5-5-5

Июльский дождь молодит. Причем основательно. Под ним превращаешься в ребенка, который несется куда-то не глядя, губы растягивает до треска ушей и радуется самой незначительной мелочи: крошечной жабе, пойманной на дороге, или луже, которую удалось перепрыгнуть. Именно так они неслись по полю, не разбирая направления. Хотелось поскорее куда-то укрыться, чтобы окончательно не промокнуть. Хотя промокнуть до нитки тоже было неплохой идеей. Их троих попросили сходить к местному фермеру, чтобы забрать у него клубнику для детей. Вообще-то, попросили только Тэхена и Хосока, от чего у последнего скрутило живот в волнующем трепете. Ким не был против компании омеги и тем не менее начал рыскать глазами по толпе вожатых. Юнги на месте подпрыгнул, когда его имя животным воплем пронеслось по кампусу. На предложение Тэхена пройти пять километров острова Чеджу, а потом обратно так же пешком еще тащить 15 кг клубники он вполне обоснованно скуксился. Альфа очаровательно состроил глазки, Мин со вздохом поддался. Мнения Хосока никто не спросил, но так было даже лучше. Он сам себя не мог понять. С одной стороны, к Мину он питал исключительно светлые чувства, с другой — присутствие Юнги испортило планы на романтичную прогулку вдвоем. Час дороги к фермеру, еще полтора — вежливого разговора с дедушкой-огородником, которому захотелось поделиться не только урожаем, но и всей историей своей жизни. Ливень ударил на втором километре обратно. Сначала думали проигнорировать, но лужи стремительно увеличивались, а с ними возрастал риск поскользнуться и выронить ценные ящики с сочной ягодой. Решили переждать. Заброшенных домов на Чеджу множество. На крыльце одного из таких бараков с гигантским «Продается», вытянутое поверх окон, они и сели. Дождь только усиливался. Запах сырой земли смешивался с сумасшедшим ароматом спелой клубники. Вокруг не было ни единой души, по узким улочкам гулял лишь заразительный смех троих друзей. — Тэхен-а, у тебя была неразделенная любовь в детском садике. Проведя целый месяц 24/7 вместе, они успели узнать друг о друге всю стандартную информацию. Как в анкетах в детских журналах: родной город, наличие сестер и братьев, предпочтения в еде, собаки или кошки, Marvel или DC, кола или спрайт и далее по списку. Чаще всего новые темы всплывали сами собой. Но когда вокруг из нового — повышение уровня осадков еще на 1 миллиметр, остаются лишь такие тупые игры. — Ай, и снова мимо, — расплывается в хитрой улыбке Тэхен. Хосок хнычет и поверженно поднимает ладонью мокрую челку, чтобы открыть лоб. — Пожалуйста, только не снеси мне голову, как в прошлый раз. — Хени, ты сильнее, чем тебе кажется, — мурчит в ответ Тэхен, подсаживаясь ближе. К сладости клубники примешивается острота и специфичная пряность. Хосок никогда не встречал настолько странных естественных феромонов. Первое время от запаха Кима ему хотелось чихать, теперь от него кружится голова. Особенно когда длинные жилистые пальцы касаются его лба. Омегу слегка потряхивает — совсем не от страха, просто сердце бьется так сильно, что дрожью во всем теле отдает. — А-а, блять! Чон хватается за настрадавшийся лоб. Фофан Тэхена ощущается, как удар арматурой. — Ты можешь быть ласковее?! — Ты похож на того, кому нравится погрубее. — Фу, — морщится Юнги. — Тэхен-а, настоятельный совет подтянуть уровень своих шуток. Мы уже не в школе. Хосок согласно мычит, продолжая растирать место удара. — Так что? Неужели никакой любви в детском садике? — интересуется Мин. — Конечно, любовь была! Но взаимная. Мы ходили за ручку, вырезали друг другу сердечки из цветной бумаги и танцевали вальс на выпускном. — Как мило, — иронизирует Хосок. — Надеюсь, тот 5-летний омега выжил. — В смысле? Чон опускает ладонь, светя третьим глазом на лбу. — Бьет значит любит, да? — В случае Тэхен-и, хуярит значит любит, — подхватывает Юнги. — Причем без последнего слова можно обойтись. Альфа пристыженно краснеет под звонкий смех омег. Кажется, он, наконец, понял, что и правда перестарался, потому что подползает еще ближе, с сожалением скрещивая брови на переносице. — Хени, прости, действительно сильно треснул. Давай поцелую? — Ни в коем случае, — мужественно уворачивается Хосок. Очень сложно отказываться от губ (пусть и в таком невинном жесте), о которых думал последние несколько месяцев. Однако честь дороже. — В следующий раз я на тебе отыграюсь. Чон опрокидывается назад, упираясь локтями на деревянные доски. Все еще идет его очередь, и теперь ему нужно угадать факт о Юнги. Сложно и просто одновременно. Мин не сильно о себе распространяется, поэтому, с одной стороны, поле для маневра широкое, с другой… Хосок не знает, с какого бока подойти. Юнги не скрытный или необщительный, как раз наоборот — один из самых активных участников всех вечерних посиделок. Но по типу общения Мин больше слушатель, чем говорящий. На чужую историю он не выдаст десяток своих, а будет задавать уточняющие вопросы, чтобы целиком разобраться в услышанном. О себе Юнги расскажет, только если напрямую спросить. По неясной причине добровольцев на это дело находится не так уж и много. — Юнги-я, — задумчиво тянет Хосок, рассматривая спортивную бежевую рубашку, прилипшую из-за дождя к худому телу, — ты пробовал наркотики. Омега возмущенно распахивает рот. — У Тэхена ты, значит, спрашивал про детскую любовь, а у меня про наркоту! Так ты меня воспринимаешь, да?! Хосок хохочет, запрокидывая голову. — Так Тэхен-и несовершеннолетний. Я не могу задавать ему такие острые вопросы. — Ой, не пизди, — глаза обвинительно сощуриваются. — Два дня назад у Тэ спрашивали, трахнул бы он свинью за миллиард вон. — И я отказался! — гордо напоминает Ким. — Ну, так что? — игнорирует перебранку Хосок, концентрируя все свое внимание на насупленном омеге. Он уверен, что попал в точку. Юнги продолжает прожигать друга раздраженным взглядом, но через несколько секунд вымученно вздыхает и без лишних слов задирает ладонью выжженно белую челку. Хосок победоносно взвизгивает — он проиграл всухую два последних раунда, новых ударов его мозг не выдержит. — You go, babe. Punch me in the face. Юнги говорит с показной бравадой, но, когда второй омега впритык к нему подсаживается, инстинктивно жмурится. Трусишка. Нос цепляет ненавязчивый травянистый аромат, он сильнее, чем прежде. По-видимому, у Мина скоро эструс. Хосок не может избавиться от мысли, что этот естественный чабрец восхитительно сочетается с запахом дождя. Чон кладет пальцы на небольшой лоб и оттягивает средний во всю мощь, четко намекая, что жалеть не собирается. Юнги угрозу чувствует, потому подсознательно втягивает голову в плечи. У Хосока уголки губ от сдерживаемого смеха подрагивают — Мин выглядит чертовски мило. В напряженном молчании проходят еще несколько тягучих секунд. Когда же страх доходит до пиковой точки, Чон быстро меняет положение пальцев и: — Ой. Юнги до смешного глупо хлопает глазами, не ожидая после такого длительного запугивания получить самый легкий щелбан. — Теперь я чувствую себя виноватым, — недовольно поджимает губы. — Ты в прошлый раз от моего удара на полметра отлетел. — В этом вся суть этой психологической тактики: вместо мести, заставить противника чувствовать вину, чтобы затем не получить еще жестче. Хосок ложится боком на деревянный пол, прижимая колени к груди и обнимая их двумя руками. С каждой минутой становится все холоднее. На Юнги джинсы и рубашка, которые за последний час успели высохнуть, поэтому чувствует он себя вполне комфортно. А вот Тэхен с Хосоком, понадеявшись на солнечную погоду, нацепили на себя тканевые шорты и самые легкие футболки. Ким то ли не показывает свой дискомфорт, то ли ему и правда не холодно. У омеги же зуб на зуб не попадает. — Так что там по наркотикам? — А, да там не особо интересная история на самом деле, — Юнги расслабленно жмет плечами. — Мой школьный друг встречался со студентом. У него была компания друзей, которые регулярно баловались травкой. Мы не упускали шанс, поэтому несколько раз курили с ними. Реально всего несколько раз, нам было страшно подсесть. Потом мой друг расстался с тем укурком, и мы решили, что это знак начать вести здоровый образ жизни. — Поэтому дальше вы только бухали. — Никакой травы, только оздоровительный градус, — согласно смеется Юнги. — Эх, я только один раз пробовал, — с улыбкой вспоминает свои школьные годы Хосок. — На выпускном. Но меня совсем не взяло. — В первый раз обычно так и бывает. Следующие минут 10 они без зазрения совести обсуждают эту тупую тему. Действительно тупую — им не 16, чтобы считать запрещенные вещества чем-то крутым или как минимум любопытным. Сейчас любопытно только вспоминать: какую нелепую чушь нес один из коллег по травке, какая жесткая паничка ударила однажды одного из друзей, насколько восхитительным казался вкус сникерса под кайфом. От накатившей ностальгии светло и грустно, но возвращаться в те времена совсем не хочется. — Ты чего замолк? — недоумевает Хосок. От легкого толчка омеги Тэхен аморфно безжизненно покачнулся. Он не то что участия в разговоре не принимает, даже не смотрит в сторону друзей, предпочтя рассматривать свои ногти, да грязь на шлепанцах. Ким давно не выглядел настолько грустным. — Простите, — мрачно бросает альфа. От его «извинений» хочется извиниться в ответ, прозвучало обвинительно, — не могу поддержать ваш веселый разговор о наркотиках. Хосок понимает, что не обязан оправдываться. Это его дело, когда и чем он там занимался. И все же: — Слушай, да мы же… — Я понимаю. Извините, — теперь и правда искренне. Тэхен нервно передергивает плечами и отворачивается в сторону дороги, закрываясь. — Мне просто неприятна эта тема. Я вас не осуждаю. Не обращайте внимания. Юнги с Хосоком переглядываются. Попросить влюбленного человека игнорировать очевидную травму его краша похоже на задание со звездочкой. — Так ты пробовал? — осторожно предполагает Мин. — Типа того, — невнятный бубнеж. Тэхен все еще не смотрит на них, поэтому двум омегам приходится наклониться и напрячь слух, чтобы разобрать слова. — Плохой опыт? — очередь Хосока играть в угадайку. — Я… — судорожный вдох. Зря они это затеяли. Всего от пары вопросов спина и руки Тэхена напряглись до выпирающих мускул. Совсем не сексуально, стоит заметить. Уязвленно и жалобно. — Просто я не хотел пробовать. Меня заставили. — Кто? — ошарашенный хрип на двоих. — Отец. Дождь закончился 10 минут назад. Нет больше той уютной меланхолии, остались лишь грязь, промозглость и подступающие сумерки. Даже клубника как-то посерела и растеряла аромат. Вообще все мигом посерело и омрачилось. То, что у Тэхена проблемы в семье, понимали все. Ким никогда не жаловался, не было такого, что он приходил ночью и несколько часов красочно расписывал, как его били и унижали, чтобы развести на жалость. Были отдельно брошенные фразы, стиснутые зубы при слове «отец», опущенные глаза, когда разговор заходил о родителях. В душу Тэхена никто не лез, но до настоящего момента никто и не знал, что «проблемы в семье» для Кима тесно связаны с наркотиками. — Я тогда ногу сломал, — прокашлявшись, внезапно начинает альфа, — больше месяца не ходил в школу. В то утро Юри-я был еще на занятиях, а папа ушел на работу. Родители уже начали говорить о разводе, поэтому отец дома особо не появлялся. Я спокойно себе спал в полной уверенности, что до вечера буду один. Но почему-то в тот день отец внезапно решил заявиться, — длинные пальцы сцеплены в замок, голова опущена, лица почти не разглядеть под завесью растрепанных темно-каштановых волос. — Естественно, он был пьяным. Когда он меня разбудил, я сразу понял, что еще и под кайфом. Что-то шутил, смеялся, трогал меня. Мне хотелось дать отпор, но было страшно. Гораздо страшнее, чем когда он просто орал. И тут ему ударила в голову эта идея. Он кинулся к своей куртке, достал из нее пакетик. Бросил передо мной и говорит: «Затягивайся». Я… догадывался, что это, но понимал, что, если откажусь, будет хуже. Хосок от злости и шока проглатывает язык. У Юнги же он, наоборот, расплетается. — То есть, — сдержанно, но с льющейся агрессией цедит, — твой отец ради развлечения заставил тебя скурить траву? От хриплого смеха Тэхена мурашки бегут по коже. — Хени, это был кокс. И да, ты прав, в первый раз обычно почти не берет. Я после той дорожки только двое суток не спал. Может, еще тревожность повысилась, но больше никаких последствий. Разбитая психика и сломанное детство — это тоже последствия. Но вслух настолько очевидные вещи никто не произносит. — Сколько тебе было лет? — наконец, выдавливает из себя Чон. — 11. Есть два вида жалости. Первый покрывает внутренности липким слоем гнили, от проснувшейся брезгливости тянет сморщиться и руки с мылом помыть, а после еще чистым спиртом залить. Такое обычно бывает, когда пьяного бездомного на улице видишь, или когда смотришь на дохлого зашуганного одноклассника с сальными волосами. Жалко, но противно. Однако есть и второй тип. Когда от жалости хочется рыдать, а человека, который в тебе ее вызвал, прижать к груди и до конца времен раскачивать в своих руках, шепча на ухо теплые нежности. Хосок и так был влюблен. Но после того дождливого вечера каждая эмоция в нем была посвящена Тэхену. Жалость усилила любовь, заставила о самом себе забыть, вне зависимости, что этот маленький несчастный альфа говорил или делал. Хосок и сейчас о себе не думает, удивительно, о Тэхене тоже почти не. Все мысли последние два дня крутились вокруг Юнги. Как Ким не заслужил дерьмового отца, так и Юнги не заслужил дерьмовых отношений. Тэхен выходит из общежития, сутулясь и оглядываясь. Кому его перебежки поздним вечером могут быть интересны, непонятно, но стыд за предстоящий разговор выкручивает паранойю на максимум. А ведь Хосок даже не уточнял, о чем хочет поговорить, просто попросил встретиться. Но в их ситуации все и так ясно. Ким подходит к качелям и передергивает плечами. Нервное, что стало привычкой. На нем потертые черные спортивки, олимпийка на голое тело и ярко-желтые резиновые тапки. На улице +13. Еще две недели назад Хосок бы мигом включил режим заботливого папочки и отчитал бы за легкую одежду. Однако сейчас он в режиме перманентной тревоги, о себе бы позаботиться. Тэхен садится на свободную качель и по примеру Хосока начинает лениво раскачиваться. Забавно, что они даже не здороваются: ни словами, ни прикосновениями. Ощущение, будто бы они продолжают субботний разговор после той пьяной потной ночи. — Ты должен рассказать Юнги, — в лоб говорит Хосок, не желая тратить время. — Нет. Чон жмурится, задерживая дыхание, а вместе с ним все свои всклокоченные эмоции, которые норовят вырваться наружу. Он рассчитывал, что разговор пойдет легче. Попытка номер два. — Тэхен… — Нет. Наконец, они смотрят друг на друга. Агрессивно-отчаянно так. Когда человек осознает свою низость, но в то же время скалиться, когда ему предъявляют это в лицо. Хосок выдыхает задержанный кислород, усиленно беря себя в руки, — он здесь старше, он проявил инициативу, чтобы встретиться. Ему и подбирать нужные слова. — Тэ, скажи сейчас честно, ты уважаешь его? Ким снова передергивает плечами, в этот раз наверняка из-за холода. Смотрит с неверием, осуждением даже легким и уже открывает рот, чтобы высказать, как: — Я не спрашиваю, любишь ли ты его, хочешь ли ты его. Я спрашиваю, уважаешь ли ты Юнги как человека. — Конечно, — следует незамедлительно. Поезд тронулся. Хосок мысленно хвалит себя. — А теперь скажи, хочешь ли ты построить с ним взрослые здоровые отношения, которые будут основаны на доверии и честности? Поезд забуксовал. Оно и понятно — с доверием и честностью с самого начала возникли проблемы. — Да, — судорожное, опустив глаза. — Тогда ты должен рассказать ему, Тэхен! На лице альфы безнадежность мешается с упрямством. Такое выражение присуще детям, которые не хотят делать уроки, но понимают, что без домашки получат 2. А Хосок, как тот самый сердобольный учитель, стоит над душой и уговаривает, потому что слишком мягкий, чтобы опуститься до эффективного ора. — Ты знаешь, что он нахуй меня пошлет, когда узнает, — спустя минуту выплевывают. — Нет, не знаю, — знает. — Возможно, он сможет тебя понять, — Хосок так и не смог, — Простит, когда слегка остынет. Тэхен не верит. Хосок его понимает, он бы тоже не стал. Тот пьяный секс был низким, грязным, постыдным, не заслуживающим оправданий. Так ведут себя животные в течку. Чон пытается по-человечески все исправить. — Так будет правильно, — убеждает и себя, и Тэхена. Ким зарывается лицом в пальцы и задушено сквозь них скулит. Он неосознанно раскачивает свой корпус — снова нервное и тревожное что-то, вместе с ним дергано раскачиваются и качели. Слава богу, не скрипят, иначе совсем тоскливо было бы. Хосок поспешно отворачивается, чтобы не позволить себе с кислородом захватить запах альфы. На подходе эструс, тот самый внеплановый после таблетки. Чон вроде и радуется: еще не хватало залететь от малолетки, который кроме спермы и головной боли ничего не может дать. С другой стороны, он уже чувствует, насколько мучительным в этот раз будет его цикл. — Сука, ну, зачем? — воет Тэхен, разогнувшись. — Зачем мы это сделали, хени? Здесь неуместно «мы», честно говоря. Хосок осознает, что сам ненамного лучше Кима; что повел себя, как шлюха, которая между дружбой и членом выбрала второе. И все же помнит он из той ночи процентов 10, не больше. В памяти сохранились лишь первый поцелуй, жесткие толчки сзади, один-единственный комплимент горячим шепотом на ухо — и вот уже утро. Пьяное состояние на грани смерти и влюбленность — так себе объяснения. Скорее, оправдания. Но у Хосока они хотя бы есть. — Зачем ты это сделал, Тэхен? — прицельно смотрит на вмиг сжавшегося альфу. — Ты же все начал. Ким замирает на секунду, как напуганное животное перед светом фар, но сразу же прячет глаза, бегает ими по любой точке местности, но только не в сторону омеги, который продолжает ждать ответа. Он неловко трет ладони о штаны. Даже на таком холоде они смогли взмокнуть. — Ты нравился мне, — загнано признается. Три этих слова тройной очередью из автомата пробивают Хосоку сердце. — Думаешь, почему я попросил у тебя помощи с Юри? Папа бы и без меня нашел репетитора. Придумал такой предлог, чтобы познакомиться ближе. Ты хоть и согласился, все равно выглядел незаинтересованным. Тогда я начал носить вам чай, попросил папу приглашать тебя на ужин каждый раз, в универе начал подходить, чтобы что-то спросить. Ты продолжал называть меня пиздюком, видел во мне несмышленого малолетнего придурка. Я тогда подумал, что ничего страшного, летом поедем в лагерь, там будет возможность проводить больше времени вместе. Может, все же получится. Но в лагере я встретил Юнни-хени, — Тэхен глубоко вздыхает, давая себе передышку. — Я запутался. Это… да, запутался, не мог выбрать, но чем больше я общался с хени, тем сильнее влюблялся. Я видел, что, кажется, он чувствует то же самое, и я так был счастлив этой взаимности, что обо всем забыл. Даже сейчас я… мне очень нравится хени, я так боюсь потерять его, но в тот момент, — неуверенное бормотание вначале переходит в крикливый беглый перебор слов. Тэхен бессвязно тараторит. В Хосоке постепенно просыпается жалость. Ее первый тип. — Когда мы сидели на твоей кухне, пили ром, болтали до 4 утра, мне было так хорошо. Ты был таким домашним, теплым и красивым, — «ты такой красивый». — Я будто снова окунулся в те времена, когда смотрел на тебя со стороны и не знал, как подступиться. Я ничего не замышлял, правда, но как-то… снова запутался. А потом ты уж слишком перебрал, практически засыпал на стуле, сам не мог подняться. Я отнес тебя в спальню и… Продолжить не решается. К счастью, на этом этапе Хосок еще относительно помнит события. — Почему-то лег рядом. — Да, но я правда ничего не замышлял, — Тэхен натурально пугается. — Подумал, вдруг тебе плохо станет, даже ведро на всякий случай принес. Ты еще на тот момент не заснул, начал мне рассказывать про дотошных родителей одного из своих учеников. Я слушал, но… Ты уже лежал, такой мягкий и… Мне очень сильно захотелось тебя поцеловать. Объяснение выходит сбивчивым, нелепым и смятым — ровно таким же, как их секс. Как вся сложившаяся ситуация, если подумать. Признание Тэхена должно было принести хоть какое-то облегчение, но Хосок только чувствует, как его самооценка рушится с этих самых качель и сравнивается с асфальтом. Неприятно, что его так быстро променяли; как легко симпатия к нему перешла на другого человека. Хотя если это Юнги, ничего удивительного. Чон может понять. От чего по-настоящему больно, так это от мысли, что захотеть его могут, только когда он пьяненький и «красивенький». Захотеть не как человека, а чтобы трахнуть одноразово, как доступный кусок мяса. Тэхен не знает, что Хосок не мог нормально сидеть и принимать душ следующие два дня. Он и не догадывается, что омеге пришлось устроить гормональную вечеринку организму и к черту сбить свой цикл, лишь бы не нарожать в буквальном смысле проблем. Он ни о чем не знает и даже не думает спросить. Глупый несозревший мальчишка. Невольно Хосок вспоминает, как Юнги два дня помнил о том, что ему якобы было плохо после попойки, и при первой же возможности спросил о самочувствии. Они оба не заслуживают такого человека в своей жизни. — Признайся Юнги, — напоследок бросает, поднимаясь с качель. — Я серьезно, Тэхен. Даю тебе три дня. Иначе я сам все расскажу. Ким вроде кивает, но на середине обрывается, с подозрением впиваясь в омегу. — Ты же не хочешь разрушить наши отношения? Из Хосока непроизвольно вырывается саркастичный смешок. Руки прячутся в карманы куртки, стремясь получить хоть какое-то тепло. — Мне плевать, что произойдет с вашими отношениями, — не врет. Его место уже показали, так зачем лезть? — Но я хочу, чтобы Юнги знал правду. Так будет честно. Тэхен изламывает брови, в глазах понимание тонет под страхом. И все же: — Хорошо. Хосок кивает и разворачивается, позорно сбегая. Ему ведь тоже страшно и так же стыдно. Что если информация дойдет до остальных? Неужели он разом всех друзей потеряет? Вот так тупо и низко? — Хени! — внезапный крик в спину. Чон замирает и лишь через несколько секунд, страшась, оборачивается. Что ему еще нужно? — А почему ты ответил на мой поцелуй? Тэхен уже поднялся и, как бы Хосок не поносил альфу в своей голове пиздюком и несозревшим мальчишкой, выглядит его высокая фигура внушительно. Чон сглатывает: и от того, насколько же этот юный альфа несправедливо привлекательный, особенно в потемках, в которых он кажется взрослее, и от этого ужасного вопроса. — Потому что я тоже был в тебя влюблен. «Был» или «все еще» Хосок сам не знает.