Па-де-де

В тотальном молчании проходит несколько недель. И хотя поначалу Дилюку казалось, что это будет ощущаться минимум странно — пережить и принять возвращение пусть не окончательно в его жизнь, но хотя бы на её орбиту кого-то из жизни прошлой, но на самом деле ощущается это… почти никак? Жизнь, если так подумать, у него и не меняется толком. Его всё ещё достаёт Донна, таская за собой на вечеринки и вообще везде, где ей вздумается, так, что иногда Дилюк сожалеет о том необдуманном решении, когда, после их разрыва с Кэйей, он сам предложил Донне стать партнёршей. Кажется, она тогда восприняла всё слишком буквально, но что сейчас уже поделаешь. Пара у них хоть и не в фаворитах, но в зачётных постановках именно они с Донной чаще всего оказываются на главных ролях, а остальное можно стерпеть. Как и, оказывается, можно стерпеть рядом Альбериха, хотя с первых дней его возвращения эта перспектива неизменно пугала и спутывала мысли. Между ними всё было… сложно? Да, наверное, можно назвать это так. Очень сложно. Запутанно. Болезненно непонятно, как если бы они оба зависли над пропастью, балансируя на кончиках пальцев, в тотальной недосказанности и неведении того, что будет дальше. Чем может обернуться для каждого из них потеря этого хрупкого равновесия. И прояснять нервирующую неизвестность ни Кэйя, ни сам Дилюк не спешат. За эти несколько недель они ни слова не говорят о том, что случилось, и как с этим жить теперь. Кэйя не выходит за рамки обычной вежливости, кивая при встрече и изредка говоря слова приветствия, Дилюк и того меньше — ему всё кажется, что стоит разжать губы, и он выдаст всё, что мучило его всё это время, как на духу. А мучило его многое. Четыре года назад, как только разбирательство после инцидента закончилось, Дилюк пробовал с ним связаться. Он звонил, писал сообщения и стучался во все соцсети, пока в один день не обнаружил, что Кэйя его заблокировал — вычеркнул из своей жизни и сам пропал, не дав шанса объясниться ни ему, ни себе самому. А теперь появился, но всё ещё молчит, и Дилюк не знает, что ему делать. Дилюк просто размеренно живёт свою жизнь дальше, как будто бы ничего не случилось и никто не пришёл. По крайней мере, пытается жить. Как будто коротко стриженная иссиня чёрная макушка не мелькает иногда в толпе студентов в общежитии, и коридорах, и в кафетерии как будто бы он не натыкается каждый день взглядом на ровную спину в неизменных кофтах-балахонах за одним столиком с вечно смеющимся и что-то жующим Аяксом, вечно хмурой Розой из кордебалета и таким же вечно влюблённым, как щенок, Хоффманом. Как будто он сам не засматривается на Кэйю на занятиях в зале. Только обманывать себя и пытаться жить дальше с каждым новым днём становится всё сложнее. В какой-то момент он сдаётся, поддаётся искушению сиюминутной слабости, не в силах больше следить изподтишка, делать вид, что ему это не нужно, но всё равно каждую репетицию оборачиваться через плечо, чтобы посмотреть — проверить — как там справляется с очередными упражнениями у станка Кэйя. План у него дурацкий, практически на полной импровизации, и слова, которые он буквально давит из себя, кажутся такими глупыми и несвязными, когда однажды перед тренировкой Дилюк подходит к Кэйе с предложением поменяться местами — «это всё просьба Аякса, не подумай, ему просто скучно стоять рядом со мной и с Донной, а вы с ним вроде как друзья, так?» — но это, о Селестия, даже срабатывает, непонятно как. Кэйя только плечами пожимает, не спрашивает и не уточняет ничего, безропотно вставая вперёд, к довольному, но не отдупляющему нихрена и, к счастью, молчащему об этом Чайльду — который, разумеется, ни о чём подобном Дилюка никогда не просил, — и настолько же недовольной Донне, которая вынуждена была после этого в буквальном смысле умолять Люмин отдать ей своё место рядом с Дилюком. Люмин, конечно, не отказывает, но Дилюк всё равно предсказуемо оказывается виноватым, и теперь они с Донной в некой затяжной и немного обременительной ссоре, но так даже к лучшему. Она чуть меньше таскает его за собой повсюду и чуть меньше болтает не по делу над ухом, потому что всё ещё дуется. Распутать клубок непонятных мыслей и чувств это не помогает ни разу, зато теперь Дилюк может спокойно смотреть на Кэйю во время занятий, не рискуя свернуть себе шею и заработать выговор от мастера Альбедо, который как-то мстительно стал гонять его в два раза интенсивней обычного. Любоваться Кэйей это впрочем не мешает — все шаги, па и позиции были им действительно заучены до автоматизма, поэтому мысли во время разминки можно было занять делами поинтересней. К примеру, смотреть, как красиво сидят на сухом жилистом теле Кэйи его чёрные водолазки. Как изящно он прогибается в спине. Как в наклонах очерчиваются острые лопатки и ключицы. Скользят по шее и щекам чёрно-синие короткие пряди волос. Дилюк соврал бы самому себе, если бы сказал, что Кэйя его не привлекает и не беспокоит, да он и врёт. С завидной регулярностью и постоянством, достойным лучшего применения. Врёт, что не смотрит на его спину с остро выпирающими позвонками под тонкой тканью водолазки. Врёт, что его совсем не волнует действительно чрезмерно сильная, по сравнению с тем, что было в воспоминаниях четырёхгодичной давности, худоба и утончённость, переходящая в болезненную хрупкость. Врёт, что он не хочет коснуться, вдохнуть запах этой тонкой шеи и тёмных волос, совсем как раньше. Врёт, что ни разу после возвращения Кэйи не думал о том, что было бы, зайди он в этих прикосновениях чуть дальше. Врёт о том, что он сам уже не помнит, что это он придумал историю с Аяксом для собственной выгоды. Врёт — врёт — врёт обо всём и каждую минуту, паршивый лжец. О том, что ненавидит. Что ему плевать. Безразлично. Абсолютно всё равно. Врёт и всё равно почти еженощно съедает себя изнутри за не поддающееся вранью чувство вины за тот раз, тот день, когда хрустальная мечта Кэйи рассыпалась на осколки из-за него и его дурацкой вспыльчивости. «Может быть, получится собрать из них витраж», да, Кэйя? А кто бы собрал Дилюка и помог выпутаться из этого бесконечного клубка лжи другим и самому себе. Ну или хотя бы самому себе, потому что над этим он хотя бы был властен, в отличии от гуляющих по академии слухов, самых правдоподобных и не очень, на какие только был способен разум будущих танцовщиков, искушённый чтением фанфиков и просмотром бесконечных сериалов о предательстве и интригах королей. Чего только Дилюк не слышал о себе и Кэйе — о Кэйе по большей части, — за эти годы. Вот только недавно за обедом Люмин, любопытствуя, спрашивает о том самом дне у Донны — тоже мне, нашла, конечно, у кого спросить, — и Донна выдаёт ей достаточно сомнительный рассказ о том, как когда-то давно у Кэйи были проблемы с алкоголем и вообще он был заносчивым эгоистичным ублюдком, перебирающим партнёров, как перчатки, и не знающим никаких правил и берегов ни в общении, ни в работе, а потому однажды вышел на сцену важного премьерного спектакля пьяным и сорвался с поддержки. — Получил открытый перелом бедра со смещением, сотрясение и ожоги по всей правой стороне, — шепчет она потрясённой Люмин, с каждым словом смотрящей на Кэйю всё больше и больше шокированным взглядом, а Дилюк с внутренним обмиранием и горечью думает, что, как бы он ни хотел, он бы даже не смог вмешаться в рассказ — не его тайна, не ему её и раскрывать. Об этом он поклялся, в конце концов, и клятву собирался держать. Только вот почему сейчас это ощущается простой трусостью? Почему такое чувство, что клятвой он прикрывает свою слабость и страх? — А ожоги-то откуда? На сцене? — спрашивает кто-то из подслушивающих — хотя Донна и не особо скрывает свой громкий шёпот, — любопытных первокурсников за соседним столом, и, кажется, уже все вокруг обращаются в слух. — Там режиссёр был из Каэнрии вроде как, не помню, — Донна пальцем стучит по подбородку, изображает наигранную забывчивость почти так же красиво, как Кэйя изображает равнодушие. — Работа была экспериментальная, со спецэффектами и прочей ерундой. Даже дымомашины установили на сцене и разные декорации с искрами и живым огнём… Театральная пауза, напряжённая тишина, в которой Дилюку чудится, что все сейчас услышат, как гулко бьётся где-то под самым горлом его сердце. Он слышал эту историю много раз. Местами приукрашенную, местами искажённую. Слышал не только от Донны — это уже своего рода легенда академии, и кто виноват, что сам Дилюк, её живое свидетельство, ни разу не рассказывал её сам. Не больше, чем того требовал следователь из Ордо, проводивший первый допрос. И даже тогда Дилюк не чувствовал себя так паршиво, не договаривая всей правды, как чувствует себя сейчас, не видя, но ощущая напряжённой спиной, как смотрит на него пристальным взглядом Кэйя — второе свидетельство и — виновник для всех присутствующих, — вторая жертва того страшного дня. Становится тошно до невыносимого. — Он сорвался прямо на одну из установок с огнём, а так как до этого порядочно выпил, — Донна снова разводит руками, кто-то из впечатлительных первогодок испуганно охает, — вспыхнул как ёлка на рождество. Хвала Селестии, хотя бы Ордо Фавониус в этот раз постарались с расследованием и вытянули из него признание, иначе этот мерзавец утянул бы за собой партнёра, не удержавшего его в поддержке. В её голосе плохо скрываемое — ты же даже не старалась, да? — злорадство, хотя казалось бы откуда в ней, такой нежной и красивой, такой заряд зла. Может быть, от этой слепой любви к Дилюку, кто знает, потому что когда Люмин спрашивает, кто был этим партнёром, она только прислоняется к нему плечом и по-хозяйски укладывает ладонь Дилюку на колено. Никто не решается расспрашивать дальше уже его — только косятся, на Дилюка с жалостью, на Кэйю — с нескрываемым презрением, и Дилюк врёт, врёт этим своим молчанием, что так оно и было. Что Донна права. Что Кэйя подлец, едва не сломавший ему жизнь вслед за своей. И себе самому — что он верит всей этой лжи. Последнее получается плохо. Дилюк всё ещё знает правду. Вина всё ещё сжигает его изнутри. Огня подливают и странные чувства к Кэйе, не похожие на ненависть и обиду от слова совсем, как бы Дилюк ни старался убедить себя в обратном. И осознание того, какой же он слабый и глупый, и какой же на самом деле занимается хернёй вместо того, чтобы наконец нормально поговорить. Может быть, им стоит отказаться от клятв совместным решением и открыть настоящую, правдивую правду всем вокруг. Может быть, хотя бы самим перестать от этой правды убегать, кутаясь в слои лжи, как в десяток одеял в лютый мороз. Может быть, что-то тогда стало бы по-другому, лучше, правильней. Может быть, Дилюк перестал бы тогда просыпаться от кошмаров, а Кэйя улыбаться натянуто фальшиво, изображая отвлечённый разговор с Чайльдом, пока за его спиной его клеймят, не особо скрываясь, во всех возможных прегрешениях. Может быть, они смогли бы собрать один витраж на двоих, снова встать вместе в па-де-де, снова довериться и доверить друг другу всё, что есть на кону. Но Кэйя по-прежнему изображает безразличие — а может и правда не замечает, действительно упорно занимаясь и превозмогая боль в ноге и головокружение из-за незрячего глаза, потому что он был прав тогда, разговаривая с Альбедо, — он этим живёт, а если вдруг этого не станет, то не станет и жизни. А всё, чем живёт Дилюк — это молчание, ложь и попытки безуспешно сбежать от себя самого. Дурак. Рано или поздно бежать ведь не получится. Удивительно, но эту простую и самую умную за четыре года мысль ему в голову вкладывает их звуковик Венти, по дикому совпадению однажды задержавшийся в зале после урока и заставший несдержанный тоскливый взгляд Дилюка, направленный Кэйе в спину. — Он не узнает, если ты не скажешь, — говорит он с интонациями то ли заправского психолога, то ли пьяного философа из бара неподалёку. — Люди не умеют читать мысли, знаешь ли. — А если я не уверен, хочу ли говорить, вернее, если уверен, что спокойнее было бы не говорить, — Дилюк даже не спрашивает, просто констатирует факт, и сказанный вслух он почему-то звучит так глупо и откровенно по-идиотски, что он начинает сомневаться в собственных умственных способностях. — Рано или поздно сбегать от этого не получится, — уверяет его Венти с таким важным выражением лица, словно он не тридцатилетний парень, выглядящий на пятнадцать, а умудрённый годами и опытом старец. — Поверь мне, Рагнвиндр, лучше тебе не знать, что может случится, если будет поздно. И Дилюк ему почему-то верит. Легче не становится, но у Дилюка хотя бы появляется план — подобие его — и это немного упорядочивает хаос в его жизни. Сперва попытаться не лгать самому себе — смотреть открыто, улыбаться, может быть, хотя бы осознанно не избегать, а после выбрать нужный момент и разрешить всё словами. И непременно написать сперва речь — Дилюк в словах до ужаса плох. Конечно же получается всё не так, но кто в этом виноват, кроме судьбы? Дилюк по крайней мере пытается. Обдумывает всё несколько дней, а потом, решившись, делает шаг в пропасть с места. Слабоумие и отвага, как они есть. За ланчем он впервые оставляет опешившую от такого поворота Донну с её подносом где-то позади, сам приземляясь на единственное свободное место за столиком Кэйи. К его и без того разномастной компашке кроме новеньких Итэра и Люмин, явно не впечатлившихся историей Донны, каким-то образом прибился ещё и их звукореж Венти, и Дилюк буквально физически ощущает, как его уши да и всё лицо разом начинают гореть, когда тот первым поднимает на него, только что подошедшего, удивлённый взгляд, а после улыбается абсолютно бесстыдно и понимающе. Дилюк чувствует себя настолько позорно, что просто молча садится и впихивает в себя ланч, не сводя глаз с подноса и только вслушиваясь в тихие разговоры под боком. Если на него и косятся несколько первых минут, то вскоре будто бы и вовсе перестают замечать, и Дилюк долгие пятнадцать минут наслаждается то звонким смехом Кэйи, то его дурацкими шутками, между тем всё равно вызывающими улыбку, то очередными, видимо, не в первый раз, обсуждениями код и шагов и попытками Кэйи объяснить порядок расположения ног млеющему от внимания Хоффману. Это удивительно, но стоило хоть чуточку ослабить петлю лжи и контроля, как это вот всё наслаждение становится доступнее и проще. Даже ревность — да, Дилюк, ты всё-таки вынужден это признать, — ревность к Хоффману становится понятной, а потому не вызывает отторжения. Только желание занять место Хоффмана под пристальным прицелом внимания Кэйи. Наверное именно поэтому он, немного поколебавшись, через пару дней меняется местами с порядком ошалевшей от такого ультимативного предложения Люмин, оказываясь теперь перед Кэйей и одновременно перед выбором, который ему тут же после урока выкатывает Донна — «либо ты прекращаешь вертеться вокруг этого дефектного, либо я ухожу в пару к Нимроду». «Скатертью дорожка», — думает Дилюк, в следующий раз под горящим взором Донны опять вставая на любезно освобождённое Люмин место. — Привет, — решается он даже обратиться к Кэйе через плечо — полуоборот и искренняя улыбка, и получает в ответ растерянный взгляд синего глаза и робкое — боги, Кэйя и робкое, да неужели, — тихое «ага» в ответ. На первый взгляд казалось бы так мало, но уже на следующий обед его приглашают с собой. — Ты понравился Аяксу, — говорит Кэйя как бы невзначай, но таким тоном, как будто от этого зависело вообще всё между ними, и это выглядит забавно с одной стороны. Дилюк почти расшифровывает это как «мой новый лучший друг одобрил твою кандидатуру в качестве моего нового парня». До парня, конечно, ещё далеко. Для начала хотя бы в приятели. Желательно на несколько шагов ближе приятели, чем с Хоффманом, но всё же. Возможно, именно это прибавляет Дилюку смелости перед следующим уроком, когда все, уже переодевшись, расползаются по залу кто куда, растягиваясь и разминаясь перед приходом Альбедо. — Я могу помочь с растяжкой, — говорит он, отчаянно краснея, и Кэйя вдруг опять соглашается, хотя до этого Дилюк почти месяц наблюдал, как это делает Аякс, касаясь сильными руками жилистой спины и аккуратно надавливая, а после чуть ли не ложась всем телом сверху, пока Кэйя не опускается грудью в пол, полностью растянувшись в шпагате. Не ревнует Дилюк, наверное, только потому, что в движениях Аякса действительно ничего, кроме дружбы, и окей, будь на его месте Хоффман, который, Дилюк уверен, влюблён в Кэйю по уши, он бы смущался и краснел, и возможно шептал Кэйе на ухо разные пошлые шутки, но Аякс явно не смущается и рассказывает громко и со вкусом какие-то дурацкие анекдоты родом из Снежной — «маленький одноногий мальчик встал утром не с той ноги и упал» — над которыми Кэйя смеётся просто до неприличия громко. И теперь Кэйя смеётся под ним, выгибаясь в шпагате кошкой, потому что Дилюк, конечно, не знает дурацких анекдотов из Снежной, но тоже справляется с тем, чтоб говорить разные глупости, когда не следит за языком. — Я точно не сделаю больно? Ты такой худенький стал. — Не бойся, не сломаешь. — Ого! Так легко гнёшься! На последнее Кэйя смеётся похлеще, чем над шутками Аякса, так, что на них даже оборачиваются любопытно. Донна прожигает их злобным взглядом, и Дилюк тоже не может удержаться от легкого смешка. А спустя несколько дней они снова хихикают вместе — чисто случайно оказавшись одновременно у стенда с распределением ролей на ближайший зачётный спектакль. Они ставят «Жизель», и Дилюк, даже если бы хотел, не смог бы сдержать смеха — «Жизель» в академии ставили уже трижды, и каждый раз они с Донной оказывались заглавной парой. Увы. Кажется, в этом году постоянству пришёл конец. Главная мужская роль уходит Аяксу, а женская Моне, вот уж свезло в кои-то веки. Дилюк исполняет несколько второстепенных партий вместе с Эмбер и близнецами. Кэйя предсказуемо в кордебалете — то ли Альбедо так бережёт его, чтобы не трудил ногу лишний раз, то ли закаляет перед суровой правдой жизни, сложно сказать, и Дилюк даже грустит сперва, думая, как оказать поддержку, а потом взгляд падает на строчку запасных, и он не сдерживает смешок. — Боже-боже, наша юная прима Донна в этот раз даже не вошла в основной состав, какая жалость, — посмеивается рядом Кэйя, и Дилюк как никогда с ним солидарен. Он, конечно, не фанат возмездия и кармического бумеранга, но видят архонты, Донна своим длинным языком заслужила. — Ты не подумай, — как будто бы уловив последнюю его мысль, тут же добавляет Кэйя, — я не имею против неё ничего личного, просто… Он мнётся немного, словно подбирая слова — чтобы то ли не обидеть Дилюка, как всё ещё фактически бывшего Донны, то ли чтоб не выдать что-то своё, — и вдруг смотрит Дилюку в лицо самым искренним своим взглядом, без фальшивых улыбок и напускного. — Просто она наговорила всякого и… я понимаю, что сам этого захотел, сам начал эти все слухи первый, но всё равно… — он запинается, сглатывает, неловко отводит взгляд, и Дилюк замечает, как между бровей будто сама по себе складывается хмурая морщинка. — Просто всё равно как-то… тяжело… справляться с последствиями мною же принятых решений. И тут же спохватывается. Голубой глаз с аккуратной звёздочкой зрачка снова смотрит пристально и точно Дилюку в душу. — Я ни в коем случае не жалею, нет, — говорит он поспешно, и Дилюк с замиранием сердца ловит взглядом несмелый жест — кончики пальцев Кэйи подрагивают и рука дёргается на мгновение, прежде чем безвольно опасть, как будто бы он хотел его, Дилюка, этой рукой коснуться. — Я бы всё равно так сделал, если бы мне дали шанс всё изменить. Я бы всё равно не стал бы тащить тебя за собой. Если можно разбить одну жизнь вместо двоих, это хорошая ставка, ведь так? Он грустно улыбается, самыми кончиками губ, и Дилюк понимает, что пропал. В каждом жесте, в каждой чёрточке у Кэйи на лице читается чёрным по белому, что всё ещё можно поправить. Что его, далеко не вымышленные и вполне оправданные обида и боль, не заступают ему глаза так, как зашоривали взгляд Дилюка его придуманные оправдания и лживые отговорки самому себе. Из них двоих Кэйя больше всех страдал и больше всех же оказался в итоге благороден. А Дилюк трус, потому что многое хотел бы сказать, прямо здесь, прямо сейчас сказать в это открытое и готовое его услышать лицо, но у него и правда всегда было тяжко со словами. Зато с делами всё больше чем заебись, потому что Дилюк — вот уж парадокс, — иногда сначала делает, а потом думать становится уже не нужно, потому что всё случайным образом само из-за его поступка разрешилось. Вот и сейчас. Кэйя опускает взгляд в пол, собирается отворачиваться, но так и застывает, демонстрируя точёный профиль смуглого лица — удивлённо приподнятая бровь, плещущийся на дне океанской синевы то ли испуг, то ли шок, и губы с замершей полуулыбкой, — и Дилюк только мгновение спустя, с Кэйей одновременно, если даже не позже, архонты его побери! — осознаёт, почему. Он смотрит на свою бледную широкую ладонь, аккуратно сжимающую в пальцах Кэйину узкую ладошку, как будто со стороны, и как в замедленной съёмке наблюдает, как его собственный большой палец абсолютно автономно от остального тела и мозга в частности, ласкает лёгкими движениями посветлевший уже след от ожога на тыльной стороне загорелой ладони. Кэйя смотрит на него одновременно открыто до предела и почему-то болезненно нечитаемо, прежде чем улыбается наконец широко. — Комната 38, — говорит он, когда молчание становится более неприличным, чем неловким. — Приходи вечером, желательно в четверг или вторник, Свэн в эти дни на подработке, сможем побыть одни. И уходит, подхватив с пола сползшую с плеча от таких страстей сумку и оставляя Дилюка наедине со стендом с распределением ролей, диким смущением за свой поступок и осознанием нескольких вещей. Во-первых, он только что просто так, не ради растяжки, трогал Кэйю и не получил за это кулаком в нос. Во-вторых, комната 38 и, о, Селестия, почему сегодня и завтра, и ещё ближайшие пару дней не вторник и не четверг, и за что какой-то Свэн так подло стоит на пути у его, Дилюка, счастья. И в-третьих, Кэйя, кажется, до сих пор любит его, как и Дилюк Кэйю, и это последнее осознание бьёт с размаху под дых, выбивая дух и любые адекватные мысли. Ох, будто бы до этого их, конечно, было так уж много.