Молитва о пепле

След из шелковых прядей, как хвостами кометы За собой оставляют черви-марионетки

Пик

Тяжелая дубовая дверь поддается неохотно. Пик проскальзывает в душный полумрак храма. Народу немного. Все разговоры — полушепотом, все молитвы — в благоговейном молчании, все взгляды — украдкой. Даже на него, мрачного молчаливого чужака, внимания обращают мало и тут же вновь погружаются в собственные заботы. Пик пересекает помещение, тенью встает у стены, смотрит исподлобья, глазами выискивая Настоятеля. И находит. — Настоятель! — зовет кто-то из прихожан. Он оборачивается, а за спиной — сияющий в лучах солнца разноцветный витраж, свет которого разбивает сумрак. Настоятель держит руки у груди, сцепив пальцы, широкие рукава его одеяния, сползая, открывают запястья. Он говорит с прихожанином, улыбается, кивает, касается чужого плеча, когда мужчина всхлипывает. Стоя в тени, в противоположном от них углу, Пик разговора не слышит. Прихожанин хватает Настоятеля за руки и громко, так, что наконец удается расслышать, сбивчиво говорит: «Что бы мы без вас делали!». Никто, кроме Пика, на них внимания не обращает. Обычная ситуация. Каждодневная. Настоятель отпускает прихожанина — тот на прощание жмет ему руку, снова бормоча что-то радостно-невнятное, а Пик чувствует укол зависти. Настоятель машет рукой мужчине вслед и вдруг поворачивает голову в сторону Пика, который тут же натягивает капюшон на глаза. Но поздно, его уже заметили. Подойдя ближе, Настоятель мягко улыбается. — Здравствуйте, — говорит. — Вы сегодня поздно. Пик кивает. Он приходит почти каждый день и всегда примерно в одно и то же время. Но сегодня… Сегодня он приходить не хотел. Слишком много глупостей лезло в голову и держать их в узде становилось все сложнее. Однако вот он — стоит, сутулясь, перед Настоятелем, который все такой же спокойный, осторожный и понимающий. Пика тошнит от собственной слабости. — Я хочу покаяться, — отвечает Пик обреченно. — Конечно. Пойдемте. Пика отводят подальше от любопытных глаз, усаживают на узкую деревянную лавку и дают собраться с мыслями. Настоятель садится рядом, но так, чтобы между ними было пространство. И кладет ладони на колени. Пик, не находя в себе сил смотреть ему в глаза, только и может, что пялиться на изящные руки с длинными пальцами и тонкими запястьями. Интересно, грех ли это — так откровенно любоваться руками другого мужчины? Наверное, да. Потому что чувства он при этом испытывает столь же неблагопристойные, сколь и возвышенные. В храме пахнет полынью. Такое в этом пока еще не забытом богом городишке поверие — дым от жженой полыни отгоняет дурные мысли и очищает душу. А Пик, видимо, дитя какого-нибудь страшного демона, порождение самой тьмы, потому что ни мыслям его, ни душе тяжелый полынный запах не помогает. Усугубляет даже. Потому что Настоятель тоже ей пахнет. Нужно только выйти на улицу, за пределы этого душного, слабо освещенного места, и там вдохнуть поглубже, пока Настоятель будет стоять рядом и давать напутствие. Тогда можно будет поймать едва различимые запахи: полынь, свечной воск и ромашка. — Вы пьете ромашковый чай? — спрашивает Пик невпопад. До ушей доносится смешок, — такой тихий, что будто бы галлюцинация, — а затем Настоятель говорит: — Да. Откуда вы узнали? «Потому что я, как безумец, одержим вашим запахом», — думает Пик, но отвечает: — Угадал. — Тогда у вас потрясающая интуиция. Они молчат. «Все как-то неправильно, — терзается Пик про себя, — все не то. Надо главное говорить, а не… вот это». Но слова застревают в горле и горчат на языке. Настоятель вздыхает. — Так о чем вы… — начинает он, но Пик быстро перебивает: — Ты. — Ч-что? — На ты, — четко и немного резко произносит Пик, наконец глядя в глаза. Настоятель если и удивляется, ничем этого не выдает. Только кивает, пытаясь спрятать улыбку. — Хорошо, — говорит, — и что т-ты хотел м-мне рассказать? Один пропущенный удар сердца спустя Пик понимает, что зря это начал. Но слишком поздно сдаваться. Собравшись с силами, он наконец выдает то, что так долго собирался: — Я полюбил мужчину. Правда, он не до конца честен. Должен был сказать «вас» «тебя». Настоятель сжимает ткань своей серо-синей мантии. Видно, как напрягаются его плечи. — Это… — он судорожно подбирает слова, — конечно, это н-не грех само по себе. Если в-вы… если ты искренен в своих чувствах, если уверен, что они — настоящие, если без них жизнь совсем иная, если никак не можешь от них отказаться, если… — Настоятель, кажется, совсем теряется. Пик хочет потянуться, сжать его руку, коснуться плеча, но одергивает себя. Нельзя. Его руки грязные и не должны касаться ничего светлого, чистого. Однако его поддержка более и не нужна: Настоятель ведет плечом, качает головой и поднимает на Пика ясный свой взгляд. — Н-не терзай свою душу, тебе не за что просить прощения. Небеса не карают за любовь. Если ваш… твои чувства взаимны, я г-готов благословить тебя и твоего, кхм, избранника. Пик думает об океане. О бушующих волнах, опрокидывающих корабли, о ледяных глубинах, дающих последний покой утопленникам, о непроглядной тьме самого дна и солнечных бликах на лазурной глади. У Настоятеля в глазах — океан. И Пик, утонув в нем, почти не разбирает сказанных слов. — Да, — отвечает он, только чтобы не молчать неловко, — спасибо. Это важно для меня, Настоятель. Не смею больше задерживать. Он собирается уже уходить, когда Настоятель вдруг хватает его за руку, заглядывает в глаза и говорит: — Зонтик! Меня зовут. В-вы часто приходите, но имени моего не знаете, и я п-подумал, что стоит представиться! «Теплые, — думает Пик отстраненно, — руки у него теплые». Он кладет свою ладонь поверх ладони Настоятеля. — Пик. Рад знакомству, настоятель Зонтик. Не нервничай так, ты заикаешься, когда нервничаешь, — хочет быть дружелюбным, но из-за мрачного вида кажется, что он насмехается. И Настоятель — Зонтик — краснеет, опускает голову и выпускает из осторожной хватки руку Пика. Что, на взгляд последнего, великая потеря. Он прощается, обещает еще прийти и уходит, запрещая себе оборачиваться и ловить чужой долгий взгляд, тяжесть которого чувствует затылком.