Молитва о пепле

Дергай за нить, меняй своду на нимб Нам больше не оживить, то что мертво изнутри

Зонт

Когда за стенами храма темнеет и прихожане уходят по домам, он одну за другой тушит свечи, подметает пол, запирает двери и уходит в свою тесную комнатку. Закатав рукава, из медного таза набирает в ладони холодную воду и умывает лицо. Открывает небольшое окошко над кроватью, чтобы впустить свежий ночной воздух. Горький полынный дым за годы служения стал родным, но ему отчаянно не хватает свободного ветра из мира вне храма. Да что уж там. Ему отчаянно не хватает свободы. Он рад помогать, рад давать надежду и веру в светлое будущее. В этом маленьком городке вера — единственное, что может держать людей на плаву. Чтобы не дать городу пожрать самого себя, упав в отчаяние и увязнув во мраке бесперспективного «завтра», он пришел сюда, в эти душные каменные стены и дал обещание быть для горожан светом, надеждой и верой. С тех пор для всех он — одинаково ободряющая улыбка, голос, обещающий, что «все наладится», легкое прикосновение и шорох одежд. Он хотел как лучше, но где-то между проповедями потерял себя. Привык со временем быть безликой тенью, нужной лишь для того, чтобы душу ей излить и, успокоившись, уйти дальше жить свою настоящую жизнь. А он словно и не настоящий вовсе. Тряпичная кукла, как опилками набитая чужими мыслями, печалями и надеждами. В глазах-пуговицах всегда одно и то же выражение, вышитая стежками улыбка никогда не меняется, а холщовые конечности можно дергать, как вздумается. Дни тянутся вереницей до тех пор, пока появление незнакомца из чужих земель не разрывает стройную цепь. Чужак мрачен, немногословен и носит черное. Среди счастливых, ярко одетых местных кажется вороной, затерявшейся в чаячьей стае. И пахнет от него пеплом, металлом и кровью, будто пришел он в этот храм прямиком с поля боя. Чужак всегда держится в стороне, почти никогда не заговаривает первым, только следит за проповедями. Прихожане шарахаются от него, шепчутся, гадая, кто он, откуда и зачем пришел. «Оттуда, куда больше нельзя вернуться», — думает Зонт, зажигая свечи. Ему бы вздрагивать в ужасе, ловя на себе пристальный взгляд Чужака, да только он, вопреки здравому смыслу, чувствует, что за ним не следят, а приглядывают. Однако Зонт гонит прочь эти мысли, напоминая себе: он кукла без лица, но с предназначением. Улыбайся и слушай. Впервые они разговаривают, когда Зонт между проповедями выходит на улицу глотнуть воздуха. И сразу же натыкается на Чужака, стоящего у дверей. Поймав его вопрошающий взгляд, Чужак хмыкает и объясняет: — Внутри душно. Дышать нечем от вашей жженой полыни. Голос хриплый, усталый, а глаза — золото и обсидиан. Стоять лицом к лицу немного страшно, но больше все-таки интересно. Человек из далеких земель, где другие законы и совершенно другая жизнь манит своей неизвестностью. Не найдя, что ответить, Зонт кивает, а затем еще ненадолго остается постоять рядом и помолчать. Кажется, впервые молчание рядом с кем-то не давит своей тяжестью, только успокаивает. Прежде, чем вернуться в храм, Зонт бросает тихое «спасибо», и теперь уже Чужак многозначительно кивает. После этого Чужак появляется чаще, приходит почти каждый день. Говорит по-прежнему мало, хотя видно, что сказать хочет многое. Но Зонт никогда не настаивает: душу изливать — дело тонкое. Он ждет терпеливо, иногда вскользь бросая взгляды на одиноко стоящую фигуру. Местные Чужака сторонятся, а он на контакт идти не стремится. Обоюдное тихое безразличие. Так что, как тяжелых туч по осени, Зонт ожидает неизбежной исповеди Чужака. И ему кажется, что дождь хлынет, когда тот подходит к нему после проповеди. К этому моменту храм почти пуст — подбирается ночь. — Настоятель, минуту найдете? Зонт стоит к нему спиной, перед алтарем с зажженными свечами, и ему нужно несколько секунд, чтобы собраться. Он так устал. Глубоко вздохнуть, сжать до белых костяшек переплетенные пальцы, до напряжения выпрямить спину. Обернуться. Парой стежков — выученная улыбка. — Конечно, — ответить с мягкой, одинаковой для всех интонацией. На лице Чужака танцуют отсветы пламени, их мягкое сияние отражается в его глазах, взгляд которых недружелюбен и холоден. Волосы на вид жесткие, торчат в разные стороны на манер демонических рогов. Он возвышается над Зонтом неминуемым возмездием. — Ч-что вы… — начинает Зонт, но путается в словах. Чужак хмурится, изучает его внимательно, а затем, не отрывая взгляда, делает шаг назад. — Выйдем? — спрашивает и кивает на дубовую дверь. Конечно же, Зонт отказать не может. Хотя бы по долгу службы. В уличных сумерках дышится легче, прохладный ветер приносит покой. Зонт закрывает глаза, слушает, как поют сверчки и шуршат листвой деревья. — Будто море шумит, — шепчет он. Чужак хмыкает. Зонт смотрит на него искоса. Ну да, зачем ему мечты тряпичной куклы о море? Тихо вздохнув, Зонт интересуется: — Вы хотели поговорить? Однако Чужак молча качает головой, не глядя на него. — Вы знаете, что это моя работа — выслушивать прихожан? — допытывается Зонт. — Знаю. — Тогда почему ничего не рассказываете? — Мне нечего вам говорить. Помолчите. Возмущенно хватая ртом воздух, Зонт взмахивает руками. «Помолчите?!» — В-вы!.. — он хочет начать нравоучительную тираду, но его останавливают предупредительным движением ладони. — Вы сами не устали от бесконечных разговоров? — Взгляд, острый, как лезвие, устремляется на Зонта. В воцарившейся тишине — вой ветра и шелест листьев. Слышно, как в почти уснувшем городе кто-то зовет загулявшегося ребенка домой. Зонт ответить и хочет, и нет. Но Чужак, истолковав его заминку по-своему, изображает улыбку. — Вот и помолчите, — говорит. Это лишь легкий прищур, приподнятый уголок губ, а Зонт забывает сделать вдох. Это лишь просьба молчать, отказ от исповеди, а Зонт уже так благодарен. Этим вечером громче всех говорят деревья, чьи перешептывания разносит ветер.

***

— …и тот, кто еще не нашел свою тихую пристань, может временно обрести ее в этих стенах, — заканчивает он проповедь и ловит на себе взгляд, который не сулит ничего хорошего. Стоящий, как обычно, отдельно ото всех Чужак тянет вверх руку. Зонт вздыхает. — Да? — Насколько временно? — интересуется Чужак. — До тех пор, пока не найдет покой в другом месте. — Вы про смерть? — Я про дом. Чужак усмехается, как кажется Зонту, немного горько, и говорит: — Смерть найти проще. Зонт качает головой. Среди прихожан зарождается неодобрительный шепот. — Ищущий всегда находит, — произносит Зонт, надеясь поставить точку в этом разговоре. Но Чужак его стараний оценить не стремится, а только продолжает: — Даже тот, кто ищет свободу? Ему вспоминается ветер в деревьях и шум, так похожий на море. Его окутывает полынный дым и нарастающее, но пока еще тихое недовольство местных. Он улыбается и врет, уверенно подняв голову: — Конечно. Все живое желает свободы. Чужак смотрит прямо ему в глаза, взгляд пристальный, будто душу читающий. От этого делается неуютно. — Но и вы, Настоятель, живой. И где тогда ваша свобода? Шепот толпы становится все громче, все напряженнее. Нужно их успокоить. Зонт разводит руками. — Здесь, — отвечает он, — моя свобода здесь, в этом храме. Вспышки недовольства удается избежать и постепенно прихожане расходятся по домам. Кроме, разве что… — Хотите остаться в храме? — интересуется Зонт, не оборачиваясь. — Нет уж, — отвечает Чужак, хмыкнув. — Здесь дышать нечем. — И, тем не менее, вы приходите почти каждый день. — Я хотя бы могу уйти. Плечи опускаются, обида неприятно колет, но смотреть на собеседника Зонт по-прежнему не хочет. Слышит за спиной шаг навстречу. — Канарейка в клетке тоже поет о свободе. Зонт держит в руке зажженную свечу. Пламя подрагивает, когда он говорит: — Может, песня — это все, что у нее осталось? А затем: — Идите, уже темнеет. И Чужак уходит, оставив после себя давящую тишину. И не приходит потом всю неделю, которая для Зонта тянется вечностью в повторяющихся взглядах–словах–улыбках.

***

Это становится дурной привычкой. До знакомства с ним Зонт, кажется, не осознавал в полной мере, насколько в храме зачастую не хватает воздуха. И вот теперь каждый вечер, проводив последних прихожан и погасив свечи, Зонт выходит на улицу, чтобы вдохнуть поглубже и услышать, как мир вокруг него тоже живет и дышит. — Я опоздал на проповедь? — раздается откуда-то слева. Зонт качает головой, вздыхает — показательно, чтобы скрыть облегчение, — и отвечает: — Удивительно, что вы вообще пришли. — В этой глуши все равно больше некуда пойти. Зонт пожимает плечами. Пожалуй, так и есть. И это лишний раз доказывает: он нужен этим людям и этому храму. Потому что иначе цепляться им будет не за что. — Вы альтруист, — вдруг говорит Чужак, — а все альтруисты — идиоты. Закрывая глаза, Зонт считает про себя до десяти. Все хорошо, он абсолютно спокоен. Настолько, что ровно интересуется: — И почему же? — Нужно быть идиотом, чтобы положить жизнь на служение чужим амбициям и отповедь чужих грехов. — Но кто-то же должен. — Почему этим кем-то должны быть вы? Зонт возмущенно набирает полные легкие воздуха, открывает рот… но не знает, что сказать. Потому что так правильно? Потому что больше некому? Потому что так он хоть кому-то нужен? Почему? Видя его заминку, Чужак хмыкает и произносит, глядя в темнеющее небо, переходящее от теплого розового к холодному синему: — Я мало видел таких, как вы, Настоятель. — Каких? — растерянно интересуется Зонт и тут же ловит на себе странный взгляд. — На комплименты напрашиваетесь? — Ч-что? Н-нет, конечно нет! Чужак ведет плечом, будто не верит совсем, а затем говорит, глядя искоса: — Ваши мягкотелость и желание всем помочь в итоге сведут вас в могилу. Доброта и человеколюбие, излишнее, я бы сказал, — это хорошо, но подумали бы вы хоть раз о себе. Поджав губы, Зонт молчит, не зная, что на такое ответить. Складывается впечатление, что этот человек видит его насквозь и вытягивает на свет все самые потаенные, глубоко спрятанные мысли. Но отвечать и не приходится, потому что Чужак продолжает: — Или найдите того, кто будет думать о вас. И не стойте вы на ветру, холодает. Зонт невольно обнимает себя за плечи. И правда похолодало. — Да, — бормочет он, — спасибо. Я… подумаю об этом. Чужак кивает и воцаряется неловкая тишина, в которой слышно только вой ветра, шелест листьев и стрекот сверчков. Зонту страшно хочется сказать что-нибудь еще, но совсем ничего не приходит в голову. Кроме, наверное… — Спасибо, — шепотом. — Правда… спасибо. Вздохнув, Чужак слегка подается вперед и лукаво улыбается. — Не за что, Настоятель. Обращайтесь, когда снова захотите исповедоваться. Зонт не может сдержать ответной улыбки. На душе легко, как никогда раньше.

***

Он не должен расстраиваться. Как и не должен врать самому себе, что не расстроен. Но какая-то неправильная, иррациональная обида жрет изнутри и обнажает что-то уродливое в его душе. Постыдное. Нечто такое, что нужно отбросить, забыть и не вспоминать больше никогда. И имя этому — ревность. Чувство мало того, что низменное, так еще и безосновательное. Никто ему ничего не обещал, ни в чем не клялся, да и заинтересованности, по большому счету, не проявлял. Но его встряхивает, как от удара молнией, когда Чужак — Пик — пожимает ему руку. Хватка сильная, кожа сухая, а мысли неправильные. Зонт отпускает прохладную ладонь и смотрит в пол, сгорая со стыда. Но, когда Пик — имя ужасно непривычное — уходит, не может не проводить его долгим, отчаянным взглядом. Пик сказал, что полюбил мужчину. Теперь понятно, почему в последнее время взгляд у него был какой-то мечтательный, будто мыслями он где-то не здесь. Просто он — надо же! — влюблен. И Зонт, конечно же, рад за него, ведь у каждого должно быть право на счастье. Он рад, безусловно, но не может избавиться от чувства, что у него отняли родственную душу.