Руки твои изломаны болью

С того дня все как-то сильно изменилось. Лили заставляла меня танцевать почти сутками. С раннего утра до позднего вечера, вытягивая из меня все жилы. Вот тут я и поняла, каких усилий ей стоит быть солисткой. Это не врожденный талант или везение, это адский труд изо дня в день, без выходных и отпусков, после которого стонут мышцы и ноют конечности, и просыпаешься, словно пережеванный мясорубкой. Это когда ноги деревенеют от напряжения и кровоточат мозоли, когда больно и тяжело так, что кажется, вот-вот треснешь по швам. Но не трескаешься, а становишься сильнее. Такая загруженность не позволяла отвлекаться на ненужные чувства, Лили опустошала меня и физически и эмоционально. Ее образ был единственным, что находилось в моей голове круглосуточно. Я всегда была излишне впечатлительной, и она казалась мне чем-то невыразимо ярким, таким, что нельзя было пропустить мимо. В ней было все то, что я хотела бы видеть в себе, но как мне казалось, я была лишена. Она всегда была спокойно-безразличной, иногда одаривала меня какими-то темными улыбками, и заставляла чувствовать ее господство надо мной. Словно напоминала мне то, что я, позже, от неловкого смущения, пыталась забыть. Но я не сопротивлялась этой власти, а робко принимала ее. Даже после трех месяцев наших ежедневных уроков, я по-прежнему ощущала то давящее смятение внутри под ее пристальным взглядом. Усердная работа принесла свои плоды: я начала делать маленькие успехи и количество отрицательной критики немного уменьшилось. Но внутренне я не была готова к этому. Внутренне я хотела свободы. Той свободы, которой мне не хватало еще в то время, когда руки матери держали меня в своих объятьях. Той свободы, которой я так отчаянно испугалась и побежала в Академию, чтоб занять это пространство. Той свободы, которую подпитывали во мне книги. И на которую я почти решилась, но чужие руки опять перехватили мои запястья. Почему-то я позволяла ей это. С каждым днем приближался день экзамена, и давление со стороны преподавателей, а в моем случае еще и со стороны Лили, росло с геометрической прогрессией. У нее был свой способ мотивации, который основывался на моральном унижении. Формально, это было обычное подстрекательство или попытка взять, что называется «на слабо». Только на меня это не производило должного эффекта. А скорее наоборот. Я смотрела на нее как на божество. Я так верила всем ее словам, что, наверно, если бы она сказала будто трава на самом деле синяя, а солнце это огромный желток, я бы ни на секунду не усомнилась в ее правоте. Поэтому каждое ее жестокое слово втыкало ядовитый шип в мое сердце. Мой новый бог, не одаривал лаской. Он подвергал меня пыткам, и мне было жаль вовсе не истощенное тело, а свою едва зарубцевавшуюся душу. К началу мая я почти ненавидела ее. Она была всюду, она была всем, она заняла все пространство моей жизни, она стала тяжелыми кандалами на сердце и восхитительно теплой ладонью на моем плече. - Давай заново brise, и попробуй следить за руками. – Лили отдавала команды сухо и в голосе слышалась усталость. Время приближалось к одиннадцати и все уже разошлись спать. Я глубоко вдохнула и повторила прыжок. - Не так. – Меня оборвал голос Лили, - Руки. Я постаралась сосредоточиться на движениях рук, но у меня все равно вышло ломко и угловато. - Алекс, следи за руками, последний раз повторяю. Они у тебя словно изломаны. – Хмуро повторила девушка. - У меня не получается, – одними губами прошептала я и опустила глаза в пол. - Тогда ты завалишь экзамен. – В ее голосе не было угрозы, только холодный металл. Лили потерла ладонью лоб, поморщилась, и раздраженно произнесла: - Мне надоело Алекс. Мне это надоело. Это был последний ядовитый шип. И теперь яда хватало для моей мучительной смерти. Я попятилась, сползла на пол и закрыла лицо руками. Хватит с меня. Хватит заниматься не тем. Хватит быть хуже всех. Лили молча смотрела на меня, потом вдруг властно скомандовала: - Вставай! Я взглянула на нее, на точеные скулы, миндального разреза глаза, на рыжую прядку, что выбилась из пучка. Она не сочувствовала мне, она была абсолютно холодна. Да разве такие существуют?! Что в ней такого?! Откуда в таком эфемерном создании эта сталь?! - Вставай, ленивица. У нас нет времени прохлаждаться. Обида легла мне на грудь чем-то большим и давящим. Я смотрела на нее исподлобья и терла глаза, стараясь не заплакать. - Вставай, Алекс. НЕМЕДЛЕННО. Я поднялась, и на ватных ногах постаралась выполнить движение. Руки. Следить за руками. Пальцы вместе, вперед. Теперь плавно в сторону. Я все делаю правильно, так почему не получается? Откуда эта нелепая скованность и изломанность? Когда рука Лили перехватила мое запястье, я испугалась. Ну, а как было не испугаться этого порывистого движения, этой пустой тишины аудитории, этого давящего со всех сторон молчания? Я медленно повернулась к ней. Повисшее молчанье казалось осязаемым, а воздух словно нагрелся вокруг. Лили смотрела пристально, без страха или неловкости. Она слегка щурилась, вглядываясь внутрь меня, оценивая и изучая. Я вдохнула, чтобы побороть страх, который словно веревкой опутал мою шею. Мой бог никогда не одаривал лаской, он пугал, как пугает людей нечто сильное и неподвластное им. В тот момент, когда нарастающая в моей груди паника достигла своего апогея, Лили просто коснулась губами моего запястья. Боль, которая росла на моем сердце тяжелым панцирем, треснула, когда ее губы двинулись вниз, к локтю. Так легко и больно. Обрушая, сметая и унося с собой всю ту непередаваемую тяжесть эмоций. Я смотрела на нее во все глаза, боясь шевельнуться. Ее губы, казалось, такие раскаленные прикасаются к моему барабанящему сердцу. Я шумно выдохнула. Она остановилась, обхватила руками мои плечи, и, прижавшись, вкрадчиво произнесла: - Твой бог любит тебя. Я открыла рот, чтобы задать тот самый главный вопрос, мучивший меня с первого нашего разговора, но не смогла. Впрочем, какая разница, что она ответит. На то она и мой бог, чтобы знать все обо мне, едва взглянув. Я подумала о том, что теперь хочу, чтобы мой бог смотрел на меня чаще. Лили кивнула. Она знала, она просто не могла не знать.