Счастливый принц

      Думаю, такова наша судьба — желать того, что дано другим. (Дом Дракона)

             Принц Эймонд Таргариен мало что любил в этом мире. Но то, что любил — всем сердцем. Кто-то считал, что сердце у него чёрное, но это было неправдой. Оно было железным, закалённым огнём и кровью.       Эймонд любил и почитал своего короля-отца, пусть тот и предпочитал всем прочим детям свою шлюху-дочь, родившую бастардов. Любил свою мать, был предан ей, ощущая её ответную преданность своим детям. Любил этих самых детей, своих братьев и сестру.       Эймонд любил, но не знал, любим ли он сам. Не старший и не младший сын, не единственная дочь — чем мог он выделиться, завоевать внимание родителей, если не стремлением добиваться небывалых высот? Он решил, если станет лучшим во всём, то с ним начнут считаться. Тогда отец взглянет с гордостью и теплотой, мать обнимет с нежностью, а братья станут блеклыми и ненужными на его фоне.       Но этого не случилось. Сколько бы он не убивался на тренировках, сколько бы не напрягал единственный глаз над книгами, и каким бы грозным драконьим всадником он не сделался, его место по-прежнему было где-то на задворках — семьи, истории… жизни. Ему приходилось с силой вырывать у судьбы то, что он заслуживал по праву рождения и крови дракона, текущей в его жилах, тогда как Эйгону всё доставалось без усилий. Власть, любовь, и она, Хелейна.       Эймонд хотел взять её. Он мог бы, он ведь тоже её брат. Глупый Эйгон думает, что понимает в любовных утехах, лишь потому, что на его члене побывало много женщин. Нет, брат ничего в этом не смыслит. Он не ведает, что значит любить женщину, пусть даже и в плотском смысле. Эймонд показал бы Хелейне, что может мужчина сделать с женщиной в постели, до каких высот её вознести — туда, где не летают даже драконы.       Почти так же безгранично, как свою семью, Эймонд любил силу; он любил звон стали и дурманящий запах крови. Тренировка будоражила его не хуже обнажённой девы. Ему нравилось ощущать в руке сбалансированный клинок, своё тело, боль от синяков и ссадин — и от дурманящей сладости садизма кружилась голова. За эти годы он сражался со многими противниками, и его верный меч ведал множество плоти, но ни разу — смерти. Девственный, почти как сам принц, не успевший вкусить чужой погибели, как Эймонд — женской любви.       Принц знал, в чём его преимущество — тонкого, высокого, быстрого; он научился виртуозно использовать в бою своё увечье. Сир Кристен Коль превосходил его в мощи, физической силе удара, но опытный мечник знает, что это не столь важно. Эймонд стремительно двигался по тренировочному двору, стараясь не подпускать противника к себе, приседал, кружился, уворачивался, — неуловимый, как дуновение ветра, и ощущал, как его настигает голод, внезапный, неумолимый. Пелена ярости и возбуждения слепила единственный глаз. Просыпался дракон.       Парировав очередной выпад, Эймонд взял меч обратным хватом, навершием ударил сира Кристена по лицу и тут же занял исходное положение, перенеся вес тела на левую ногу. Подняв оружие и удерживая рукоять на уровне глаз, он пристально наблюдал за противником. Его не отвлекала ни собравшаяся, как обычно, толпа зевак и подхалимов, ни одобрительные рукоплескания, ни пламенные взгляды нескольких придворных дев, что пожирали глазами его напряжённую фигуру.       Пот стекал по вискам. Рука, державшая меч, слегка подрагивала от усталости. Зрачок расширился, поглощая всё вокруг, сужая мир до небольшого утоптанного пятачка, где бились они с противником. Он заметил молниеносный выпад Коля, острие клинка рыцаря было направлено прямо в оставшийся глаз Эймонда. Сверкнули на солнце грани лезвия. Сталь запела, встречая сталь. В то же мгновение Эймонд резко опустил руку вниз, пропуская клинок между предплечьем и телом и намертво блокируя его. Противник по инерции дёрнул рукоять, но худые жилистые руки принца держали крепко, а остриё его меча замерло в дюйме от горла сира Кристена.       Наставник восхищённо улыбнулся, вторя одобрительным возгласам толпы. Эймонд опустил меч: кровь его бурлила. В памяти проносилась та бархатная ночь, когда он оседлал Вхагар. Ощущение полёта, неукротимой власти. Волнующее дыхание смерти. Дрожь желания, жажда крови. Алое марево, поглотившее всё, когда кинжал вспорол его лицо.       Эймонд Таргариен сгорал.

***

      Когда он идёт по замку, уставший после тренировки, в пропахшей потом тунике, ему хочется оставить позади свои покои, добраться до конца галереи, в прохладную комнату с развевающимися занавесями. Порой, зная, что Эйгон где-то в городе, накачивает своим семенем очередную шлюху, а собственное тело — алкоголем, Эймонд так и делает.       Он не мешает сестре, просто сидит рядом и смотрит. Любимые насекомые по-прежнему с ней: они оживают в мелких стежках тонкой иголкой, расцветают на серой ткани её вышивки. Хелейна заканчивает, откладывает рукоделие и зовёт его к себе. Эймонд кладёт голову ей на колени, и она перебирает его волосы, — совсем как в детстве. Только теперь, когда он смотрит вверх, обзор ему закрывают аккуратные груди. Его сердце бьётся чаще, кровь кипит, словно в его жилы дохнула своим пламенем Вхагар. Ему достаточно и одного глаза, чтобы рассмотреть всё в деталях. Эймонд протягивает руку и касается мягкой округлости. После того, как Хелейна произвела на свет близнецов, её фигура изменилась, и грудь тоже — словно налилась, стала тяжелее. Проносится смутное воспоминание: когда-то мать тоже кормила его грудью.       — Я желаю, чтобы ты родила мне дитя.       Его голос тихий, почти нежный, и Эймонду это не нравится. Он словно просит, а не требует. Но как иначе говорить с Хелейной, с его прекрасной и странной среброволосой сестрой, Эймонд не знает.       — Этого не будет.       Он думает, что Хелейна отбросит его руку, но она продолжает ласково гладить его голову. Аккуратно снимает повязку с глаза и ведёт вдоль исполосованного века тонкими пальцами.       — Мы все несём на себе печать дома Таргариенов. Никто не поймёт, что дитя не от Эйгона.       Теперь он настаивает, и в голосе слышится твёрдость. Такая же, какую он ощущает в собственных штанах. Эймонд вырывается из плена её рук и отходит в противоположный конец комнаты. Он дрожит, но это не привычная ярость, которую он испытывает во время сражения — в нём бьётся страсть, злобная, тёмная, пробуждающая дракона.       Метнувшись обратно к сестре, Эймонд опускается перед ней на колени, вклинивается между ног. Его пальцы длинные, цепкие, они сжимают её талию намертво, словно клинок противника — не убежать.       — Хелейна… — шепчет он, — прошу, отдайся мне.       Там, где заканчивается изящная арка её ключиц, начинается трогательная впадинка — Эймонд припадает к ней губами, вдыхает тонкий нежный аромат. Взгляд Хелейны затуманенный, блуждающий. Она снова не здесь. А шнуровка на её платье такая мудрёная, будто специально созданная, чтобы усложнить задачу мужчине, пожелавшему взглянуть на то, что прячется под корсажем. Эймонд хочет разорвать его, но останавливается: он не будет, как Эйгон. Он не животное.       Её кожа атласная, чистая, белая — Хелейна такая юная. Первой женщиной Эймонда была шлюха из борделя на Шёлковой улице: он по-прежнему помнит её длинные каштановые волосы, большую обвисшую грудь и огромные ярко-голубые глаза. Женщина была немолода, но по-своему красива. Она и сейчас ещё красива этой особенной увядающей красотой.       Когда женщина развязала тесёмки на его штанах и нырнула пальцами под ткань, Эймонду было противно и приятно. Всего нескольких умелых движений её руки хватило, чтобы он содрогнулся, хватая ртом воздух. Эйгон стал потешаться над ним, а Эймонд заплакал. Тогда женщина попросила Эйгона оставить их вдвоём: «Вы привели брата, чтобы я сделала его мужчиной. Доверьтесь мне».       В тот вечер Эймонд содрогался ещё много раз, и столько же раз наполнялся слезами его единственный глаз. «Пора смочить его», сказал ему Эйгон в качестве напутствия, но вряд ли он это имел в виду. Непередаваемое ощущение восхитительной пустоты — в голове и внизу живота — не покидало Эймонда ещё несколько дней, и прекрасней чувства он не ведал.       Он стал время от времени посещать Шёлковую улицу, пока однажды не понял, как опасна подобная зависимость. Вскоре он научился сбрасывать напряжение самостоятельно — и перед его глазами часто вставала та шлюха. Но ещё чаще — сестра, Хелейна; ставшая мамой, расцветшая Хелейна, ещё одно сокровище, доставшееся Эйгону, которое его избалованный брат не ценил.       Под его пальцами она совсем затихает. Эймонд хочет спросить, хорошо ли ей, но язык его не слушаются. Он припадает к её губам, и она не отталкивает, но и не отвечает. Лишь трепещет в его крепких объятиях, а потом вдруг замирает, натягивается, как струна, рвётся куда-то из его рук, но он не отпускает, ощущая кончиками пальцев дрожь её затухающего наслаждения.       Кое-чему Эймонд всё же успел научиться за время своих недолгих странствий по Шёлковой улице. Удовольствие женщины для него едва ли не важнее, чем собственное, хотя, зная его, вряд ли кто-то посмел бы предположить подобное. И Эймонда это устраивает — никто и никогда не узнает о его слабостях, ведь он искоренил их в себе почти все. Кроме одной-единственной: жажды быть любимым, нужным. Единственным.       Для Хелейны он таким не станет никогда. Он никогда не возьмёт её с кровью и болью, потому что так правильно для девушки в первый раз. Никогда не станет ей мужем, отцом её детям. Эти мысли разрушающе-болезненные, и Эймонд хочет сорваться на грубость, схватить Хелейну, развернуть к себе спиной, нагнуть над подлокотником шаткого диванчика — такое обращение с женщиной он позволил себе лишь однажды, и потом ему было невыносимо смотреться в зеркало. Он может ударить в приступе гнева, но никогда — взять силой. Ведь это словно выпросить любовь, такую желанную, такую недоступную, которую Эймонд хочет получить совсем иначе — добровольно.       Он опускает голову, тонкими ноздрями улавливая аромат удовольствия Хелейны. Вытащив руку из-под подола платья, он облизывает собственные пальцы. Мучительный стон срывается с его губ, и он ощущает, что, если сейчас не возьмёт себя в руки, всё может закончиться весьма постыдно — в штаны он не изливался с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать. Но ласковые ладони сестры, обхватившие его плечи, совсем не помогают.       — Что мне сделать для тебя? — она спрашивает с нежностью, с покоряющей готовностью отдать — и отдаться.       Но Эймонд не хочет, так — не желает. Он хватает её запястье, когда она тянется к его штанам.       — Нет, — шепчет он, и его голос низко вибрирует у него в горле. — Нет, Хелейна. Ты ничего мне не должна.       Он поднимает голову. Последние закатные лучи, проникшие в комнату, сталкиваются с гранями сапфира в его пустой глазнице. На лице Хелейны пляшут цветные искры. Она понимающе кивает, обводит большим пальцем чёткую линию его челюсти, всегда словно изогнутых в лукавой улыбке губ.       — Ты так красив, — он не верит ей, но она упрямо хмурит лоб. — Ты будешь самым красивым в яростном танце, который сам же и начнёшь.       — Ты же знаешь, сестра, я не умею и не люблю танцевать…       Но Хелейна будто не слышит его:       — Ты возьмёшь деву из прошлого столетия, и в огне и крови она понесёт от тебя дитя, что укроет в иноземных странах. Пять чёрных пик будут свидетелями, как зелёное око навеки закроет синее око.       Её глаза вдруг наполняются слезами, и она резко отшатывается от него. Эймонд не желает сейчас разгадывать очередное пророчество. Он подимается, натягивает повязку, поправляет одежду. Перед тем, как покинуть погрузившиеся в сумерки покои, он оставляет короткий, но жгучий поцелуй на лбу сестры.       Неважно, что готовит ему рок, думает Эймонд, проходя по гулким коридорам Красного замка. Он в любом случае никогда не надеялся дожить до старости, как отец. Грядёт война, и он, принц из рода Таргариен, погибнет, как воин, в попытке взять своё, в очередной раз соревнуясь с нечестной судьбой. Но, может быть, тлеет у него в груди не желавшая угасать надежда, на этом пути из крови и пепла ему посчастливится хоть раз узнать, каково это — быть беспрекословно любимым.