Naval ship

Комнату приветствует легкий холод, что скользит по тонкой коже и вызывает рой мурашек, которые медленно бегут вниз, словно сами пугаясь находиться в этой обстановке. Гардина обрывисто висит с карниза, оборванная ближе к концу, она лишь успевает немного задевать рядом стоящую кровать и возвращаться на место, когда поток ветра стремиться к нулю. Окна раскрыты нараспашку. Словно с сотню лет лежат бумажки и, кажется, даже ручка уже приросла к паркету. Пугает. А может даже забавляет лицо, что обросло легкой ухмылкой. Стойкая, но аккуратная тень обходит последние комнаты и застывает, когда перед глазами предстает он. Глаза, заплывшие синяками, тело, будто полностью избито миллионами людьми и плечи, от легкого страха которые жмутся к груди. — Зачем? — Бросается в воздух. Буквально в воздух, ведь остается там без ответа на несколько минут, что проходят как час для сознания. — Зачем? Зачем ты пришел? — Зачем? — Хмык. Нет, наверное, ухмылка. Или улыбка, а может даже призрение выступает. — Тэхен, зачем? — Изводит, — Зачем посадил меня за решетку? — Справедливости ради, — сердце обрывает последние буквы. Держит дыхание, глаза закрывает, а в горле сохнет и руки трясутся. Да что с Ким, мать его, Тэхеном? — Я пришел тоже справедливости ради.

***

Naval ship, 2019.

Чонгук на палубе стоит пока сигарету последнюю докуривает и вдаль смотрит. За тысячу верст наверняка Ким сидит в своем кабинете, дела решает, пока Чон весь последний месяц свой находится в плавании. Надоедает. Нет, даже раздражает до безумия и с ума сводит это. Главным желанием, загаданным каждый вечер на закате, является увидеть его. А каждая звезда ночью кажется надеждой, что не гаснет до самого утра и вселяет уверенность. Еще немного, совсем чуть-чуть и встреча их случится. Мужчина, не заботясь ни о чем, фильтр в пропасть над ним сбрасывает и удаляется медленно. Еще пару человек рядом пробегает, пока тот размеренным шагом лишь желает до каюты добраться, а те честь отдают. Чонгуку даже лениво головой пожать в знак уважения к сослуживцам. Лишь только сон, лишь только новый день и близость к окончанию этого долгого плавания. Его амбиции всегда через край выходили, а все тридцать три года прошли скоротечно. Удостоилось дослужить до звания адмирала, пройдя через тернии. Даже любовь всей жизни нашел, лишь только не такой, какой ждут от него простые люди. Действительно странно звучит, не правда ли? Но объект воздыхания не красивая девушка, чьи волосы развивались бы на ветру и она с огнем в глазах бежала к Чонгуку, встречая того после долгих разлук. Это мужчина. Такой же мужчина, скромно стоящий где-то поодаль сотни тех женщин и машущим рукой Чону, ожидает когда взгляд на себе его ощутит. Он не лезет в объятия и поцелуи, даже за руку не берет, а лишь только по плечу хлопает. Этого хватает, действительно, просто хватает для него на людях, ведь те еще не могут признать гомосексуальные отношения. Скорее не могут признать их представителей. Чонгук уже видел, как жестоко расправлялись с людьми за их отношение особенное к людям собственного пола. Ведь если за пределами службы на это могут промолчать, то здесь, среди закаленных мужчин и жестоких правил, это недозволенно. Карается полным отсутствием любого уважения. Смыв долгих лет службы в бездну, если выражаться проще. И самый большой страх, что Ким пострадает из-за этого. Эти мысли сбивают голоса, доносящиеся с разных сторон, и Чонгук лишь может недовольно фыркнуть, ведь кто посмел его отвлекать? Хочется дальше лишь уйти, но он останавливается и глаза свои раскрывает, когда диалог слышит за приоткрытой дверью: — Чонгук гомик? Не может наш адмирал в зад мужчин трахать, Хосок, у него вроде и роман с девушкой был. Ну, та, Суджин, которая дочь капитан-лейтенанта. — Стук бокала о стол слышится, а внутри все замирает. — Не верю я в эти бредни. — Почему же бред? — срывается с уст Чона Хосока — старшего матроса, что давно уже под предводительством его крутится и славится действующим сплетником. Раньше доносил вести до Чонгука, нередко заходя ночью к нему в каюту, а теперь такие козни за спиной проворачивает. Издевательство. — Если даже не Чонгук, значит тот его паренек, что встречает каждый раз его. Точно говорю, ты видел его? Парфюмом режущим обмажется, сам себя в порядок приведет и уводит его каждый раз, даже дань уважения отдать всем нам не дает! — Тон Хосока чуть выше становится, словно бы он несправедливость видит в ситуации, а это еще больше злит стоящего за дверью, — Может он шлюха? — Тэхен? — Кажется, второй парень задумывается на несколько секунд, а после отрезает, — так он ведь лейтенант полиции, промышлял бы такими вещами с такими то законами? — Ты действительно думаешь, что закон остановит полицейского? — Смешок Хосока как нож по грудине, что к ребрам прилегает и все давит. Давит так, что задохнуться хочется. Мозг отправляет сигнал по телу, у него уже дрожь от злости начинается, и это точно не порадует молодого матроса. — Я ведь общался с Чонгуком, ты не знал? — Гордо говорит тот. — И знаешь что заметил? Их фотографию общую на столе, а ведь Чонгук даже не хочет скрывать их тесную связь. Тэхен — гомик отвратительный, а Чонгук под его чарами бегает. — Это было последней каплей. Чонгук переосилить себя пытается, двигая ногами вперед и оказываясь возле каюты, громко хлопает дверью, входя. Он взглядом комнату окидывает и видит ту самую фотографию, что в рамке стоит. Там Тэхен с букетом цветов от своей любимой бабушки и Чонгук, который тому руку на плечо положил, а сам улыбается во все тридцать два. Пальцы Чонгука пробираются к корням волос, тянут вверх, и из горла почти крик вылетает, а глаза кровью наполняются. Он, кажется, срывается. — Ты пожалеешь, Хосок, блядство, пожалеешь за свой грязный язык, — стучит по своей груди, словно дробь отбивая, — ебаная сука. Такой темп держался около следующего часа. Мысли заполонили голову, и сердце покрылось холодной пеленой, словно бы изнутри сжимали до изнеможения. Чон знал расписание матросов. Чон знал, что сейчас молодой Хосок вступает на смену и терпение уже поджимает, хочется в глаза взглянуть этому ублюдку да поскорее. За кораблем ночь. Огни звезд и самая яркая луна в свое полнолуние освещают путь и, кажется, что умиротворение полностью должно было захлестнуть это время суток. Об этом даже говорит спокойствие воды. Волны свойственного размера, шторма ближайшие нескольких часов не наблюдается и только внутри Чонгука стихийное бедствие проворачивается. Перед ним Хосок, а сзади закрытая дверь на замок, о которой мужчина позаботился сразу. — Смешной, — адмирал подходит ближе, руку заводя на затылок, и придвигает к себе трясущегося матроса, — ты думаешь, что твои скользкие разговоры не дойдут до ушей моих? Что сухим из воды выйдешь, и я даже не узнаю? — Постойте… Стойте, адмирал, о чем вы? — Тот старается состроить лицо непонятливое, словно бы он совсем не знает в чем дело. Взрыв. — Что вы…? — Мужчина даже не дожидается конца этого цирка, а лишь подталкивает чужое тело к металлической стене и слышит хриплость. Еще один раз. Кажется, еще один и останавливается, взгляд подымая. — Ты до сих пор вести игру свою будешь, отродье? — Испуг в чужих глазах, видимо, вынуждает Хосока молчать, он лишь пытается боль нестерпимую сдержать в затылке, что от чоновой руки нагрелся. — Чонгук гомик, а Тэхен шлюха его, да? Скажи мне на милость, тебе жизнь дорога? — Так вот о чем вы, — Хосок лыбится и с толку сбивает своим идиотским для Чонгука выражением лица, — вы так взорвались, потому что это правда? — Тот, видимо, суть их диалога не уловил, а может просто старается дурака из себя строить, — Мы можем пого…ворить, зачем вы так? Если вы действительно гомик… Гомосексуал… Мы можем все забыть, я дам все, что вам нужно: себя, свое тело, свое имущество. — Урод. Конец. Кажется, что Чонгука уже больше ничего не держит, и он сглатывает последнюю слюну перед тем, как нанести удар. Голова Хосока бьется о ту же стену, пока брызги крови не начнут повышаться в количестве и на металлике не останется кровавый след. Аккуратные капельки стекают вниз, а на лице у адмирала красуются пятна. Пятна, что полностью жизнь его осквернят впоследствии. Проходит добрых десять минут, когда голова Чонгука включается. В его руках уже стоящий труп, чужие глаза были чуть приоткрыты и закатывались. Губы иссохли, а череп полностью пробит. Что он натворил? Мужчина еще несколько секунд смотрит в чужой янтарь, наконец, отпускает Хосока и отходит назад, немного поскальзываясь. Чужое тело, словно камень бьется о пол. Кровавая рука рот пытается закрыть, а координация теряется, вынуждая Чона о стол облокотиться. — Я… убил его?

***

Чонгук наконец показывается из-за двери пока руки в стороны расставляет, будто божество, спустившееся на порог квартиры. Возможно, его одолевает чувство превосходства своей личности или это лишь игра в собственном сознании. Но томный выдох его обращает внимание Тэхена, который на свой страх и огромный риск раскрывает глаза: пред ним мужчина крепкого телосложения. И эти волосы — будто смола — так привлекательно уложенные. Лишь только прядь слезает на глаза, а те как янтарь. Небольшой шрам на щеке, а на губе незажившая рана. Обидели? Кто смог его обидеть? Чон Чонгука, славившегося своим умением дела налаживать быстро и выходить сухим из воды. Невозможно. Все это лишь догадки, а спросить смелости не хватает, да ведь не важно коем образом это произошло. Он уже перед ним. Божество, а может дьявол. Его силуэт украшает потертая рубашка, видимо со службы последняя осталась и теперь только висеть могла на нем — похудел. В его взгляде нет ничего — голимое безразличие, и это только укалывает Кима. Снова изводит, а пошевелиться он не может. Страх за него, за себя, в конце концов. Он посадил любимого человека и совершил настоящее преступление, лишь только оно не касалось официальных кодексов страны, а затрагивало личную его боль. Чонгук — олицетворение свободы, тот, кем управлять тяжело и это тянет. Он — алмаз, среди пустышек, что на службе вместе с ним были. Да чего скрывать — Тэхен сам пустышка, раз подстроился под систему и не может сделать ничего со своим «долгом». Принципы не нарушены, как лейтенанта полиции и, даже кажется, гордость его возвысилась, когда первый раз он увидел Чона в наручниках. Лишь только где толк, когда сердце его разрывалось с каждым днем все больше. Рвалось по мелким кусочкам от ожидания дня, когда тот выйдет на свободу и смогут они разделить один молочный коктейль на двоих, ведя размеренный диалог об упущенном. Хотя обманывать здесь некого, страх одолевает больше жажды, это губит. Ушел с работы, переехал, забыл обо всем со старой жизни и все равно видит его. Может судьба быть им вместе? — Зачем ты возвращаешься, когда такие зверства делал в прошлом, Чонгук? Ты пугаешь меня, пугаешь так, что я задыхаюсь. — Тэхен плачет, его легкие действительно употребляют последний воздух и он уже ничего не может сделать с собой. — Я любил тебя всегда так чисто… Чонгук, ты был светом моим и так быстро остался темным отпечатком? — Ты хотя бы жалел о своем решении? — Игнорирует Кима, лишь хочет узнать то, что нужно ему, и это кажется огромным ударом даже по самому себе. Чон словно полностью чувств лишен и при всем этом наполнен ими доверху, — Тэхен, малыш, ты хоть горевал о том, что я не смог больше шею твою целовать и тело в руках держать? — Нет, — нож по сердцу, — я не мог жалеть, потому что ты убил человека. Ты нарушил закон, ты… Ты стал монстром и это не мой Чонгук, которого я знал все это время. — Шлюха, — Чонгук плюет в сторону, а сам лицо искривляет в полуулыбке, — так назвал тебя тот ублюдок. А я ведь ради тебя старался, даже прибежал к тебе после всего этого и честно признался. Ради чего, дорогой, чтобы ты меня за решетку посадил? — Ты для себя это сделал, Чонгук, пойми, — больше не может. Тэхен ломается, ведь лишь обнять мужчину хочет и больше не отпускать. Так любит. Любит, что ребра ломятся, — мы… Мы убежали бы, слышишь?.. Могли все решить, а ты лишь похоронил все то, что так долго строилось. — Я хочу тебя, Ким, — эхом отдается по комнате, — и мне твое разрешение не нужно. Хочу тебя убить, хочу тебя растерзать и одновременно за горло взять, видя твои эмоции. Понимаешь? — Нет, — Ким опешил, а сам за подушку взялся и отполз чуть дальше, упираясь в конец кровати. Подоспели даже шторы, испугавшие его, когда коснулись кончика волос. Чонгук отступать не хочет, лишь ногу свою закидывает на кровать и руками ближе подбирается. Его безумные глаза только сейчас стали отдавать красными оттенками, хотя все это лишь воображение. Одно не секрет — тюрьма из него сделала монстра, нет, чудовище. Страшное чудовище, пришедшее за Ким Тэхеном. — прекрати притворяться тем, кем ты не являешься. Знаешь ведь, зачем я это сделал. Это нужно было, это закон. — Смешно, закон, — пальцы уже обхватывают тонкую шею, губы подбираются ближе к уху и шепчут негромко, — ебал я твой закон, Ким. Кажется конечная. Мужчина уже без промедлений пользуется кимовым телом, как должное и губы перемещает по шее, прикусывая одновременно твердую, но такую мягкую мышцу на ней. Горьковатый, даже слегка тошнотный вкус скользит по языку из-за парфюма бывшего лейтенанта. Но это не заставляет отступить, а подогревает интерес, да и кажется Тэхен уже не сильно против, смирившись со своей судьбой. Его тело становится слабым, хотя бы на фоне Чонгука, который большую часть своей жизни отдал тяжелым тренировкам, и только крик мог спасти его. Смущали лишь два фактора: в спальном, до жути трухлом районе никому дела не было до сексуальных ублажений двух влюбленных, как может показаться на взгляд ненавидящих его соседей, и ком в горле, застрявший как кол и перекрывающий поток кислорода, вынуждали молчать. Тело непослушно размякло под чужими руками. Чонгук без лишнего стыда стягивал вещи, обводя фалангами сантиметры кожи. Нежной, как бархат, однако радиоактивной для него. Как графит на атомной станции для человека. Неприязнь, наслаждение, мерзость, нежность, животная тяга разорвать и любовь смешались в нем, как алкоголь в коктейле. И, блядство, это сумасшествие. Они быстро распрощались с одеждой. Чон ласкал чужой член в руках, а сам видел чужие проблески слез и мог лишь улыбаться. Не контролируется. Настолько помешался на мести, что уже забыл об их добрых вечерах вместе и том виски, что делили они напополам в баре возле старого их дома. Как танцевали они, целовались безудержно, а до конца получить друг от друга удовольствие не могли и кружились так по кругу, словно по всем кругам ада. Хотя этаж страсти явно был для них излюбленным. — Я любил тебя откровенно. Так долго и трепетно ухаживал, Тэхен, — Ким стонет громко, не может сдержаться, ведь так долго ждал момента их встречи и в то же время ненавидел себя за то, что дождался ее наконец, — строил мир, наш общий мир, где были только мы вдвоем и ты, сука, разрушил его. Да ты… Чонгук переворачивает хилое тело на живот, его ладони раздвигают чужие ноги с тяжестью, ведь все же Тэхен еще находит силы в себе сопротивляться. Однако Чонгук не прост, он резким движением отодвигает их и Тэхен грудью падает на кровать, тяжело выдыхая от боли. Словно бы за спиной его стоял не возлюбленный, а смерть с косой, жаждущая сначала изнурить полностью Кима и лишь после распрощаться. Хотя может мысли эти бред сущий. — Помнишь первую нашу ночь, Тэхен? — Имя он протягивает так, словно бы играется, и из-за этого лишь хочется сжаться, — Ты так сильно напился впервые после того, как мы закончили учебу. Завел в табак меня, — пальцы медленно скользят по колечку мышц, словно бы растягивая момент перед удовольствием, — пригнулся к уху и тихо шептал трахнуть тебя, — наконец бывший адмирал входит в Тэхена. Медленный темп даже сейчас заставляет мужчину снизу от забытых ощущений дернуться. Он оборачивается на Чона, глаза в слезах, словно бы продолжают сверкать от этого незабываемого взгляда Чонгука. Одновременно безумие и страсть. Любовь и ненависть. — Чонгук, прошу… — Срывается с уст, когда в его тело уверенным движением заводят два пальца. — Прошу, прошу… Перестань. — Мы же так любим друг друга, — трахает тот Кима пальцами, облизываясь, когда даже рука немного устает от однотипно быстрых движений, — как я могу перестать, скажи мне, любовь моя? Как я могу отпустить тебя, когда мы, наконец, рядом, сука. — Ты жестокий, — вынуждает Чонгука схватиться за чужую шею, натягивая лицо на себя и подушечками пальцев зажав что-то мягкое внутри. — Ты в моих глазах стал таковым, когда рассказал всем о том, что я совершил. — Опрокидывает того обратно, — Даже руки стало жалко марать о тебя, мой котенок. Тэхен словно рыба, попавшая в сети рыболова, и сколько бы сопротивляться не начинал, все равно подобием добычи остается. Добычей, что в чужие руки попала, без возможности иметь хоть какие-то права. А может это лишь его вина. Ким действительно испортил жизнь Чону, когда вместо помощи обещанной сдал в правоохранительные органы его и смотрел на то, как тот пытается бежать к нему на встречу, ища поддержки, но Тэхен лишь с холодом оглядывал эту чужую жалость от обстоятельства. Нет, он поступил верно. Хотя бы старается верить в это искренне. Чонгук, наконец разворачивает Тэхена, меняя позу на сто восемьдесят градусов и губами приедается к взбухшим соскам. Языком сначала обводит бусинку по кругу, зубами натягивает ее на себя и отпускает, пока бедро под другой рукой изворачивается. — Нравится, да? — Тот продолжает ласкать это глянцевое тело. Оно почти совсем не изменилось, лишь только без того тонкая кожа не стала еще больше стягивать ребра. Их было видно намного лучше, будто бы лишь прикоснувшись можно было почувствовать эти гладкие кости, — Ты такой грязный, Ким, даже отказать мне не можешь. Совсем в своих желаниях запутался. Чоновы губы приобретают темп. Немного суховатые, они скользят по вертикали и останавливаются лишь спустя промежуток времени. Натягивают сосок, сдавливают меж ровного строя зубов и, наконец, отпускают, пока тот ноги пытается воедино сдвинуть. Чонгук лишь окидывает это взглядом, приклоняясь перед его бедрами и целуя. Нежно, но с долей страсти. Оставляя отметины, которые позже заплывут больными синяками. Такой кураж. — Так любил тебя, Тэхен, — снова говорит Чонгук, когда на коленях подбирается ближе к нему и член в руках держа свой, прислоняет ко рту, — сделай приятно мне за эти никчемные два с половиной года в тюрьме. Ким снова тяжело выдыхает, пока по щекам горячие слезы бегут, и все же теперь горячий воздух скользит по головке члена Чонгука. Заставляет достоинство бывшего адмирала дернуться, пока вены больше разбухают. Но Тэхен лишь голову отворачивает и оказывается пойманным. Мужчина берет его за подбородок, движет на себя и улыбается, пытаясь протиснуться между зубами. Тот сдается. Ненавидит себя, но сдается, когда руками обхватывает размер и выглаживает вены. Медленно, крайнюю плоть сдвигая, пока губы обхватывают головку. Язык аккуратно проделывает круг, а Чонгук лишь на это гладит Кима по голове и приговаривает, что тот не глупец. Тэхен же глаза раскрывает, проднимая их на чужое лицо. Не пытается быть лучше, но все равно причмокивает и отодвигается, кончиком языка уздечку задевая. Ким вновь придвигает член к себе, но лишь Чонгук инициативу на себя берет, и как только Тэхен начинает привыкать к размеру на языке, тот специально бедрами вперед двигает. Мужчина почти теряет воздух, когда Чон отодвигается, однако повторяет это движение еще несколько раз: — Язык, — Ким лицо кривит, но высовывает краешек изо рта и теперь головка отбивается о него. Чонгук стонет протяжно, немного с хрипотцой добавляет что-то и изливается прямо на язык. Кажется, это уже окончание их сегодняшнего бурного секса, но, видимо, в планы адмирала прекращать хоть что-то не входило, — пришла пора разобраться с основной частью твоего тела. Он шепчет это, смотрит на Тэхена и специально улыбается. Движется чуть дальше, все так же на коленях и теперь смотрит на то, как Ким сглатывает семя. Семя, что так густо течет по горлу и заставляет немного откашляться. Не может. Он больше так не может. — Прекрати, Чонгук, прекрати, — Ким наконец начинает руками бить чужое тело. Кажется, что абсолютно каждый ждал этого, а это случается лишь спустя такое долгое время, — отпусти меня, хватит, я устал от твоих игр. Ты убийца, злодей, слышишь? Ты тот, кто полностью загубил нас и нашу историю, а теперь как ни в чем не бывало трахаешь меня? Трахаешь меня и все? Словно бы я вещь твоя? — Тебе разрешали говорить? — Мне не нужно твое разрешение, чертов идиот, — рука прилетает в челюсть, пока Тэхен успевает его лишь немного оттолкнуть и избавиться от натеска чужого тела, — если ты не закончишь этот порочный круг, то я сделаю это сам, Чон Чонгук. Помяни мое слово. Но Чонгук не останавливается, встает и делает медленные шаги, пока Тэхен неуверенно пятится назад. Ему бежать некуда, ведь шум со стороны входа означал о заботе Чона, о том, чтобы Ким не смог даже сбежать никуда. Он лишь смеет взять вазу, что о стену разбивает и осколок в руке сжимает, намереваясь использовать как орудие. Глотка тянет, а ноги до сих пор мягко стоят на полу, и какое удивление было оказаться в резких объятиях адмирала. Даже осколок чуть ниже опускается. — Мы будем вместе, я все исправлю, теперь ты и я станем одним целым, — Чонгук осколок перехватывает, двигая его ближе к чужой шее, и смотрит взглядом сверху вниз, — я не сделаю тебе больно, если ты сопротивляться не будешь. — Отпусти меня, если правда любишь, — бушует, но решает стать наглее немножко и следующей фразой кидает, — я не смогу полюбить того, кто может убивать направо и налево, оправдываясь состоянием аффекта. Ты не нужен мне точно так же, как я тебе не нужен, услышь меня! Ненавижу тебя, Чонгук, просто ненавижу тебя за это. Время проходит какое-то, когда они уже стоял в объятиях друг друга и добро улыбаются. Смотрят в глаза друг друга, укладываются обратно на кровать и словно бы все рукой снимает. Неужели умиротворение, что ждали они так давно. Снова ласки между ними происходят, лишь только Тэхен меньше содействует этому и Чонгука заставляет вену на виске напрячь. — Активнее, милый, мы ведь только начали наш путь заново. Чонгук трахает его, за волосы хватает и кимовы тяжелые вдохи видит. Пальцы сует тому в рот, обводя язык и проводя по деснам, натягивает того на себя, снова целуя. Поцелуи, толчки, биение кровати и стоны заполоняют их, пока Чон брови к переносице сдвигает. А перед ним бездыханное тело. Тело, что около нескольких часов назад задыхалось в собственной крови. На шее Тэхена десятки порезов, а на губах Чонгука кровь вместо чувствующегося парфюма. Глаза лейтенанта в синяках от ударов. Тех, что безумец наносил, пока Тэхен в слезах захлебывался. Тело изрезано ножами всё по той же причине. И болячка на губе виновника доказывает чужое сопротивление. Сопротивление, которое возникло во время разговора их. Аффект, осколок в руках, который уже был прямо направлен на сонную артерию, и кровь. Лишь только теперь десяти минут не хватает для того, чтобы осознать все. Его голова иллюзии строит. Будто бы новый мир создает, где Тэхен жив, смирившись полностью со своей любовью. А Чонгук — герой истории, воссоединивший их сердца. И кто знает, изменится ли что-то через день или даже через месяц, ведь теперь психологически подавленный бывший адмирал лишь может жить вторым Я. Когда проснется он из своего зачарованного мира, может разорваться от боли или смириться, никогда не становясь больше тем, кем помнил Тэхен его в своей памяти. Чон Чонгук — первостепенная роль в своем театре, а остальные лишь массовка. Чон улыбается, стирая слезу последнюю с глаз его возлюбленного: — Мы ведь будем вместе до конца, Ким Тэхен? — Тюрьма не изменила его, она свела его с ума.