы только пару часов назад ненавидели его!» И даже самому себе Дилюк в тот момент отказывается признаваться, что вся его злость от мелочной ревности — лицемеры и подлизы полюбили Кэйю, только когда увидели, на что он способен, в то время, как сам Дилюк… — Дилюк, ты идёшь? — тянет его за рукав Донна, но Дилюк только качает отрицательно головой и кивает на абсолютно разворошённый в беспорядке рюкзак, который он за собственными мыслями случайно почти весь вывернул неосторожно на пол. — Ясно. В кафетерии встретимся. И это даже не звучит, как вопрос. Донна давно уже перестала что-то спрашивать, когда дело касается их двоих. «Ты в паре со мной». «На ужин вместе». «Заберёшь меня от родителей, завтра в пять». Дилюк вздыхает и провожает её взглядом до двери. Потом смотрит в сторону пианино в отражении зеркала и вздрагивает. Он как-то совсем упустил тот момент, когда из зала разошлись буквально все, даже Венти — впрочем, наверняка их звуковик сбежал ещё самым первым, — и помогающий Кэйе Аякс. Донна вышла последней, оставляя Дилюка наедине с распотрошенным рюкзаком и абсолютно неуместным для его ушей разговором между Кэйей и Альбедо. И он честно не хотел подслушивать. — Извини, что устроил шоу, — Дилюк видит, как Кэйя повинно склоняет голову, но по его игривому тону и абсолютно фамильярному обращению ясно, что, во-первых, они с Альбедо, хоть и не поддерживали, возможно, связь все эти годы, но кажется, сохранили более тёплые и близкие отношения, чем просто учитель и ученик, а во-вторых, Кэйя ничуть не раскаивается. — Думаю, мне можно простить некую мелочную обиду на твоих золотых детишек. Но видел бы ты, как эта юная прима-стервочка пыталась меня задеть. Альбедо молчит, но по лицу его в зеркале читается откровенно предвзятое обещание устроить Донне весёлые дни на следующих парах. — У неё, конечно, не получилось ничего, — тихий смешок Кэйи, — но слушай, приятного мало, когда тебе указывают без спроса, в какое дерьмо скатилась твоя жизнь. — Но… она права, — будто бы взвесив каждое слово, отвечает наконец Альбедо, и плечи Кэйи сникают. Дилюк не видит его лица, да и голос становится тише, так, что не услышишь, но отвечает он наверняка что-то скорбное, потому что Альбедо спешит уложить ладонь ему на плечо в своего рода знаке поддержки. Дилюк думает, что после такого завтра наверняка должен пойти снег. Месяца на три раньше положенного в Мондштадте срока, густой и пышный, как во время снежных бурь на родине Аякса. — Отчасти права, — тихо говорит Альбедо, и Дилюку приходится прислушаться. — Даже Джинн говорила тебе, если не ошибаюсь. С такими травмами не танцуют, по крайней мере не танцуют долго. И с монокулярным зрением не получится делать вращения с точностью, которую требуют от примы. Я не говорю уже о… Он не договаривает, но Дилюк понимает и понимает Кэйя. Он пожимает плечами, и почему-то Дилюку кажется, хочет, но удерживается от того, чтоб обхватить себя за плечи руками, обнимая. — Я знаю, — говорит он. С красивым, но всё-таки обезображенным ожогом лицом ему больше не красоваться на афишах. Если только режиссёр не захочет добавить в постановку инклюзии и позаигрывать с повесточкой. — Кэйя, я люблю тебя, как способного ученика, — говорит Альбедо, и в голосе его слышится, как тяжело даются ему эти слова, — но я повторю то, что сказала тебе Джинн при восстановлении в академии. Твой максимум сейчас и потом — это главный танцор в кордебалете, может быть, несколько неглавных соло. И то, если повезёт. — Я знаю, — повторяет Кэйя. — Меня устраивает. Дилюк видит неверие на лице хореографа, почти картинное, с высоко приподнятой бровью, да и сам он не верит. Не верит, что можно довольствоваться крупицами того, что однажды тебе почти дали в руки, а оказалось — только поманили, подразнили на вытянутой руке, тут же отобрав. — Тебя… устраивает кордебалет до конца жизни? — спрашивает Альбедо, и, кажется, Кэйя улыбается ему в ответ. Дилюку только остаётся гадать, насколько фальшиво в этот раз. — Меня устраивает, — говорит он тихо, — потому что это была моя мечта с детства. Потому что я жил сценой и на сцене, я дышал этим, я был каждым, кого я танцевал, а без этого… — Кэйя вздыхает, и Дилюк чувствует всю неуместность себя в этот момент в этом месте, на коленях, подглядывающим у зеркала и подслушивающим, со своим дурацким рюкзаком и дурацким коктейлем из вины и злости — на кого только, поди разбери, — Дилюк с горечью разочарования в себе самом понимает, что не он здесь больше всех, оказывается, страдал. — Без этого я не смогу жить, так позволь мне хотя бы довольствоваться осколками своей мечты. Альбедо как-то сипло вздыхает, свистяще, сквозь зубы, и Дилюк ужасается, потому что их железный хореограф, мистер Альбедо Вы-Всё-Ещё-Танцуете-Как-Стая-Обезьян-Бестолочи, оказывается, может так звучать. На этот раз рука Кэйи сжимает его плечо. — Эй, осколки это тоже неплохо, — говорит он уверенно, и Дилюк почти верит, почти покупается на эту ложь. — Ты очень хорошо меня обучил. И наверняка обучишь ещё, ведь для этого я здесь. В его голосе звучит улыбка — тёплая и медовая, ласковая, — когда-то давно, такое чувство, что в другой жизни, Дилюк имел счастье — благословение — видеть её обращённой к нему. — И, возможно, благодаря твоей науке, я смогу собрать из этих осколков витраж. Дилюк старается не смотреть, как Альбедо, всё же не совладав с собой, стискивает Альбериха в объятиях на долгие несколько минут, а после буквально выпихивает из зала, наказывая непременно сходить в кафетерий после душа — «Боги, ты просто кожа да кости, я думал, меньше, чем четыре года назад, уже не может быть, но ты опять меня удивляешь» — и отворачивается, закрывая глаза и с силой сжимая переносицу пальцами. Дилюк старается не дышать, делая в этот момент шаг из своего угла по направлению к двери. — Растреплете кому-нибудь, мистер Рагнвиндр, о том, что слышали здесь, — доносится ему в спину приглушённый голос хореографа, — и я лично позабочусь о том, чтоб вы тоже минимум до самого выпуска протанцевали в составе кордебалета. И это придаёт Дилюку неожиданного ускорения и становится хорошим стимулом и дальше молчать. Уж что что, а молчать он умеет отлично.