5-5-5

Я не боюсь идти в университет… Хосок говорит это себе всю дорогу и даже начинает верить, что действительно не такой уж ссыкун и, в целом, все пройдет прекрасно: Тэхен же не будет странно реагировать на то, что его бывший парень и омега, с которым он ему изменил, милуются друг с другом; друзья, которые до сих пор ничего не знают, точно не будут задавать лишние вопросы из уважения к личной жизни; а еще погода сегодня хорошая — солнце приятно греет, совсем не холодно для второй половины сентября. Все просто отлично! Дорога до университета действительно кажется беззаботной. Первую половину пути Юнги с Хосоком пытались доспать то, что не доспали, и не выблевать то, что не до конца выблевалось (последнее касается исключительно Чона). Вторая часть дороги целиком была посвящена спору «как же все-таки оплатить треклятую химчистку за испорченный матрас». Юнги, как настоящий хозяин и друг, уперто стоял на том, что возьмет всю сумму на себя и вообще: «Это я пролил вино, мне и платить!». Хосок же, как настоящий друг и прилежный гость, уговаривал располовинить, потому что выйдет дорого и, кстати говоря: «Ты пролил вино, потому что я тебя рассмешил!». Вся эта бессмысленная игра в уважение заканчивается на моменте, когда Юнги вспоминает, что самую первую бутылку вина купил Хосок, и Мин до сих пор не вернул за нее деньги. «Вот и рассчитались!». Чон не был согласен — цена хорошей химчистки не соразмерна тем жалким тысячам вон, которые он отвалил за вино по акции, но сдался, потому что слишком устал спорить, а на горизонте появилось родное белое здание. Я боюсь идти в университет. Он не показывает этого. Счастливо прощается с Юнги, договариваясь, что встретятся в столовой, отсиживает две пары и даже умудряется после трех дней пропуска на что-то ответить. Есть совсем не хочется, но трусливо сидеть в аудитории весь перерыв, игнорируя бесчисленные сообщения «где ты?» Чон не сможет. Потому он спускается на первый этаж, игнорируя дрожь в каждом шаге, у прилавка тратит в три раза больше времени на выбор еды, чем нужно, и с подносом подсаживается к Чимину и Юнги. У Пака, к счастью, хорошее настроение: никаких намеков на обиду, что вчера его не пригласили. Спокойно о чем-то переговаривается со вторым омегой, за обе щеки уминая лапшу. Юнги, не отвлекаясь от разговора, поднимает глаза на Хосока и коротко вскидывает голову с посылом «че, норм?». Чон поднимает большой палец вверх — самочувствие и правда стало получше. Было получше, потому что в ту же секунду на стол приземляются два подноса с грохотом, способным вызвать у людей со слабым сердцем инфаркт. Сокджин и Чонгук падают на скамью, заставляя трех омег потесниться, прижавшись к стене, и продолжают с пеной у рта о чем-то яростно спорить. Тэхен скромно присаживается около Сокджина, кинув до банального тоскливый взгляд в сторону Юнги. Из-за поднятого шума никто не обращает внимания на тот факт, что Ким в этот раз решил сесть за общий стол. — Нужно закончить эпиком! — открывая бутылку сока, горланит Сокджин. — Там все будут заканчивать ебаным хуепиком, — непривычно много для себя матерится Чонгук. — Нам нужно запомниться! — Запомниться нытьем?! Чон ошарашенно распахивает рот, оскорбляясь до глубины души. — Take me to the past — наш лучший трек! И мы обязаны закончить выступление именно им. — Она слишком лиричная и попсовая для концовки, — продолжая возиться с крышкой от бутылки, восклицает Сокджин. — Мы не на концерте Паганини выступаем, а на рок-фестивале. И да, то, что ты написал Take me to the past, не делает ее нашим лучшим треком. В глазах Чонгука отпечатывается вселенская боль. Выдержать настолько крупный нож в спину он не в состоянии, поэтому тут же переходит к атаке: — Что же тогда у нас лучшее, Джин-и? — елейно спрашивает. — Может, твоя Kill the Sun? Сокджин гордо взмахивает волосами, не отпуская пальцев со все еще закрытой крышки. — Почему бы и нет? Как минимум, у нее больше всего прослушиваний. — Ровно до того момента, пока наши фанаты не узнают, что ты написал эту песню не про Солнце, а про своего хомяка по кличке Солнышко, которого ты раздавил своей гигантской жопой в прошлом году. Вряд ли наши слушатели смогут свыкнуться с мыслью, что их крутой и красивый Сокджин-хен на самом деле убийца хомяков. — Ты не посмеешь об этом рассказать! — со всей дури лупит бутылкой по столу Ким. — Йа! — вопит Чимин, привлекая внимание всех оставшихся студентов, которые усиленно пытались игнорировать недавний шум. — Во-первых, все ваши «фанаты» собраны ровно за этим столом. Так что на данном этапе истории вашей прорывной группы всем плевать, кто там и кого давил жопой. Во-вторых, хватит орать. И в-третьих, — Пак перекидывается через весь стол, вырывает из рук Сокджина настрадавшуюся бутылку и чуть ли не отрывает от нее крышку, — На! — ставит перед напуганным альфой, расплескивая несколько капель. — Спасибо, хени, — пристыженно шепчет Сокджин. На минуту все в неловкости замолкают. Только стук палочек о тарелки и слышится. Хосок может понять агрессию Чимина: шум и правда стоял лютый, на них уже стали оборачиваться несколько преподавателей с явным намерением как минимум сделать выговор, как максимум — выгнать. В то же время он понимает и Чонгука с Сокджином. Октябрьский фестиваль рока станет их первым выступлением. Естественно, они хотят выложиться на полную и провести все в идеальном виде. — Мне нравится Take me to the past, — пытается разбавить обстановку. — Это ваша единственная песня, которую я себе добавил. — Хени, без обид, — с полными щеками овощного рагу произносит Сокджин, — но все потому, что ты не шаришь за рок. Take me to the past — классическая поп-рок баллада, вот тебе и зашло. Хосок показательно морщит нос. Он поддержать хотел, а получил оскорбление своего музыкального вкуса. — Если честно, — вклинивается Юнги, — все концерты всегда заканчиваются каким-то бодрым треком. — Вот именно! — тут же подключается Чонгук. — Так делают все, а мы пойдем против системы. — Чонгук-и, так делают все, потому что именно такой трек-лист работает лучше всего. Не пытайтесь выебнуться там, где это не требуется. Альфа несогласно поджимает губы, но чем ответить, не находится. Положив в рот большой кусок свинины, он долго напряженно жует, пока с грустью не признается: — Мы просто не хотим обосраться. — Ребят, простите, но вы обосрались уже в тот момент, когда решили назвать свою группу Jinguk Bells, — вставляет Тэхен. Хосок прыскает. Он каждый раз смеется с этого названия. Каламбур туповатый, но не без своего потешно-уморительного очарования. — Стратегия была в том, Тэхен-и, — поучительно нацеливает палочки Чонгук, — чтобы в рождественский период, когда люди постоянно забивают в поисковик Jingle Bells, им выпадала наша группа в качестве варианта. — Стратегия, — закатывает глаза Ким. — То есть вы верите, что люди, которые в канун Рождества настроились на Jingle Bells, настолько впечатлятся названием вашей группы, что передумают и все праздники 24/7 будут слушать тяжелый рок? — Почему бы и нет? Для рока не бывает неподходящего времени. Перепалка набирает новый оборот. Чонгук пытается отстоять бравое имя своего бойз-бенда, Сокджин настоятельно рекомендует забить хер на название («фарш назад не перекрутишь») и, наконец, принять окончательное решение по трек-листу, который надо сдать уже сегодня, Чимин грозно шикает на альф через каждые полминуты, напоминая быть потише. А Хосок молча прикладывает бутылку с водой к виску, борясь с тошнотой и усилившейся головной болью. Похмелье продолжает давать о себе знать, но это не самая большая проблема. Настоящая катастрофа сидит напротив, делает вид, что его, Хосока, не существует и перманентно елозит своим жалобным взглядом по профилю и рукам Юнги. Чон без понятия, сколько еще этот драматичный спектакль будет продолжаться, а главное — приведет ли он хоть к какому-то оптимистичному финалу. Очевидно, что Тэхен не собирается так просто сдаваться. Очевидно, что Юнги срать хотел на все попытки себя вернуть. Очевидно, что их прекрасная теплая «дружба» трещит по швам и, вероятно, в скором времени затронет всю компанию. Место татуировки начинает навязчиво зудеть. Все-таки тупая была идея. — Ты же не любишь маринованный лотос, — обращает внимание на неожиданный продукт на чужом подносе. — Когда я пришел, из панчанов осталось только это, — с грустным хрустом разжевывает закуску Юнги. — Они потом новые порции принесли, — кивает Хосок на несколько своих мисочек. — Держи. Четыре пары глаз внимательно следят, как тарелочки с панчанами заботливо и осторожно перекладываются под нос Юнги, который от широты жеста на пару секунд дар речи теряет. — Так у тебя ж больше ничего нет. — Меня мутит от еды, — честно отвечает Чон. Юнги вздыхает с настроением родителя, у которого ребенок третий день подряд наотрез отказывается от домашней стряпни и ужинает чипсами. — Меня реально уже пугает твоя реакция на алкоголь. Ты не думал перестать пить? Может, это какое-то проявление аллергии. — Да нет у меня никакой аллергии, — трясет головой Хосок. — Просто низкая устойчивость. — Сок-а, тебя каждый раз хуярит так, будто ты канистру с бензином выпил, а не полторы бутылки вина. — В следующий раз буду осторожнее. — В следующий раз сок будешь пить. — То есть с ним ты милуешься, а меня нахуй посылаешь? — обрывает перебранку низкий баритон. Чимин, Сокджин и Чонгук, которые как на теннисном матче мотали головой, следя за препирающимися омегами, разом оборачиваются на Тэхена, который в свою очередь не сводит почерневших глаз с Юнги. Хосок свои устало прикрывает, задерживая дыхание. Он так и знал, что этот день в университете не принесет ничего хорошего. — Как видишь, — равнодушно бросает Мин. — Я могу хотя бы причину узнать? — распыляется Тэхен. Сокджин, сидящий между бывшими, вжимает голову в плечи и максимально наклоняется назад, чтобы не дай бог случайно не отхватить. — В чем между нами разница? Чем он, блять, лучше меня? У Сокджина с Чонгуком глаза на лоб лезут от последней фразы, Чимин непонимающе хмурится — и все они втроем смотрят на покрасневшего до ушей Хосока с немым вопросом: «Что происходит и при чем здесь ты?». А Хосок не хочет ничего объяснять, по крайней мере точно не в такой ситуации, когда Тэхен злой и обиженный как черт, а у Юнги желваки на челюсти ходят от неконтролируемого раздражения. — Он лучше по всем пунктам. Если ты не способен понять, в чем разница, то мне не о чем с тобой разговаривать, — выплевывает в лицо Кима. Воздух густеет. Не образно совсем, а от двух усилившихся запахов, которые своей странной смесью ударяют в нос. Феромон Тэхена становится еще более специфичным и резким, острота практически перцовой кажется. Хосок наверняка бы на месте расчихался, если бы не запах Юнги, который его пригасил. Так не должно быть, это совсем не логично: ароматы омег по природе слабее альфьих, да и чабрец сам по себе обладает ненавязчивым следом. Но чем глубже Хосок дышит, тем сильнее его обволакивает феромон Юнги: с каждый вдохом на душе становится все спокойнее и легче. Как если бы Чона буквально напоили теплым чаем с чабрецом и, укутав в одеяло, положили в кровать. Хосок безотрывно смотрит на второго омегу, то всей грудью вбирая в себя воздух, то, наоборот, переставая дышать — запах успокаивает и утешает, но от того, насколько он сильный, просыпается беспокойство. Чон не обращает внимания, как Тэхен, не найдя нужных слов, громко поднимается со скамьи и уносится из столовой. Не замечает косых взглядов Сокджина, Чонгука и Чимина в свою сторону. Просто этот запах. А затем и темно-карие глаза, которые встречаются с его. Так не должно быть.

***

Если бы у Чимина спросили, что ему нужно для хорошей жизни, он бы ответил так: друзья, на которых можно положиться; член, на который можно присесть; и деньги, которые можно на широкую ногу потратить. Звучит банально и пошло, но, во-первых, фактически это базовые нужды практически всех людей, просто большинству стыдно в них признаться. А во-вторых, все, естественно, гораздо глубже. Для начала Чимин не способен переспать с первым встречным. Кажется, это называется демисексуальностью, хрен знает, Паку плевать на термины. Он тупо знает про себя простую вещь: не будет никакого физического влечения без сильной эмоциональной привязанности. Короче говоря, ему нужна любовь или как минимум глубокая симпатия, чтобы потрахаться. А секс он любит, так же как и здоровые отношения с прекрасным человеком, вызывающим уважение и доверие. В Намджуне все сплелось идеально. На тот момент Чимин ни с кем не встречался около полутора лет. Омега на стенку лез из-за отсутствия того светло-романтически-букетного в своей жизни и гораздо в большей степени — из-за долгого отсутствия секса. На Тиндер Пак никогда больших надежд не возлагал, но своим профилем с нерегулярной периодичностью пользовался, чтобы посвайпать влево десяток альф, разочароваться во всем роде человеческом и продолжить страдать, надеясь, что то «любовно-счастливое» само его найдет. Он в очередной раз поздно ночью сидел в Тиндере, как палец замер над новым профилем. Ни машины, ни полуголого селфи в зеркале и даже не качалка — очень милая фотография симпатичного брюнета, у которого от улыбки выступили ямочки на щеках. Камера еще зацепила широкий разворот плеч и сильную шею, что добавляло этому безобидному образу некую интригующую изюминку. Из личной информации: 26 лет, работает логистом в приличной фирме, ненавидит ужастики и геройские фильмы, есть две кошки. Простовато, даже немного скучно, но Чимин сразу почувствовал адекватность и стабильность, которые разили от этого человека. Именно те вещи, которые он ценил в партнерах больше всего. А еще Намджун был технарем по складу ума. Для будущего учителя математика — идеальная партия. Чимин искренне не понимает всеобщей трясучки до творческих возвышенных альф, которые напишут тебе на клочке туалетной бумаги любовное стихотворение, но при этом денег на ту самую туалетку чаще всего у них нет. Они бесконечно в поиске себя, настолько сильно погружены в свои чувства, что игнорируют чужие, берут своей загадочностью, шармом и драматичностью, но при возникновении любой бытовой проблемы превращаются в ноющую истеричку. Чимин свайпнул вправо. Через пару минут Намджун лайкнул его в ответ. Переписывались они долго, пару месяцев точно: присматривались друг к другу, выстраивали личные границы, узнавали о вкусах и предпочтениях. Чимин долгое время не мог понять, что такой адекватыш забыл в Тиндере. Ким честно признался, что ему очень тяжело даются разговоры с незнакомыми людьми: подойти к понравившемуся омеге, привлечь внимание парочкой крутых фраз и взять номер — совершенно не его стиль, потому что не умеет и не получается. Ему гораздо комфортнее начать общение с переписки, узнать человека и уже потом перейти на личные встречи. Они перешли. И все было неправдоподобно хорошо. Даже спустя год отношений Чимин не верит, что ему так повезло. Хосок, вон, до сих пор слюнями от зависти давится. Пак может его понять. Касательно третьего пункта в рецепте счастливой жизни — денег, здесь пока не все так гладко. Пока приходится жить на шее у родителей, но Чимин ответственно подходит к каждой университетской практике, неизменно получая лучшие рекомендации. Он четко понимает, что после выпуска может рассчитывать на хорошую работу. И, наконец, первый пункт — друзья. До недавнего времени казалось, что уж тут точно нет проблем. Живет со школьным другом, которого обожает всей душой. Есть прекрасная компания замечательных светлых людей, с которыми даже татуировку групповую сделал. Всех своих лагерных друзей Чимин тоже безмерно любит, даже Тэхена с его эмоциональным интеллектом на уровне 14-летнего. Ким непутевый и безответственный порой, но сам по себе альфа добрый и хороший. Все было хорошо. Комплект идеальной жизни собран. Пока не оказалось, что Хосок больше двух недель скрывает от него нечто важное. Чимин искренне не понимает, в чем проблема: видит, что случилось что-то серьезное, чувствует, насколько произошедшая ситуация гнетет Чона. Но он молчал, скорее всего, даже привирал где-то, чтобы точно ничего не вскрылось. В Чимине плещется смесь беспокойства и легкой обиды. Разве он такой плохой друг? Или Хосок все это время не доверял ему настолько сильно, как казалось? Чимин не тот человек, который будет сидеть и долго думать, накручивая себя. Он будет брать и решать проблему. Именно поэтому несмотря на то, что сегодня четверг, Пак не едет к Намджуну, тем самым расстроив и себя, и его. Омега катит на метро домой, где дождется Хосока с репетиторства, возьмет за шкирку, прижмет к стене и по крупицам будет вытягивать из него всю информацию. Немного грубо, но Чимина бесит, когда его держат в дураках.

[Сок Кимджин создал беседу «Ну все понятно»]

Из Чимина вырывается настолько громкий измученный стон, что пожилой омега рядом осудительно косится. Пак поспешно прячет глаза обратно в телефон, проверяя свои подозрения о цели очередной беседы — да, все верно, в чате всего три человека: он, Сокджин и Чонгук.

Вы: предполагаю, у тебя какая-то догадка, которая раскроет нам глаза на весь пиздец, произошедший в столовке

Сок Кимджин: именно, хени! Сок Кимджин: скажу больше, я настолько уверен в этой догадке, что это на 99% вероятности может оказаться правдой Гук ЧонЧон значит, точно неправда Сок Кимджин: я тебя щас вышвырну Сок Кимджин: ты можешь хоть раз серьезно отнестись к моим словам?? Гук ЧонЧон да я серьезен Гук ЧонЧон и между прочим у меня тоже есть догадка Сок Кимджин: ооо Сок Кимджин: наконец, ты вышел из кокона своей интровертности и стал интересоваться сплетнями Сок Кимджин: но я рассказываю первым! Чимин полностью понимает Чонгука, который заранее скептично отнесся к догадке Сокджина. Ким — тот самый творческий возвышенный альфа, у которого в мыслях неясный пугающий своим содержанием кисель. То, что он порой озвучивает, никогда и никому в голову не придет. Иногда это пугает, но в большинстве случаев просто весело. Предстоящий абсурд — единственная причина, по которой Чимин до сих пор не свернул всю эту балабольную лавочку на базе любовной драмы в жизни их друзей. Он буквально через несколько часов обо всем узнает лично от Хосока. Но посплетничать и пофантазировать никто не мешает. Сок Кимджин: я думаю, у них был тройничок

Вы: чего блять??

Сок Кимджин: хени, ты выслушай целиком! Сок Кимджин: все мы знаем, какая химия была у этой троицы. летом мне даже стоять было неловко рядом с этим Бермудским треугольником. я не знаю, что произошло до ночи Х, но факт в том, что Тэхен все-таки выбрал Юнги. при этом они оба все еще позалипывали на Хосока, который, естественно, после новостей об отношениях взгрустнул. Тэхен с Юнги подумали, что в целом можно попробовать расширить «членство» в их любовный кружок. вот членство и наступило Гук ЧонЧон: пожалуйста, не пиши больше слово членство, это мерзко Сок Кимджин: отстань, мне нравится!! че тебя не устраивает? Гук ЧонЧон: меня не устраивает любая эвфемизация слова «секс» Сок Кимджин: ты скучный Сок Кимджин: ладно, по поводу слова, которое девственная душа Гука не одобрила Гук ЧонЧон заебешь Сок Кимджин: трахаются они сексом, все гуд, и тут Тэхен понимает, что как будто немножечко третий лишний, Юнги с Хосоком слишком друг другом увлеклись. конечно, ему неприятно, и тут я не знаю, что конкретно случилось: может, он сказал что-то обидное или прям повел себя совсем плохо, по типу выгнал Хоби-хени в чем мать родила из квартиры. че-то напортачил. Юнги в этот момент понимает, что без Хосока он не может жить гораздо больше, чем без Тэхена. бросает его. Тэхен в трауре. Хосок в радости, но немного тоже в трауре, потому что Тэхена все еще любит. И здесь мы приходим к сегодняшнему дню с коронным «Чем он, блять, лучше меня?». вот так Чимина трясет от смеха. Это настолько тупо, что он хочет, чтобы это было правдой. Пожилой омега от его истеричных судорог поднимается и пересаживается, в последний раз бросив устрашающе-осудительный взгляд. Гук ЧонЧон: все правда, я там был Сок Кимджин: ты можешь быть серьезнее??? Гук ЧонЧон: так я серьезен Гук ЧонЧон: ты угадал во всем, кроме того, что был не тройничок, а групповуха

Вы: Чонгуки, ты буквально асексуал)

Гук ЧонЧон: а не имеет значения, они все настолько горячи, что подняли мое отсутствующее либидо до Олимпа Гук ЧонЧон: так вот в какой-то момент Юнги с Хосоком действительно увлеклись. Тэхен пытался там куда-нибудь прибиться, но я его отвлек и занял до самого утра, так что все нормально закончилось, все сыты и удовлетворены Сок Кимджин: не сходится Сок Кимджин: почему тогда Тэхен продолжает бегать за Юнги, а не за тобой? Гук ЧонЧон: это все спланировано, чтобы скрывать нашу тайную любовь Теперь от Чимина по виду хочет отсесть вообще весь вагон — желательно сразу в другой поезд на другой станции другого города. Потому что от сдерживаемого смеха омега практически уже в припадке бьется. Потрясающе наблюдать, как гетеросексуальный асексуал Чон Чонгук из врожденного желания побесить Сокджина доплел историю до гомосексуальной ветки его запретной тайной связи с Тэхеном. Сок Кимджин: БЛЯТЬ Сок Кимджин: ТЫ МОЖЕШЬ БЫТЬ СЕРЬЕЗНЕЕ?? Гук ЧонЧон: да не могу я!!!! Гук ЧонЧон: потому что это бред! Гук ЧонЧон: Джин-и, не сексуализируй наших друзей, пожалуйста. Хотя бы делай это про себя и не просвещай в свои фантазии других Сок Кимджин: да нет никаких фантазий, это просто логично!! Гук ЧонЧон: нихуя не логично! Сок Кимджин: какая тогда у тебя догадка, гений?! Гук ЧонЧон: Да все просто. Это классический Тэхен, который вечно пытается усидеть на двух стульях. Вот вспомни, как он никогда не может выбрать между чем-то вкусненьким, всегда возьмет побольше, так еще у других надкусит. Здесь то же самое, к сожалению. Вроде начал встречаться с Юнги, а все равно иногда смотрел на Хосока. Может, даже подкатывать к нему начал. Хени обо всем узнал и кинул Тэ А вот это уже и правда логично. Очень в характере Тэхена, которому, видимо, настолько не додали в детстве, что теперь у него отсутствует лимит на все хорошее, и он вцепляется в это так, будто секунда на секунду отберут. Однако Чонгук немного не докрутил. У него недостаточно фактов, а у Чимина они как раз в изобилии: ночевка Тэхена у них дома, странная водолазка с длинным горлом, преждевременный эструс, попойка Юнги с Хосоком. Теперь и правда «все понятно».

***

— А сколько там градусов? Окно печи дышит раскаленным жаром. Стоять рядом страшно, а смотреть больно — там внутри стекло расплавлено до ослепляюще белого. Хосок отворачивается и промаргивается. Перед глазами забегали черные точки. — 1100 градусов, — выходит из комнаты для отдыха Юнги. — Какой ужас. Юнги усмехается и протягивает рабочую форму. Сам он уже в ней: бежевый фартук, длинные рукава из жесткой ткани, доходящие до локтя, и специальная маска, убранная на макушку. Светлые волосы традиционно собраны в высокий хвост. — Ты выбрал цвета? Хосок кивает и, завязав веревочки фартука за спиной, подходит к металлическому столу с инструментами. На нем в аккуратный ряд лежат небольшие миски с дробленным в мелкую крошку стеклом. Как оказалось, это называется фритта. Времени на мастер-класс у них не так много. Когда Юнги предложил Хосоку поучиться стеклодувному мастерству, Чон мигом себе нафантазировал целый хрустальный сервиз, который впоследствии можно будет подарить папе на день рождения. Юнги очень быстро его остудил: «Во-первых, даже я не смогу с первого раза выдуть целый хрустальный сервиз без единой ошибки. А во-вторых, у нас максимум 40 минут времени, нам еще в магазин потом идти, могу предложить тебе сделать новогодний шар». Идея с елочной игрушкой понравилась Хосоку даже больше: это красиво, это мило, это все еще пригодный подарок для родителей. Пусть не на день рождения, но на Рождество. И плевать, что сейчас только 24 сентября. — Оранжевый и зеленый, — тычет в нужные мисочки. — Всего два? — уточняет Мин. — Можешь выбрать сколько угодно. Хосок может, конечно, но ему совесть не позволяет наглеть. Юнги твердо настоял на том, что денег за мастер-класс не возьмет. «Поверь, моя семья не обанкротится от одного бесплатного урока». Хосок верит, понимая, что по себестоимости стекло — недорогой продукт. И все же предпочитает оставаться скромным в своих желаниях, да и сочетание оранжевого с зеленым достаточно яркое и броское, чтобы не добавлять к нему новых оттенков. — Нет, я хочу так. — Окей, — легко принимает Юнги и берет металлическую трубку, опирающуюся на стол, — Надевай очки. Технику безопасности помнишь? — Подожди. Хосок лезет в карман и достает маленький кусочек прозрачного стекла, который подобрал с пола. Видимо, кто-то обронил за работой. — А, наггетс, — бросает короткий взгляд на чужую ладонь Мин. — Можешь оставить себе. Это просто стекломатериал, у нас его килограммы. Чон вспоминает многочисленные ящики, набитые похожими камушками, в комнате для отдыха. Там и правда десятки килограмм по виду. Омега с довольным видом кладет наггетс обратно в карман — на память так на память, но резко понимает: — Стоп. Вы называете их наггетсами? — Ага. Юнги уже нацепил очки, открыл до конца печь и что-то ковыряет внутри нее трубкой. — Почему? — Не знаю. Просто похоже. На ходу подтянув рукава, Хосок становится рядом с работающим омегой и шутливо спрашивает: — Почему бы не придумать оригинальное название? Рука Юнги на несколько секунд замирает, в то время как он сам поворачивает на друга строгое, пропитанное задетой гордостью лицо. — Знаешь, стеклодувному ремеслу десятки сотен лет. Может, это Макдональдс у нас спиздил оригинальное название. Хосок коротко смеется, представляя, как стеклодувы со всего мира объединяются против Макдональдса, чтобы отстоять свои авторские права на слово «наггетсы». Однако смех мигом застревает в горле, когда Юнги тянется свободной левой рукой к его голове и одним движением натягивает на лицо защитные очки. — Я не просто так тебе их дал. Ты можешь испортить зрение, если будешь работать без них. Чон судорожно кивает и хватается пальцами за ремешки на затылке, делая вид, что поправляет, но на самом деле имитирует хоть какую-то деятельность, чтобы не стоять истуканом. Юнги принимается повторно рассказывать технику безопасности, показывает, как правильно набирать из печи стекломассу, а Хосок все еще не может продышаться. За последние несколько дней они слишком сильно и быстро сблизились. Конечно, они и до этого общались, обнимались при встрече, иногда переписывались, но в большинстве случаев рядом всегда был кто-то еще. Они были друзьями лишь в компании. Когда же встречались лично, становились обычными приятелями, не переходящими границ ни в разговорах, ни в телесных контактах. Сейчас все меняется. В принципе многое поменялось с того момента, как информация об измене вышла за рамки их троицы. Тэхен больше не пытается садиться за совместный стол. Даже не из-за Юнги или Хосока, а из-за Чимина, который каждый раз окидывает его крайне разочарованным взглядом. Ким стал все больше времени проводить со своими однокурсниками, общение сохранил лишь с Сокджином и Чонгуком. С последними двумя все тоже не очень гладко. Если от Чона Хосок чувствует прежние тепло и заботу, Сокджин слегка от него отдалился, оглядывает периодически странным нечитаемым взглядом, особенно если замечает омегу рядом с Юнги. Будто бы он тоже не понимает: «Чем ты, блять, лучше?». С Чимином же вышло все просто — вполне ожидаемо, можно сказать. Пак целый час бродил по квартире в эмоциональной истерике, мечась между сожалением («Боже, это ужасно»), злостью («Я его, сука, разорву») и обидой («И ты посмел об этом молчать?!»). По итогу они обнялись, заказали чизкейк на двоих из дорогой пекарни, а наутро Чимин гордо заявил: «Я тебя, конечно, люблю, но ты маленький врунишка, поэтому праздники будешь куковать без меня». На самом деле он за день до этого договорился с Намджуном поехать на Чхусок к его родителям, чтобы, наконец, познакомиться. Мини-ссора стала поводом не чувствовать вину за то, что бросает друга. На Чеджу к лагерным детям уехал только Тэхен. Чонгук с Сокджином остались в Сеуле и целыми днями репетируют для предстоящего фестиваля. Домой Хосок не поехал, потому что прекрасно знает, что его там на Чхусок ждет: бесконечная готовка, уборка и поклоны десяткам родственников. Вот и вышло, что уже второй день подряд он проводит вместе с Юнги. И да, они сблизились. В этом нет чего-то сверх меры. Просто стало обыденностью положить голову на плечо, поправить волосы, рассказать личную историю, которую до этого знали только самые близкие. По факту они тоже стали близкими друзьями, вот и все, но есть в происходящем нечто отличное от привычных отношений. Потому что ты не покрываешься мурашками, когда твой друг тебя касается. — Сильнее! Сильнее, Хосок! Хосок надувает щеки до того состояния, что они, кажется, сейчас лопнут. При этом сгусток стекла на конце трубки не то, что не увеличился, даже не дрогнул. Чон отстраняется от инструмента, с громким всхлипом заглатывая кислород. Он готов разрыдаться от безысходности. — Ты говорил, что это как воздушный шарик надуть! — обвиняет. — Именно, — нежно смеясь, соглашается Юнги. — Когда ты начинаешь надувать воздушный шарик, что ты первым делом чувствуешь? Сопротивление. Здесь то же самое. — Сопротивление, — передразнивает Хосок. — Может, мне еще подраться с этой тупой трубкой?! Мин приглушенно смеется, кладя ладонь на чужую макушку. От осторожных подбадривающих прикосновений становится чуточку лучше, но только пока глаза не возвращаются к массе раскаленного стекла, из которого каким-то невиданным образом должен получиться идеальный полый шар. — Не забывай, что тебе надо не только щеки дуть, но и напрягать легкие, со всей силы выталкивая из них воздух. Тяжело только первые несколько секунд. Когда стекло немного раздуется, станет легче. Юнги встает позади и кладет руки поверх чужих вокруг трубки, тем самым невольно приобнимая второго омегу. — Я буду тебе помогать ее раскручивать. Давай, все получится. Хосок прикрывает глаза, вспоминая все наставления за этот день и концентрируясь на поставленной задаче. Решительно кивнув самому себе, он прикладывает губы к металлическому концу и глубоко втягивает носом воздух. Рецепторы захватывают знакомый запах чабреца. Как и всегда, он успокаивает, но вместе с тем… дьявол, слишком близко. Почему аромат Юнги снова такой четкий и интенсивный?! — Не перепутай вдох и выдох, — напоминает позади Мин. И Хосок путает. Всего на доли секунд, но легкие расширяются, чтобы вдохнуть воздух от туда, откуда вдыхать его точно не следует. Пальцы разжимаются от испуга, и слава хорошей реакции Юнги, который успевает подхватить ценный инструмент. — Ты вдохнул? — голос беспокойно дрожит. — Нет, но было близко, — звучит сиплый ответ. Юнги был слишком близко. Мин облегчено выдыхает. Оценив состояние сгустка, он подходит к печи, открывает створку и сует конец внутрь, по новой разогревая материал. — Мои легкие заполнились бы раскаленным стеклом? Хосок буквально видит эту картину: как он вдыхает воздух, но вместо привычного кислорода ощущает лаву, стремительно покрывающую рот и все дыхательные пути. И ему становится так страшно, что ноги начинают подрагивать в желании сбежать из этой пыточной камеры, прикрывающейся уютной мастерской. Юнги давится смешком, кидая из-за плеча умилительно-снисходительный взгляд. — Сок-а, если бы все было так, как ты говоришь, то мы бы не проводили мастер-классы. Конечно, если бы не были семьей убийц-садистов. У стекла слишком большая плотность, чтобы так легко и быстро втянуться в длинную узкую трубку. Вдыхать просто вредно. Ну, и есть очень, повторю, очень маленькая вероятность обжечь себе легкие. Но для этого нужно прям конкретную цель себе поставить, чтобы такое произошло. Дальше процесс идет проще и спокойнее. Отчасти благодаря феромону Юнги, который Хосок продолжает слышать, как если бы оказался в парфюмерном магазине. Он решает не думать об этом сейчас. Будет еще время накрутить себя, перепугаться и переволноваться. На данный момент ему нужно выдуть идеальный новогодний шар — и у него получается. Под чутким надзором Юнги стекло поддается, принимая нужную форму. Сфера расширяется, по всей ее поверхности расползаются оранжево-зеленые абстрактные линии. Это похоже на магию. Хосок так и говорит, когда заготовка помещается в печь для отжига. — Это физика, — с улыбкой качает головой Юнги. — Но физика и есть магия. — Скажи еще, что Хогвартса не существует.

***

Волосы Юнги вызывают белую зависть. Они длинные, идеально прямые, роскошного дорогого блонда. Хосок даже представить себе не может, сколько денег, времени и усилий в них вложено. Его личный максимум — держать длину, не доходящую до плеч (Чимин подрезает), и периодически окрашивать кончики. Именно кончики, потому что на регулярные походы к мастеру, чтобы подкрашивать корни, нет ни сил, ни финансов. Юнги в целом по характеру кажется более осознанным и усидчивым. Вот и сейчас он стоит у зеркала в гостиной и старательно проходится расческой по каждой пряди. Сошел бы за русалочку, если бы не черные баскетбольные шорты и белая растянутая футболка с гигантским «Солнышко» на спине. У них с Хосоком примерно один размер, поэтому одежда села как влитая — Мину идет. Еще один плюс: благодаря сильному запаху стирального порошка и ополаскивателя феромон Юнги практически не ощущается. Хосок кряхтит, разминая спину, которая от долгого сидения в прямом положении знатно затекла. Важно, чтобы спинка дивана ни при каких условиях не зацепила фольгу, под которой окрашиваются кончики волос. Вся эта конструкция на добром слове держится — Юнги не то чтобы профессионал. — Я могу задать бисексуальный вопрос? Мин замирает с расческой в руке, насмешливо смотря через зеркало. — А ведь мы даже не пили. — В моем вопросе нет ничего пошлого. Это почти научный интерес. Юнги усмехается. Отложив в сторону расческу, он берет крабик, который прикусывал до этого край футболки, и зацепляет им волосы. Проверив напоследок отражение, Мин подходит к дивану и садится, подхватывая со столика пакетик с орешками. Хосок с нетерпением разворачивается в сторону друга, складывая под себя ноги. Его и правда всегда интересовал этот вопрос. — У тебя похожие типажи альф и омег? Или они отличаются? Юнги кидает в рот орешек, задумчиво раскусывая его во рту. — Я бы не сказал, что у меня в принципе есть типаж по внешности, — медлительно отвечает. — Например, Тэмин и Тэхен оба высокие и стройные. Оба шатены. Но при этом черты лица у них совершенно разные. Кихен, мой первый омега, вообще их полная противоположность. Он был очень маленьким, на полголовы ниже меня, — ностальгично улыбается Юнги. — У него было круглое лицо, широкий нос. Многие говорили, что у него грубоватая внешность, но я срал на это мнение. Мне Кихен казался очень милым и красивым. А еще у него были такие крохотные пухлые ладошки, две трети от моих, я обожал ходить с ним за руку из-за этого. Хосок тоже почему-то улыбается. В 14 лет Юнги и сам был полторашкой. Очаровательное, наверное, было зрелище, как две смущенные, неопытные еще совсем крохи гуляют под ручку, чувствуя трепет и стеснение. Причем один из них гордо задирает нос, ощущая себя сильным и большим, потому что на фоне второго кажется не таким крохой. — Но при этом, думаю, у меня есть типаж по энергетике и характеру человека, — Юнги перекатывает во рту орешек, слегка шепелявя. — Мне нравятся светлые и открытые люди, с такой живой мимикой, на которую аж заглядываешься. Когда в разговоре они не только слова используют, но еще глаза, брови, жесты. Все свои эмоции перед тобой раскрывают. Это чертовски красиво. Юнги и сам, будто заразившись из-за мыслей о подобных людях их особенностями, активно жестикулирует руками и кистями, брови то вверх взлетают, то задумчивой складкой собираются на переносице. А глаза так горят, что без лишних слов им веришь. Это и вправду смотрится чертовски красиво. Из-за комфортной обстановки и всех прозвучавших теплых слов собственное тело кажется Хосоку практически невесомым. С разнеженной улыбкой на лице он кладет голову на спинку дивана — и тут же шикает, когда в ухе звонко и неприятно шуршит потревоженная фольга. Он совершенно забыл, ради чего они в принципе собрались этим вечером. — Мне еще долго сидеть? Юнги проверяет телефон. — Еще 20 минут. Вот именно поэтому у Хосока нет роскошного блонда, маникюра, и даже макияж на его лице практически не появляется, не считая замазывания внезапно вскочивших прыщей. Ему не хватает усидчивости в подобных вещах. И пусть именно он уговорил Юнги покрасить сегодня его волосы, потащил в магазин за тоником и полчаса там простоял, выбирая цвет — когда дело доходит до реальных действий, то есть сидеть и ждать, Чон на стенку готов лезть от скуки. Хосок пододвигается ближе ко второму омеге, крадя у него из пачки горсть орешков, и осторожно облокачивается на диван. — А ты? — поворачивает голову Юнги. — Какой у тебя типаж? — О, — теперь очередь Хосока разжевывать орехи с парадоксальной медлительностью, — по классике, наверное. Высокий рост, узкая талия, широкие плечи. Ненавижу перекаченных альф. Пусть он хоть совсем доходягой будет, лишь бы не армрестлер. Хотя мне все равно хочется видеть хоть какие-то мышцы на теле. А, — прищелкивает пальцами, — еще терпеть не могу блондинов. Юнги возмущенно вскидывает бровь. — Мне уйти? Хосок ойкает и тут же взрывается звонким гиеневым смехом, всем телом от него сотрясаясь. Мин смотрит на всю эту гомерическую картину несколько осудительных секунд, после чего демонстративно поднимается, делая вид, что и правда собирается уйти. Хосок кидается сзади на друга, обнимая за талию, и тянет обратно на диван, крепко держа в своих руках, дрожа плечами от смеха. Юнги уже и сам еле скрывает улыбку, но продолжает держать оборону молчания, требуя оправданий и объяснений. — К тебе это не относится, — заверяет Хосок, смотря большими искренними глазами сверху вниз. — Потому что ты выглядишь фантастически, Мин Юнги. Тебе не просто хорошо, а чересчур, непростительно, блять, хорошо с этим цветом. — Юнги довольно ухмыляется, но все еще молчит, как бы подначивая говорить еще больше комплиментов в качестве извинения. — Хотя бы вспомни, что я практически матернулся от восторга при господине Киме, когда впервые увидел тебя с распущенными волосами, — Хосок понимает, что аргумент засчитан, потому что глаза Юнги становятся все уже от сдерживаемой улыбки, при этом его щеки все ярче розовеют. — Ты и правда очень красивый. Неважно, какой цвет волос будешь носить. Смущение наступает запоздало. В тот момент, когда все хвалебные, полные восхищения слова уже сказаны. Хосок сконфуженно слезает с не менее смущенного Юнги и садится, притянув колени к груди. У Чона никогда не было проблем с тем, чтобы говорить комплименты. Более того, он любит их говорить, чтобы затем увидеть, как человек напротив расцветает от похвалы. Однако в этот раз вышло немного чрезмерно, хотя все еще от чистого сердца. — Не воспринимай, пожалуйста, мои слова на свой счет, — уже серьезнее просит. — Это все мои фантазерские требования к будущему идеальному партнеру. На омег они не распространяются. Юнги по примеру друга принимает нормальное сидячее положение. Он снова берет пакетик с орешками, но не для того, чтобы есть — просто чтобы занять руки. — То есть для омег у тебя другой типаж? — В том-то и дело, что типажа нет, — слегка удивленно отзывается Хосок. — Для альф у меня есть четкая структурированная анкета в голове. Только если он проходит по всем параметрам, я взгляну на него. Но когда я смотрю на омег, — погрузившись в мысли, Хосок не замечает, как приподнимает штанины своих домашних спортивок и начинает растирать щиколотки. Так же, как не замечает чужого внимательного взгляда на свой оголившийся участок кожи, — мне не важны длина и цвет волос, тип фигуры, черты лица, раса — вообще нет никаких границ, чтобы я назвал какого-то омегу красивым. Порой у меня даже появляются мысли из разряда: «Вот если бы я был альфой, я бы 100 процентов захотел с ним встречаться». Юнги усиленно уводит взгляд со слишком тонких и изящных щиколоток своего друга и поднимает глаза на его лицо. — И с кем бы ты хотел встречаться? Хосок кладет подбородок на колени и слегка хмурит брови, перебирая в голове общих знакомых. — Ну, например Давон. Помнишь его, да? Вожатый 11 группы. Я стабильно тек, когда видел его. По гостиной разносится грудной насмешливо-саркастичный смех. — Хоби, серьезно, ты бы еще секс-икону 90-х назвал. Давон выглядит как Тимоти Шаломе азиатского разлива. С него тек каждый первый. — Так про что и речь, — защищается Хосок. — Охуенный же омега. Невероятно красивый, который при всем при том еще очень милый и добрый. Я бы дрался за него, — задумавшись на несколько секунд, он странно усмехается. — Но, кстати, раз мы про это заговорили, я понимаю, что никогда не смог бы встречаться с Чимином. — Серьезно? Для Юнги это и правда удивительно. Он не может представить этих двоих порознь и, честно говоря, задав свой провокационный вопрос, в первую очередь ожидал услышать имя Пака. — Ага, — уверенный кивок. — Он очень красивый, но, если мы рассматриваем Чимина с точки зрения «а вот если бы я был альфой», я понимаю, что он бы не был моим типажом. Без понятия, почему. Мы прекрасно уживаемся вместе, у нас хорошо сочетаются характеры, я даже голым его видел и, поверь, там все более чем идеально. Но то ли я слишком привык воспринимать его исключительно как друга, то ли в параллельной вселенной он просто не мой тип. К тому же, — Чон прыскает в колени, — в общем, у нас был один разговор недавно. Чимин-и рассказал мне про то, как много секса ему нужно, чтобы хорошо себя чувствовать. И, во-первых, я знатно охуел, а во-вторых, понял, что ни при каких обстоятельствах не смог бы его удовлетворить. Юнги низко глухо смеется. Его смех всегда именно такой — похожий немного на скрип снега. Очень приятный и успокаивающий звук. — Совпадения в сексуальных предпочтениях и уровне либидо правда очень важны для отношений. — Именно, — с энтузиазмом соглашается Хосок. — Я не вспоминаю о сексе 98% своего времени. Мне практически плевать. Поэтому ситуация, когда человеку нужна какая-либо сексуальная активность чуть ли не раз в два дня, пугает меня больше, чем восстание машин, клянусь. Снова этот смех. Очень низкий, как и весь голос Юнги. Однажды Хосоку сказали, что его запах очень хорош для прогулок зимой. Тот человек просто никогда не слышал тембр Мин Юнги, который наверняка создает восхитительную симфонию со звуком, когда ты идешь по застеленной снегом дороге. — Это условие, — Юнги нервно прокашливается, — ну, то, что ты альфа, должно быть обязательным? Хосок только хотел признаться, что на самом деле, родись он другого пола, он бы также хотел встречаться с ним, с Юнги, потому что… кто бы не захотел? С его каскадом густых светлых волос по спине, низким проникновенным голосом, нежным лицом, глубоким взглядом. Но после подобного вопроса становится слишком странно и неловко озвучивать подобные мысли. — А, я… Смущение наступает запоздало. На этот раз у Юнги. Он поспешно трясет головой, поняв, что перешел черту. — Забей. Не хочу тревожить твою гетеросексуальность. Он сводит все к шутке. Но никто из них не смеется. Здесь стоит подумать, основательно, особенно Хосоку. — Нет, все нормально, — заверяет, — просто я всего два раза в жизни по-настоящему влюблялся, оба раза в альф, поэтому очень просто решил для себя, что, видимо, гетеросексуален. Хотя на самом деле я никогда особо не размышлял о своей ориентации. Мне все равно по большему счету. Как однажды подумал, так и стал себя позиционировать. Однако, — заминка, — знаешь, когда ты рассказывал тогда, на лавке, почему тебе больше нравится встречаться с омегами, я понял тебя. Так хорошо представил, что ты описывал, что аж тоскливо стало. Я даже, — Хосок иронично усмехается, — подумал, как бы выглядело мое сожительство с Чимином, если бы мы испытывали друг к другу глубокие романтические чувства. Все то же самое, просто любовь немного другая. И это было бы прекрасно. Именно так, как мне всегда хотелось. Поэтому я бы даже хотел попробовать негетеросексуальные отношения, но подходящего человека пока не нашлось. Вот и все. Разговор становится слишком унылым и жалким. По крайней мере Хосок ощущает себя именно так. До сих пор он ни с кем не делился подобными мыслями — не потому, что не доверял или стеснялся. Просто он все еще не может в себе разобраться: ориентация, предпочтения, типажи. По большому счету омега продолжает говорить клишированными фразами, а думать — навязанными образами. Если альфа, то высокий, стройный и старше тебя, если секс, то только спустя время после начала отношений, и в принципе если отношения, то только с альфой, который высокий, стройный и старше тебя, и секс с ним произойдет лишь спустя время. В некоторой степени Хосок даже благодарен Тэхену. Мерзкая вышла ситуация, но она за раз уничтожила все узкие рамки, жившие в голове. Открыла десятки сотен альтернатив, которые могут происходить во взаимоотношениях между людьми. И конечно, стоит сказать Тэхену огромное спасибо за Юнги. Кто знает, сблизились ли бы они, если бы не общая травма от одного человека. В ванной Хосоку приходится снять футболку, чтобы случайно не намочить ворот. Согнувшись на 90 градусов, он придерживается за холодные бортики, пока Юнги аккуратно промывает ему волосы теплыми струями воды. Даже в парикмахерской с Чоном не обращались настолько бережно. Глаза закрыты, чтобы в них ничего не попало, от чего все ощущения усиливаются: холод по голой спине, длинные пальцы, массирующие голову, запах… Он снова появился. Видимо, за несколько часов кондиционерная отдушка успела выветриться, и одежда пропиталась естественным ароматом омеги. Хосок все еще не понимает, что происходит. Почему именно его запах. Даже с Чимином подобного не было, а ведь Чон дружит с ним со второго класса старшей школы и живет вместе уже третий год. Это всегда лишь легкий привкус феромона — чтобы прочувствовать его целиком, нужно буквально уткнуться Паку в шею и дышать полной грудью. Но чабрец Юнги веет за несколько метров. Этот насыщенный специфичный травянистый аромат в носоглотку забивается, оседает на языке. Из-за него на месте хочется свалиться и заснуть долгим теплым сном. Юнги перекрывает воду. Хосок, наконец, открывает глаза и видит нежно-фиолетовые разводы на дне ванны, уходящие в слив. Чон пытается дышать прерывисто и кратко, пока второй омега отходит, чтобы взять полотенце. Он всеми силами концентрируется на чем угодно, только не на въедливом чабреце. Кран, плитка, фиолетовые кончики мокрых волос, пальцы, предплечье, худой непримечательный бицепс — татуировка. Радио 5-5-5 Тупая татуировка. На голову падает ворсистое полотенце. Хосок тратит некоторое время, чтобы просушить им волосы, после чего откладывает в сторону и так и садится на край ванны. Юнги рядом делает так же. Ванные, как и кухни, — комнаты в доме, из которых порой не хочется уходить, потому что только в них на тебя нападают мысли, которые ты бы никогда не озвучил в другом месте. — Ты хочешь что-то сделать с татуировкой? Хосок смотрит на свои скрещенные пальцы, безвольно лежащие на ногах. Он в очередной раз говорит вещи, в которых до этого момента никому не признавался. Полуголому телу становится все холоднее, но решать эту проблему пока что слишком лень. — В смысле перебить? — Ага. — Я думал об этом, но, — Юнги спотыкается. Хосок его понимает. Он знает это «но». — Во-первых, а чем перебить? — жмет плечами Мин. — Закрасить черным? Слишком драматично. Покрыть чем-то новым? Чем? Я правда не знаю, какой новый смысл должен быть на этом месте. Ну, а во-вторых, что самое главное, во мне есть странная дихотомия, связанная с этой татуировкой. С одной стороны, есть Тэхен, в которого я был слепо влюблен несколько месяцев, с которым я целовался, трахался, с которым я встречался две восхитительные незабываемые недели. Есть этот Тэхен, который однажды вечером мне позвонил и сказал: «Хени, прости, я переспал с Хосоком». Юнги сглатывает, поджимая губы, по новой вспоминая тот сокрушительный момент. Хосок знает, что он чувствовал. Тот ему десятки раз все описывал: как было больно, как стало тошно, что он будто бы догадывался, что это произойдет, и как внутри себя он все время боялся, что произойдет именно нечто подобное. И Хосока по новой накрывает стыд и отвращение к себе: какая же он шлюха, блядь, предатель и бесчестная дрянь. Он не заслуживает сидеть рядом с этим человеком и дышать его прекрасным запахом. Плевать, что Юнги не раз объяснял Хосоку, что он не должен подобного чувствовать. Он продолжает чувствовать. — С другой же стороны, есть Джин, Чонгук, Чимин. Есть ты, Сок-а, — поворачивается Юнги с ласковой улыбкой. — Эта татуировка также связана с вами, и мне не хочется хоть чем-то вас перебивать. Хосок кивает. Ему даже нечего ответить, потому что для него все точно так же. Есть восхитительные друзья, которых он безмерно любит. Есть Юнги, которого он открыл для себя с новой, более глубокой стороны. — Но есть Тэхен, — вслух повторяет. — Есть Тэхен, но также… Чон с непониманием косится в сторону друга. Теперь он не знает, что «но также». Что еще может основательно проедать мысли, заставляя если не перекрыть, то банально до мяса содрать кожу на месте татуировки. Юнги заламывает пальцы, сложенные на бедрах. Больше не смотрит в ответ. У него тоже сегодня есть мысли, которые он еще никому не озвучивал. — Если бы это было впервые, думаю, я бы легче пережил, — глухо произносит. — Изменил, да. Неприятно. Хуево, но со временем забудется. Однако это уже второй раз, когда мне изменяют. Мне хочется сказать «совпадение», но не получается. Я все время об этом думаю, — Юнги вскидывает подбородок, поднимая глаза к потолку. Не то чтобы он хочет заплакать, но будто бы изнутри просится. — Уже два моих любимых человека променяли меня на кого-то другого. Мне ничего не остается, кроме как прийти к мысли, что, видимо, я не так хорош. Не знаю, в чем именно. Возможно, во всем: во внешности, в характере, в поведении. Просто недостаточно хорош, — и все же он хочет заплакать, отчего совсем отворачивается, поджимая плечи. Хосок разрывается в желании укрыть их своей рукой, хоть одним-единственным жестом показать, что нет, блять, это они недостаточно хороши для тебя, ты прекрасен, ты чертовски идеален. Но совесть не позволяет обнять. Он — тот человек, с которым изменили. Шлюха, блядь, предатель и бесчестная дрянь, который не заслуживает даже сидеть рядом с Мин Юнги. — Я понимаю, что всегда есть кто-то лучше. Невозможно быть совершенным во всем. Вообще невозможно быть совершенным. И все же есть столько пар, которые живут душа в душу и не обращают ни на кого другого внимания. В моем случае уже два человека делали выбор не в пользу меня, хотя изначально выбрали именно меня. Вот, о чем я думаю, когда смотрю на эту татуировку. Даже когда я смотрюсь в зеркало, я думаю только об этом. Хосок прямо сейчас готов сделать выбор в пользу Мин Юнги. Навечно. До смерти их обоих и скончания веков. Чтобы больше никакой низкой самооценки и сравнивания себя с другими, потому что этот омега — последний, кто должен этим заниматься. Но не Хосоку вставать на роль добродетеля. Именно он стал одной из причин, почему Юнги не может видеть свое отражение. — Ты помнишь комплименты, которые я сегодня тебе сказал? — заглядывает в чужое лицо Хосок. Юнги хмурится — неприятные мысли все еще не отпустили, но одновременно улыбается, потому что вспомнил. — Конечно. — Это было плохо, сумбурно, очень невнятно, — тонкие пальцы сжимают чужую слабую ладонь. — Но я готов сказать то же самое грамотнее и красивее, чтобы ты смог перебить эту чертову татуировку моими словами. Потому что именно эти комплименты ты должен помнить, когда смотришь на себя в зеркало.