5-5-5

Хосок поворачивает защелку и приваливается лбом к двери. Он только что проводил Юри — с каждым разом занятия с ним становятся все труднее. Маленький Ким все тот же: понятливый, быстро схватывающий на лету, смешливый, приносящий отличные оценки со школы, что, естественно тешит самолюбие Чона как репетитора. Но после расставания Юнги с Тэхеном отношения между двумя омегами обросли неловкостью и напряжением. Хосок сразу же сменил местоположение их занятий на собственную квартиру. Перед господином Кимом извинился, сказал, что прекрасно поймет, если семья найдет нового репетитора. Юри не захотел его менять. Что с одной стороны, было приятно, а с другой — тяжело. Тяжело видеть лицо омеги, так похожего на своего старшего брата. Тяжело слышать, как Юри скучает по ужинам, на которые его папа всегда приглашал Хосока. Юри даже по Юнги скучает, говорит, что очень бы хотел еще раз обсудить с ним отношения со своим омегой. После того разговора, когда они оба фактически совершили каминг-аут перед Хосоком, он подумал, что, наконец, нашел поддержку, человека, который способен его понять и дать совет. Теперь этого человека в его жизни нет. Юри в принципе оказался нечаянной жертвой их дурацкого любовного треугольника. Совершенно незаслуженно, внепланово и крайне болезненно. Последнее втройне подтвердилось сегодня, когда омега, уже надев куртку и ботинки, развернулся и с опущенными глазами спросил: — Это же Тэхени-хен виноват в том, что у вас произошло? Юри ничего не знает о сложившейся ситуации. Хосока это успокаивало, потому что ни к чему приплетать во всю эту любовную дурь еще не до конца созревшего подростка, у которого и без того хватает личных проблем. Но вопрос прозвучал уверенно. Что самое главное — сама его суть была чудовищной. Хосок ни в коем случае не хотел настраивать Юри против его старшего брата, но и соврать на прямо поставленный вопрос совести не хватило. — Не только он, — ответил уклончиво, но честно. Как бы там Чимин и Юнги не твердили ему, что он тоже жертва, которую чуть ли не изнасиловали, Хосок продолжает верить в долю своей вины. Юри кивнул, прикусив губу. По виду ответ его немного успокоил. — Это хорошо. Просто я, — Ким сжал лямку рюкзака, борясь с собой, чтобы продолжить, — я в последнее время боюсь, что хен может стать похожим на него. За местоимениями всегда скрывается кто-то страшный. В данном случае «отец». — Я сразу понял, что это именно хен что-то натворил. Юнги-хени просто исчез, перестал общаться, он ведь даже заблокировал его. И ты, хени, тоже теперь не появляешься в нашем доме. Это не может происходить без серьезной причины. И я испугался, что, возможно, это и есть тот самый поворотный момент: когда хен, знаешь, начнет творить… ужасные вещи. У отца много зависимостей, к тому же, как нам с папой кажется, он психически нездоров. Это ведь все передается, поэтому я… — Хэй, — Хосок ободряюще сжал узкие плечи, начавшие слегка подрагивать, — Тэхен нисколько не похож на вашего отца. Он никогда ни на кого не поднимал руку, я ни разу не замечал за ним вспышек агрессии. Тэхен очень любит детей, не отказывает в помощи. Знаешь, когда у меня летом порвался шлепок, он на руках донес меня на третий этаж. Губы Хосока с грустью дрогнули. А ведь всего два с половиной месяца назад Тэхен действительно подхватил его на руки и, игнорируя все протесты, преодолел три лестничных пролета просто из-за того, что у Чона порвался сланец. В тот момент Хосок поверил, что по окончании смены он обзаведется прекрасным сильным альфой, который подарит ему идеальные отношения, полные заботы и любви. К своему стыду, на доли секунды даже свадьбу и семейную жизнь представил. А на следующий день приехал Юнги. — Хен правда очень добрый и хороший, — закивал Юри, подтерев рукавом нос, — но тогда… — Тэхен поступил плохо, — перебил Хосок, решаясь до конца быть честным, — но не из жестокости или агрессии, а просто из-за глупости и безответственности. Все мы делаем порой плохие поступки не подумав. Твой брат не исключение. Так же, как и я, мелькнуло в голове. Юри приободрился слегка, даже улыбнулся на фразе про «глупость и безответственность» — в этом весь его Тэхени-хен. — Так, значит, вы простите его? — с проснувшейся надеждой пролепетал. Хосок не подозревал, что может стать еще невыносимей. Оно стало. Он ведь понимает, что проблема не только в том, что Юри боится увидеть, как Тэхен медленно, но верно скатывается по дорожке их отца. Он просто за него беспокоится, потому что тот за раз потерял и хорошего друга, и любимого омегу. Однако Ким уже достаточно взрослый, чтобы не врать ему в лицо о том, что Санта существует, а все люди живут в мире и радости. Поэтому: — Я не знаю. Надежду в глазах Юри он убил на корню. Хосок уже несколько минут стоит, прижавшись лбом ко входной двери, и все никак не может забыть этот потухший взгляд, который затопило понимание: как прежде уже не будет. В сущности, это нормально — терять людей. Жизнь только и состоит, что из бесчисленных рокировок друзей, приятелей и любимых. Хосок просто не представлял, что все может произойти настолько быстро. Когда альфа, который еще несколько месяцев назад на руках носил и щенком за тобой бегал, внезапно перестанет даже здороваться. Когда больше нет общих бесед; когда Сокджину и Чонгуку приходится жить на два лагеря, потому что так и не смогли выбрать одну сторону. Когда Юнги, один из многочисленных друзей до недавнего времени, вдруг стал кем-то особенным. И последнее — самая серьезная для Хосока проблема из всех. Омега прислушивается ко звукам из кухни. Там тихий мат, шипение и мучительные стоны — Чимин доделывает какой-то суперважный университетский проект, убивая на него все свободное время и нервные клетки. Замечательно. Хосок на цыпочках доходит до своей комнаты, бесшумно закрывает за собой дверь и стремительно несется к ноутбуку, заваливаясь в кресло. Да, он снова скрывает от Чимина нечто очень важное. Однако в этот раз Хосок не хочет, чтобы хоть кто-либо знал о его странной пугающей проблеме, которая на данный момент не имеет ни единого адекватного объяснения. Отношения с Юнги становятся все ближе, вместе с тем все сильнее уподобляясь минному полю. Хосок не знает, в какой момент его в очередной раз накроет травянистым запахом, заменяющим собой весь кислород в комнате и мысли в голове. Чабрец все тот же — успокаивающий, нежный, очень легкий, но его так много, что Хосок не способен в такие моменты концентрироваться ни на чем другом. Это как ладан в церкви, соль на берегу моря, гарь в эпицентре пожара. Запах забивается в дыхательные пути и еще долгие часы после щекочет нос воспоминанием о себе. Пальцы замирают над клавиатурой. Хосок прикусывает внутреннюю сторону щеки, раздумывая, как лучше сформулировать запрос. «Сильный запах у омеги» Поисковик выдает кучу статей на тему пубертата и эструса. Совсем не то. «Омега чувствует омегу» Блять, порнуха. «Запах у омеги как у альфы» Тысячи историй несчастных омег, которым не повезло с естественным ароматом. Абсолютно, совершенно, даже приблизительно не то! Хосок хватается руками за голову, беззвучно воя от отчаяния. Не может быть, чтобы он оказался единственным человеком на Земле, столкнувшимся с подобной ситуацией. С минуту он усиленно думает, грызя большой палец, после чего решительно пишет: «Почему омега слышит сильный запах другого омеги» Чем больше слов, тем выше вероятность попасть в нужную точку. И действительно, больше никакого порно и слезливых тредов «как мне дальше жить?». Выпадают вполне себе научные статьи. «Мало кто из нас помнит, но в раннем детстве каждый человек остро и сильно чувствовал феромон своего папы. Заметим, именно родителя-омеги, а не родителя-альфы, чей запах дети, конечно, тоже чувствуют, но не настолько явно. Связано это с сильной гормональной зависимостью между папой и ребенком. Из-за связи, которая сформировалась еще в период беременности, а также последующего кормления уже после родов ребенок воспринимает родителя-омегу как самого близкого и безопасного для себя человека. Малышу жизненно необходимо чувствовать своего папу на всех уровнях: тактильном, зрительном, слуховом — и обонятельном. С годами, когда ребенок становится все более самостоятельным и осознает себя как отдельную личность, феромон родителя-омеги ослабевает, по силе становясь равным родителю-альфе». Хосок задумывается. Он действительно не помнит ничего подобного из своего детства (сейчас для него феромоны папы и отца одинаковы по насыщенности), но об описываемом физиологическом явлении он, кажется, слышал в школе, поэтому статье верит. Вопрос в другом: причем здесь, черт возьми, его ситуация? Не хотят же ему тут намекнуть, что Юнги, возможно, его родил? «Теперь можно перейти к главной теме этой статьи: почему порой альфы становятся сильно восприимчивы к запаху другого альфы, а омеги — к аромату другого омеги? Кажется, что с природной точки зрения подобное противоестественно, ведь во взрослом возрасте феромоны существуют в первую очередь для размножения. Чем приятнее для человека запах представителя противоположного (важно!) пола, тем более сильное притяжение он будет испытывать. Но не все так просто. В повседневной жизни альфы действительно лучше всего ощущают омежий аромат, а омеги, соответственно, альфий. Тем не менее не стоит забывать, что наш организм очень сложен и не сводится исключительно к репродуктивным функциям. В моменты стресса человек подсознательно ищет защиту и поддержку в других. Речь необязательно идет о критических ситуациях: война, смерть близких, депрессивное расстройство — просто продолжительное чувство апатии, одиночества и брошенности может вызвать сильное желание найти в ком-то своеобразное спасение. И если в пиковый период беспомощности альфа или омега получил ту самую поддержку от человека своего пола, подсознательно он может занять роль «родителя», в котором ребенок первые годы своей жизни нуждается сильнее всего. Гормоны усиливают связь со «спасителем», чтобы побороть внутренний стресс, из-за чего усиливается и восприимчивость к запаху. Существуют предположения, что подобная реакция может наблюдаться исключительно у людей бисексуальной или гомосексуальной ориентации, но научных доказательств этому нет. Поэтому если вы сами оказались в ситуации, когда внезапно стали сильно чувствовать феромон друга одного с вами пола, можем сказать лишь одно — поздравляем, вы нашли близкого по духу себе человека!» И все же все закончилось тем, что Юнги — его папа. Хотя нет, не так, «папа». Очень странно и чертовски неловко, особенно учитывая, что Хосок сам своим мозгом не выдавал Мину такую роль. Просто гормоны решили пошалить и, помимо всех существующих проблем в жизни, выдать еще одну, которую он даже решить не сможет. Последние пару дней Чон ведь реально начал загоняться, думая, что разблокировал в себе новое извращение. Если отбросить в сторону весь сарказм, статья слегка успокаивает Хосока. Уже на этих выходных у Сокджина и Чонгука будет фестиваль, на который они, естественно, пригласили всех кого можно. Чон не особо парился, что там будет Тэхен. Благодаря бесчисленным столкновениям в университете, у омеги уже иммунитет выработался на своего одноразового любовника. Что по-настоящему пугало, так это длительное и тесное пребывание в одном помещении вместе с Юнги. Кто знает, может, эта хрень с феромоном имеет накопительный эффект, и в скором времени Хосок должен был наброситься на Мина, чтобы… что-нибудь. Вряд ли приличное и законное. Но нет, просто Юнги в подсознании Хосока стал своеобразной тихой спасительной гаванью, в которую можно сбежать, когда на душе совсем погано. Сам Юнги об этом, конечно, никогда не узнает, однако думать так о своем друге Чону очень приятно. Ведь и правда, впервые он почувствовал поразительно сильный феромон Мина в столовой — когда тот встал на его защиту перед Тэхеном. Потом был инцидент в мастерской: после того, как Хосок чуть не глотнул раскаленного стекла, Юнги встал позади него и немного приобнял, показывая, что рядом и не позволит себе навредить. Ну, а дальше пошло по накатанной — организм стал реагировать на любую малейшую помощь и даже ласковое слово со стороны омеги. Все еще непонятно, как дальше с этим жить, потому что, опять же, запах очень сильный, буквально выбивающий все мысли из головы. Но уж лучше так, чем какая-нибудь более странная побочка: «папочкой» там назвать, на ручки попроситься, захотеть грудь пососать… Блять, это абсолютно ужасно. За своими размышлениями Хосок не замечает, как уже минут 10 раскачивается в кресле, разыгрывая пантомиму в потолок, — то хихикать начнет, то в отвращении скуксится. На последнем в комнату и заходит Чимин, у которого на лице тоже написана сплошная мука. — Я заебался, — безжизненно констатирует. Хосок сочувственно кивает. Чимин безотрывно сидел за своим проектом добрые часов шесть, не позволяя себе ни воды глотнуть, ни в туалет сходить. — Но ты закончил? — Да. — Умница, — искренне хвалит Хосок и распахивает в сторону руки, приглашая понежиться. Пак мигом срывается с места, уверенно кидает на кровать всю чужую одежду, лежащую на стуле, и садится, тут же прижимаясь к чужой груди и обнимая друга за талию. Они оба очень тактильные, в особенности в моменты стресса. У них уже в привычку вошло при любой неприятной ситуации в первую очередь идти жаловаться, обниматься, говорить друг другу кучу мотивационных и поддерживающих слов, а уже потом разбираться с проблемой. Когда же проблема решена — обязательно нужно вернуться, чтобы пожаловаться уже на то, как тяжело было все разгребать. Все это, естественно, сопровождается теми же объятиями и кучей мотивационных поддерживающих слов. Сейчас, в общем-то, происходит ровно то же: Хосок наговаривает, какой Чимин молодец, как отлично он справился и что проект получился шедевральным (пусть его в глаза не видел). Пак же по кругу ноет, как ему было невыносимо, что он хотел выпрыгнуть в окно, утопиться в чае, повеситься на проводе телефона и желательно все сразу. Когда утешительная пятиминутка заканчивается, Чимин заметно успокаивается и привычно начинает пихать свой любопытный нос куда ни попадя. — Че делаешь? — разворачивает лицо в сторону ноутбука, прищуриваясь. — А, да я, просто, — панически лепечет Хосока и порывисто хватается за мышку, чтобы как можно скорее закрыть компрометирующую вкладку. Но Чимин оказывается быстрее. Омега молниеносно впивается пальцами в тонкую кисть, сжимая так, что рука до плеча немеет. Глаза Пака носятся по строчкам статьи, ухватывают самую главную информацию, и — у Хосока кулаки чешутся в желании стереть с лица друга эту пошлую мерзкую ухмылочку. — Ага, все ясно, — с довольным видом разваливается на стуле Чимин. — И что же тебе ясно? На льющееся раздражение в свою сторону Пак реагирует еще более широкой недвусмысленной ухмылкой. Ничего объясняться при этом он не собирается. Лишь сочувственно цокает и добивает другим непонятным и бесячим: — Очень жду. — Чего, блять?! — Когда вы с Юнги потрахаетесь, конечно же. У Хосока последняя нервная клетка машет ему на прощание платочком и садится на поезд истерики и эмоционального срыва. Ему требуется секунд 10, чтобы, во-первых, побороть шок, а во-вторых, взять себя в руки, чтобы не взорваться к чертям. — Чимин, что ты несешь? Я не собираюсь спать с Юнги. Так же, как и он — со мной. — Ну, за него говорить не будем, конечно, — безмятежно отзывается Пак. Взяв бутылку воды около ноутбука, он медлительно отпивает, доводя Чона до белого каления своим желанием потянуть интригу, и только после этого уверенно добавляет: — Но твоя текущая задница за тебя все говорит. — Я не теку с его запаха! — агрессивно отбирает бутылку Хосок. Вот ему реально нужно попить водички после подобных заявлений. Опустошив все до последней капли, омега сжимает в руке пластик и, держа голос в относительной стабильности, констатирует: — Я просто очень сильно чувствую его феромоны. Вот и все. Я специально сейчас научную статью прочитал на этот счет, никакой похабщины за этим не скрывается. — И что же говорят твои ученые? — с насмешливой улыбкой спрашивает Чимин. Что Юнги — его духовный батя. Да, возможно, той статье и правда не стоит верить. — Неважно, ты все равно мимо ушей это пропустишь, — обиженно морщит нос. — Однако моя чувствительность к запаху Юнги никак не связана с желанием к совокуплению. — Так желание все-таки есть? — очередная усмешка. — Нет! — разъяренно орет. — У меня нет ни желания, ни планов спать с ним. — Про Тэхена ты так же говорил. Все протесты встают поперек горла. Потому что да, когда у Юнги с Тэхеном началось что-то наклевываться, Хосок сразу же сдал назад и перестал строить воздушные замки. Даже когда Ким пришел в ту злосчастную пятницу к ним домой с бутылкой рома и Чимин истерично писал ему в личку «пожалуйста, контролируй свою влюбленную задницу, не смей с ним спать!», Хосок лишь осуждающе фыркнул. За кого его вообще принимают? Естественно, он не позволит своим чувствам одержать верх. — Ты знаешь, что это другое, — опустив глаза, шепчет. Вспоминать ту ночь все еще неприятно. — Знаю, — сочувственно поджимает губы Чимин. Но дружеской поддержки в нем хватает ненадолго, потому что уже через пару секунд он со всей дури бьет Хосока по спине со словами: — Уверен, с Юнги у вас будет по-другому: добровольно, осознанно, с литром смазки и многочисленными оргазмами. — Пошел нахуй из моей комнаты, извращенец! Хосок даже не ленится схватить с кровати свои штаны, чтобы взашей прогнать одного до мозга костей опошленного шиппера. С поля зрения Пак пропадает, но его гомерический злобный хохот продолжает слышаться через закрытую дверь. Хосок глухо стонет в сложенные на лице ладони. Теперь он точно не сможет смотреть в глаза Юнги. Опять.

***

Объективно он никогда не пил так много, как в последнее время. Еще полгода назад алкоголь был эксклюзивным удовольствием для самых пышных праздников: день рождения там, окончание сессии, Рождество. Дальше этого Хосок не заходил — во-первых, не хотелось, во-вторых, он был прекрасно осведомлен о своей поразительной чувствительности ко всем градусным напиткам. Его могло развести даже из-за бутылки пива. Однако после сезона в лагере возникло слишком много новых знакомств. Крайне тесных знакомств, объединенных одной глупой памятной татуировкой. Из их компании «Радио 5-5-5» пили все, довольно много. Чон, конечно же, решил не быть белой вороной, пил наравне со всеми — и плевать, что потом блевал, плевать, что не помнил большую половину вечера, плевать, что из-за похмелья прожигал весь следующий день. Хотелось быть как все. Некоторые из их компашки (Юнги и Чонгук, если уточнять) со временем стали серьезнее относиться к особенности своего нерадивого друга — контролировали количество выпитого, порой даже предлагали вместе не пить, чтобы одиноко не было. Хосок преимущественно отказывался: не хотел казаться слабым и уж тем более не хотел ограничивать других людей из-за собственных проблем. А затем случился Тэхен, с которым Чон вылакал столько рома, сколько за всю свою жизнь не потреблял. И на следующей день случился Тэхен. И дальше, дальше, дальше… Эта нескончаемая эпопея тэхенаблядства вогнала в настолько беспросветный продолжительный стресс, что алкоголь перестал быть прерогативой праздника. Он превратился в придаток повседневной жизни, чтобы окончательно не сойти с ума. Это плохо. Это попахивает первой стадией алкоголизма. Может, уже второй, Хосок не разбирается. В любом случае со своей просыпающейся зависимостью стоит что-то делать. Но не сегодня. Сегодня у Сокджина и Чонгука первое публичное выступление. И дело не в том, что пить на фестивале будут все, а в том, что их концерт, наконец, — тот самый праздник, на котором Хосок бы выпил и в своей прошлой жизни, когда все было хорошо, стабильно и без зависимостей. А еще сегодня: «Хени, привет! Ты не против поговорить перед фестивалем?» Снова Тэхен. Он впервые написал ему сам за последние три недели. Не то чтобы Хосок ждал его сообщения — по-честному, вообще не ждал и даже мечтал, чтобы этого не произошло. Но период тэхенадрочерства все еще продолжается, несется как сошедший с рельсов поезд, по которому совершенно не ясно, в какую новую точку прилетит в следующую секунду. Остается уповать на силу трения, а в их случае — на силу здравого смысла, которая в конце концов остановит всю развернувшуюся ахинею. Сидя на кортах около облезшей стены с бутылкой пива, Хосок наверняка похож на того самого братка с района, который за поясом держит нож-бабочку. В этом есть свои плюсы. Возможно, Тэхен испугается, бросится на колени, прося прощения, а после исчезнет из их с Юнги жизни. Было бы замечательно. Чон проверяет время на телефоне — осталось 25 минут до начала. Омега раздраженно цокает. Тэхен сам же попросил встретиться, а теперь опаздывает. О предстоящем разговоре никто не знает, потому что «хени, давай оставим его конфиденциальным, пожалуйста». Такое ощущение, что они заговор против правительства затевают, а не в тысячный раз собираются обсосать тему их пьяного секса. Хосок по-настоящему бесится уже — почему он бесконечно должен врать из-за этого пацана? Юнги и Чимин уверены, что Чону срочно понадобилось передать экзаменационные материалы одному из своих учеников. Они уже купили ему выпивку, пробрались через толпу к самой сцене, пишут «ну что там? когда будешь? все в порядке?». А Хосок все это время сидит по другую сторону здания с жалкой бутылкой пива и ждет одного несправедливо красивого, но поразительно инфантильного альфенка, который даже не способен вовремя прийти на встречу. — Привет. Вскинув голову, Хосок сощуривается от яркости заходящего солнца. Золотисто-розовые лучи путаются в пушистых волосах Тэхена, обрамляют скулы и резкую линию подбородка. На Киме цветастая оверсайз-рубашка и бежевые приталенные брюки, удлиняющие ноги. Странный он все-таки парень: в универ ходит в шлепках и чуть ли не в пижаме, зато на рок-фестиваль приперся практически в классическом костюме. С другой стороны, может себе позволить — что в первом, что во втором случае выглядит он чертовски привлекательно. Хосок поднимается, отвечая на приветствие ленивым кивком. — Хорошо выглядишь, — новая попытка начать нормальный вежливый разговор. Хосок снова устало кивает, пробурчав «спасибо». Он знает, что выглядит сегодня отлично, иначе зачем бы он простоял около зеркала целый час, подбирая себе подходящий образ? Надел новые приталенные джинсы, поверх — баскетбольную майку, которую впервые достал из шкафа с момента покупки. До сих пор стеснялся выходить в чем-то настолько откровенном. Большой вырез майки целиком открывает вид на ключицы, а через широкий разрез рукавов виднеются ребра и кусочек талии. Хосоку все еще некомфортно (пусть Чимин и выдал на его вид уверенное «секси»), поэтому накинул на плечи черную кожанку, чтобы уж совсем не светить оголенными участками кожи. Но это еще не все, потому что ко всему прочему Чон накрутил себе мягкие локоны, накрасил ногти фиолетовым лаком под тон окрашенных кончиков волос и попросил Чимина помочь с макияжем. Хосок проснулся сегодня с этим необъяснимым желанием выглядеть абсолютно роскошно. Чтобы незнакомцы оборачивались, а нос сам собой в уверенности задирался. Последние несколько месяцев омега все делал ради Тэхена: подбирал себе одежду именно в том стиле, который Ким больше всего любит; смотрел фильмы и слушал музыку, которые альфа посоветовал, чтобы было о чем поговорить; даже в лагере, когда каждый день с ног валишься от усталости, Хосок заставлял себя встать на 10 минут раньше, чтобы причесаться и замазать синяки под глазами. Все ради этого переросшего ребенка, который в конце концов по пьяни его выебал и уже через несколько часов стал встречаться с другим. Впервые с начала лета Хосок «хорошо выглядит» не ради Тэхена, а ради себя. Ни к черту ему не сдались комплименты Кима. — Давай по-быстрому хорошо? — допив остатки пива, просит (хотя больше требует). — Не хочу опоздать на концерт. — А, да, хорошо, — Тэхен энергично кивает и прячет ладони в карманы, незаметно сжимая их в кулаки. Не ожидал в свою сторону такого холода. — В общем, ты не мог бы мне помочь? — С чем? — С Юнги-хени. На чужом имени голос заметно понижается, а голова прячется в плечи, всем видом выдавая подсознательный страх и беспокойство. Хосок же со стороны спокоен так, что окаменел. На лице ни единый мускул не дергается, когда сжатые в тонкую полоску губы выдают четкое и ровное: — Нет. — Почему?! У Тэхена брови взлетают вверх, губы слегка надуваются. В целом, лицо альфы превращается в тот самый молящий смайлик со слезливыми глазками. Очень мило и трогательно, но Хосок больше на подобное не клюнет. — Тэхен, это тебе не просьба помочь шкаф передвинуть. Ты хочешь, чтобы я каким-то невиданным образом заставил другого человека тебя простить и снова в тебя влюбиться. Как ты себе это представляешь? Ким жует губы, переминаясь с ноги на ногу. Кажется, он и сам понимает бредовость своей просьбы, но у него больше не осталось вариантов. — Но у тебя же как-то получилось, — тихо блеет, а на непонимание в светло-карих глазах еще тише добавляет: — Заставить его простить тебя. Хосок смотрит снизу вверх на вроде бы взрослого умного парня и все понять не может, правильно ли его слуховой аппарат транслирует информацию в мозг. — Ты слышишь себя? Ничего я Юнги не заставлял, — разгорается омега. — Мы с ним просто объяснились и продолжали общаться, как раньше. Гораздо лучше, чем раньше, но Киму знать об этом необязательно. — Если бы Юнги после нашего разговора послал меня, я бы молча это принял и больше бы никогда его не потревожил. Потому что он имеет право самостоятельно решить, как ему обойтись с людьми, которые так погано по отношению к нему поступили. — Вот именно, что с людьми! — вспыхивает Тэхен. — Без обид, хени, я не пытаюсь тебя винить, но мы оба проебались. Я не сам с собой трахался. Но почему-то с тобой Юнги теперь за ручку ходит, а на меня как на пустое место смотрит. Я искренне не понимаю, в чем разница! И вот снова он закрутил свою старую шарманку, которая тем не менее продолжает работать. С Хосока мигом спадает вся уверенность и нахохленность. Он тоже не знает, чем лучше — все еще чувствует себя куском дерьма, который необоснованно получил и прощение, и сочувствие, и теплое отношение. Однако в чем разница, Чон осознает прекрасно. — В том, Тэхен, — прямо в глаза смотрит, — что не я переспал с другим после того, как поцеловал Юнги на прощание. Не я предложил ему встречаться в тот же день, как трахнул другого омегу. Не я, черт возьми, был его парнем, который скрывал свою измену две недели. — Но ты был его другом! — упрямится Ким. — Я и есть его друг. — А вот я почему-то больше не его парень и даже не друг! Хосока очень тянет ответить «и я рад этому». Не из злорадства или жестокости, а просто из осознания, насколько же Тэхен еще эмоционально не созревший. Ему больно, что он один несет на себе ношу «злодея»; обидно, что из-за единственной небольшой, с его точки зрения, ошибки оказался в немилости; он искренне не понимает, почему ему не дают шанса все исправить. А тут нечего исправлять на самом-то деле. Вырасти нужно, поумнеть и больше ни с кем и никогда так жестко не оступаться. — Это его выбор, — уже гораздо спокойнее произносит, — и ты должен уважать как Юнги, так и его решения. Ты волен делать все, что захочешь, но моей помощи не жди. Единственное, дам тебе совет — оставь его в покое. Ты уже ничего не исправишь. Тэхен точно не послушается. Это очевидно по его обиженно-упрямому взгляду, которым он провожает спину омеги. А Хосок выкидывает с тяжелым вздохом бутылку пива и мысленно перекрещивается, уже сейчас готовясь к худшему.

***

Бедро уже чесаться начало от количества вибраций телефона. Хосок усиленно игнорирует все звонки и сообщения, просто потому что сейчас на них бесполезно отвечать — он уже в здании и даже куртку в гардероб сдал. Омега от макушки до пят покрывается мурашками: в холле слишком холодно, а еще безлюдно, что заставляет Чона в тысячный раз за сегодняшний день проклясть Тэхена. Естественно, вся публика уже собралась в концертном зале, и Хосок в душе не представляет, как ему в такой толкучке отыскать своих друзей. Что забавно, сам Ким до сих пор не явился. Можно было бы понадеяться, что альфа думает над своим поведением, но нельзя исключать того, что он просто разобиженный ушел. Это вполне в его характере. Хосок на ходу достает телефон, молясь, чтобы хоть кто-то услышал его звонок. Кажется, на сцену уже вышла первая группа — с каждым шагом громкость ударных, синтезатора, электронной гитары и грубого мужского голоса становится все выше. Хосок непроизвольно морщится, ему действительно не очень нравится подобная музыка. Еще и простоять весь фестиваль по ходу придется в одиночестве, потому что трубку никто не берет. Полнейшее фиаско. Настроение так стремительно падает вниз, что Хосок сам на грани того, чтобы по примеру Тэхена свалить домой. Плевать на с трудом уложенные кудри и сексуальную баскетбольную майку, которую хотелось хоть раз показать миру. До входа в зал остается меньше метра, как запястье кто-то очень цепко хватает и тянет в сторону на себя. Последний час был настолько дерьмовым, что язык сам собой складывается в матерный пассаж, но: — Ой! По лицу расползается лучезарная облегченная улыбка, и Хосок ничего не может с собой поделать, когда практически запрыгивает на Юнги, оплетая его руками и даже одной ногой. — Ты все это время ждал меня? — счастливо щебечет, на эмоциях чмокнув куда-то в висок. — Ага, — с запинкой отзывается Мин, слегка заглючив от такого тактильного прилива чувств. Однако в ответных объятиях он себе не отказывает. — Первыми выступают одна из любимых групп Намджун-хена, поэтому они с Чимином пошли к сцене. Я решил тебя дождаться, чтобы ты в толпе не потерялся. Хосок всем сердцем восторгается способностью Юнги каждый раз пробивать планку заботливости и отзывчивости. Особенно когда ему в руки вкладывают бутылку заранее купленного соджу, а на вопрос «сколько с меня?» лишь машут ладонью с посылом «забей». Идеальный, черт возьми, человек. Чон прекрасно понимает маниакальное поведение Тэхена, который пытается вернуть его себе. Но помимо понимания, в нем скапливается злорадство: такие как Мин Юнги не созданы для всяких безответственных пиздюков, не способных контролировать свой член. Омеги чокаются, тут же присасываясь к горлышкам. По неясной причине они так и не заходят в зал, в котором с каждой секундой толпа орет все бесноватей и громче. Им и здесь хорошо. Юнги делает полшага назад, оценивающе осматривая друга. — Я бы сказал, что ты отлично выглядишь, но ты дурак, так легко одеваться? Хосок с прищуром отпивает из бутылки, после чего отбивает: — Слышу от человека с голыми коленками в начале октября. На Юнги красивые салатовые шорты, в которые заправлена белая футболка с какой-то минималистичной черной надписью посередине. Лук поскромнее, чем у Хосока (учитывая, что свои длинные волосы Мин собрал в низкий хвост, а не распустил), и все же голые руки и ноги — отличный контраргумент. На колени омеги Хосок вообще прямо смотреть не может. Слишком уж зазывающе красивые и, чего уж душой кривить, те, о которых Чон всегда мечтал. В целом, у него никогда не было комплексов по поводу своей фигуры, ему часто говорили, что она красивая. И если сравнивать, то талия и плечи у Хосока будут поуже, чем у Юнги. Однако ноги у него все же поплотней, бедра шире и таких коленей у него нет точно — выпирающих, без единого шрамика, немного розоватых. — Так я с собой штаны взял, — вырывает из мыслей низкий голос. — О, думаешь наперед. — Думаю о своих почках, в отличие от некоторых, — салютует бутылкой Юнги. — Как бы у тебя на холоде соски не отвалились. Хосок уязвленно прикрывает рукой упомянутую часть тела, гордо вздергивая нос. — Я все равно не планирую заводить детей. Считай, это рудимент. — Все что угодно будет рудиментом после того, как оно отвалится. У этого нет объяснения, но они продолжают стоять в пустом холле, игнорируя как громкий бит с переливом гитар, так и неодобрительный взгляд гардеробщика, который ни в жизни не поймет, почему две омеги уже 30 минут в запой о чем-то болтают у входа вместо того, чтобы пойти на концерт, на который, между прочим, купили билеты. Они неспеша допивают соджу, затем идут за добавкой и только после этого, взявшись за руки, заходят в зал, пробираясь сквозь толпу. Чувствуя теплую ладонь на своей, Хосок не может избавиться от мысли, как не хочет, чтобы Юнги снова сходился с Тэхеном. Что он вообще не может вытерпеть идеи, что Мин снова будет посвящать себя кому-то другому. Юнги, то ли к сожалению, то ли к счастью, в отношении своих партнеров очень похож на многих: на первое место ставит любовь, а не дружбу, все больше времени проводя лишь с одним человеком. А Хосок очень хочет, чтобы все осталось так, как оно сейчас: когда Юнги покупает ему соджу, заботится о его почках и сосках, держит за руку уверенно, регулярно оглядываясь, чтобы убедиться, что не потерял. Лицо трескается от предательской улыбки, которую совершенно невозможно контролировать. Которая не сходит даже в тот момент, когда чей-то локоть врезается в ребра, а чужая нога болезненно наступает на носок ботинок. Прорывает лишь на смех, блеск в глазах, очень тесный контакт тела к телу, потому что вокруг критически тесно, а еще адски душно и жарко, жарко, жарко. И чертовски хорошо. Вклинившись вдвоем куда-то в середину толпы, Хосока ведет от рока, который никогда не любил. Он в голос подпевает песням, на самом деле не разбирая слов, до одышки скачет на каждом припеве, даже эту глупую козу из пальцев в воздух вскидывает, всем телом сливаясь с волной людей вокруг. Ему пьяно от ранее выпитого алкоголя, от ядовитого света софитов, проедающего глаза, от громкости колонок, взрывающей барабанные перепонки. Адреналин только увеличивается, потому что уже через 10 минут на сцену должны выйти Jinguk Bells, и именно в этот момент Сокджин пишет в общую беседу. Сок Кимджин: этот человек сходил в туалет уже три раза за последние 15 минут От сценического образа Чонгука на фотографии оба омеги уважительно присвистывают. На альфе черные кожаные штаны и ярко-красная рубашка, расстегнутая, кажется, на все существующие пуговицы, потому что вид на широкую грудь вообще ничего не скрывает. И все бы хорошо, горячо и порнографично, если бы Чонгук не сидел жалостливо на стуле, испуганно обхватив руками поджатые ноги. На лице у него такая паника, что невольно хочется поцеловать в лобик и унести домой под одеяло. Чим Пакин: боже, Гуки( Чим Пакин: поверь, здесь все настолько пьяные, что будут той же Jingle Bells подпевать, будто это Нирвана Чим Пакин: и не забывай пожалуйста, что мы все здесь, и будем во всю вас поддерживать!

Вы: именно! Вы: я буду вопить ЧОН ЧОНГУК Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ПОЖАЛУЙСТА ЖЕНИСЬ НА МНЕ громче всех

Гук Чончон: боже нет хени Гук Чончон: умоляю не надо Гук Чончон: меня так закринжует, что я поперхнусь слюной в микрофон, обоссусь и уродливо скончаюсь прямо на сцене Юн Минги: не переживай, я с ним Юн Минги: если начнет позориться, просто заткну его Хосок пораженно оборачивается на Юнги, передавая взглядом всю степень ощущаемого предательства. — Ты что?! — орет, перекрикивая солиста на сцене. — Заткну тебя, — не менее громко отвечает Мин, крошечно прыснув. — Интересно, как? Вместо лишних слов Юнги удобнее перехватывает в пальцах бутылку и шустро пихает горлышко в губы друга, на что получает еще более обескураженный взгляд. — Очень невежливо, — морщит нос Хосок под чужой пьяный смех и, честно говоря, совершенно не может ему сопротивляться, потому что уже через секунду так же заливисто смеется, допивая остатки соджу. Бурная переписка в беседе заканчивается довольно быстро — ребята с минуты на минуту должны выйти. Омег слегка потряхивает от волнения, когда ведущий представляет Jinguk Bells. И пусть весь последний год они смеялись с этого глупого названия, сейчас, когда их друзья все же чего-то добились и впервые будут выступать на серьезной сцене, их пробивает нечеловеческая гордость, выражающаяся гортанным ором и скандированием. Ор переходит в полноценный вопль и визг, когда Сокджин с Чонгуком показываются в свете софитов. Черт возьми, они выглядят великолепно. Волнующиеся, немного смущенные, но блистательно красивые в своем кожано-рубашечном образе и с длинными намеренно растрепанными волосами. Без факапов, конечно, не обходится. Задвигая вступительную речь, Чонгук, уже сидящий за барабанной установкой, путается в словах «арена» и «сцена», выдав нечто похожее на «срена», но все нормально — зал посмеялся вместе с ним. А потом Сокджин, в десятый раз проверив свою гитару с нарисованным Пикачу на корпусе, рычит в микрофон: «Погнали нахуй!» — и больше никто не смеется. Каждый человек в этой тысячной толпе раскачивается, сотрясается и рвет глотку, подстегивая петь и играть до оглушения громко. На второй песне Юнги с Хосоком практически плачут. Удивительно слышать такие родные голоса, поющие сотням незнакомых людей. Странно осознавать, что вот эти самые песни, которые два фанатичных друга слегка неровно играли у тебя дома, теперь звучат на реальном рок-фестивале. Поразительное чувство, от него мурашки по коже и шум в ушах. Будто что-то нереальное, как во сне. Это происходит на третьей или четвертой песне. Сложно сказать наверняка, потому что треки мешаются и сменяют друг друга с невиданной для мозга скоростью. Однако все, что было до, теряет значение — на одной из песен начинается слэм. Хосок знал об этом животном ритуале на рок-концертах, что люди теряют весь человеческий облик и с бесноватой яростью накидываются друг на друга, будто убить пытаясь. Он знал, но ему и в голову не приходило, что столкнется со слэмом здесь, когда просто пришел поддержать своих друзей. Что ж, в голове в принципе больше ничего не остается — ничего кроме паники. На Хосока накидываются, практически опрокидывают, без конца толкают, порой откровенно бьют. Глаза улавливают драки, смешения тел, чудовищные искаженные лица, одинаковые в своем безумстве. Омега больше не различает звуков знакомой песни — она трансформируется в пугающие завывания гитары и удары барабанов, прямо сейчас напоминающие похоронный марш. От запаха пота и резкого усилившегося феромона сотен альф у Хосока стремительно кружится голова, в глазах — темень, через которую хаотично пробиваются ядовитые огни прожекторов. Страшно так, как никогда не было. Животный ужас сдавливает горло, не позволяя сделать хотя бы один крошечный глоток воздуха. Хосок, мечась, судорожно пытается нащупать ладонь. Одну конкретную небольшую ладонь с длинными пальцами, которая, он уверен, поможет и от всего спасет. Ему кажется, что его зовут. Но в творящейся какофонии ничего не разобрать — легко могло померещиться. И тут кисть цепко хватают. Грубо немного, но Хосок мигом узнает это прикосновение, потому безвольно позволяет тянуть себя сквозь толпу. Еще больше столкновений, ударов, криков и рычаний. Кто-то впивается в ребра и рвет на нем майку. Внезапная прохлада и кислород. Хосок налетает на Юнги, в тот же миг обвивая его плечи и вжимаясь своим трясущимся телом в чужое. Воздуха теперь как будто слишком много — Чон им практически захлебывается. Рыдания и истерика въедливой огненной солью прожигают горло и легкие. Лишь через десятки секунд ему удается осознать, что все это время Мин что-то старательно нашептывал ему, а его руки крепко обнимают за пояс, причем не через порванную ткань, а под ней — голую спину и талию. Так даже лучше. Прямо сейчас жизненно необходимо чувствовать прикосновения именно по коже и именно Юнги, а не десятка сотен обезумевших людей, которые лапали и били. — Сок-а, ну, тише, все закончилось, — низкий ласковый голос на ухо. Хосок судорожно кивает, но дрожь все еще не отпускает. — Я же кричал тебе, что сейчас начнется. — Я, а, н-не сл-слы-шал, — через жалкие всхлипы выдает из себя. Юнги не пытается его укорить. Он лишь сочувственно вздыхает и еще крепче обнимает, настолько сильно обхватывая, что пальцами касается часто вздымающегося живота. Именно это Хосоку было нужно, и ему совсем не стыдно еще чуть-чуть побыть слабым и зарыться носом в растрепанные светлые пряди куда-то за ухом. В нос бьет знакомый чабрец, он усиливается толчками, мягкими волнами, все плотнее окутывая собой. Чон впервые благодарен Богу, Дьяволу, Брахме, кому угодно, что запечатлелся на феромоне Юнги. Теперь он знает, почему его чувствует: Мин снова его спас, пришел с поддержкой и бескорыстной помощью в самый нужный момент. Хосок до слез счастлив, что прямо сейчас способен дышать этим естественным успокоительным и больше не слышать отвратительное смешение тестостерона кучи озверевших альф. — Я чувствую твой запах, — в необъяснимом порыве признается. — А я твой, — с улыбкой отвечает. Хосок ошарашенно распахивает глаза, хотя все равно практически ничего перед собой не видит из-за пелены слез и копны белых волос. Может ли быть?.. — Сильно? — Ты буквально виснешь на мне, — грудным смехом трясется Юнги, поглаживая друга по голым бокам. — Достаточно сильно. Окей, значит, все же только Хосок здесь — ненормальный извращенец, который стал реагировать на запах другого омеги, как пес на свежий кусок мяса. Ничего страшного. В некотором смысле Чон уже смирился. Сегодня же запах Юнги и вовсе сослужил для него хорошую службу. Паника отступила поразительно быстро. — Горчит, да? — Хосок слегка отстраняется (на их длительные и предельно тесные объятия уже коситься начали) и подносит ворот майки к лицу, принюхиваясь. Юнги делает так же, по новой сокращая расстояние, и очень ответственно полной грудью вдыхает чужой аромат, щекотливо проходясь носом вдоль шеи. Хосоку почему-то совсем не щекотно — ему до мурашек приятно. — Да, немного. — Так и знал, — тоскливый вздох, — всегда, когда у меня выбрасывается адреналин или я просто потею, запах начинает горчить. Это не просто беспочвенный загон, а цитаты нескольких одноклассников еще со времен школы, которые считали своим долгом информировать омегу каждый раз, когда его запах «сгорчился». Именно так, сгорчился — недалекая производная от «скис». Стоит ли говорить, что подобные комментарии навесили на Чона еще большую гору комплексов по поводу своего запаха, чем раньше? С другой стороны, они принесли и свое преимущество — с тех времен Хосок стал невероятно чистоплотен, в самые жаркие дни моясь до пяти-шести раз. — А что плохого? — недоумевает Юнги. — Грейпфрут, вон, тоже горьковатый, но это та самая изюминка, отличающая его от всех цитрусовых. Я в принципе люблю такие сложные кисло-горько-сладкие запахи, как у тебя. Гораздо лучше, чем какая-нибудь тупая ваниль, из-за которой уже через пять минут хочется блевать. Хосок честно пытается скрыть свою польщенную горделивую улыбку, но на щеках все равно показываются предательские ямочки. Пусть у Юнги нет той же проблемы с запечатлением на феромоне друга, брусничным запахом он наслаждается в той же мере, что и Хосок — чабрецом. И, возможно, они бы продолжали распыляться в комплиментах друг другу, если бы незнакомый омега, все это время стоящий впритык и невольно слышавший весь разговор, не фыркнул показательно громко: — Мудак, — бросил в лицо ошалевшего от таких заявлений Юнги. После выброса адреналина мозг у Хосока работает на предельных мощностях и за секунду накидывает все возможные и невозможные варианты: очередной бывший? сталкер? Юнги забрал у него из-под носа последнюю банку соджу? Однако все становится на свои места, когда дохрена оскорбленный омега высокомерно проходит мимо них, не забыв толкнуть Мина плечом. Ваниль, сука. Он пахнет ванилью. — Блять, — выстанывает Юнги, пряча смущенное лицо в плече друга. Хосок поддерживающе хлопает чужую спину, смотря, как одна ванильная уязвленная задница в коротких шортах скрывается в толпе. Да, неловко вышло. — Знаешь, в подобных ситуациях важно помнить одну вещь: нельзя оскорбить — можно только оскорбиться. Сечешь? Юнги приподнимает голову, смотря слишком уж удовлетворенно-шкодливо для человека, который минуту назад назвал запах незнакомого человека блевотным. — Мудачья логика. — Ну нужно же мне поддержать тебя на твоем мудачьем посту. Они так и не разлепляются, хотя могли бы — Юнги оттащил их к периферии зала, где дышится посвободнее и людей заметно меньше. Но Хосок все еще под дурманом чабреца (по опыту он уже знает, что перестанет так остро слышать запах минут через 20-30), ему физически тяжело отодрать себя от чужого тела. Он как кот с бутылкой валерьянки. А Юнги… Возможно, продолжает неосознанно оберегать на случай, если Хосок до сих пор не отошел от слэма. Чон и сам не знает, отошел он или нет, но с ласковой рукой на своей талии чувствует себя до совершенного хорошо и спокойно. К тому же ладонь Мина прикрывает тот самый участок кожи, который чрезмерно оголился из-за порванной майки. Взбалмошные, рычащие и избивающие друг друга зрители превращаются обратно в людей, когда динамичный трек заканчивается. Толпа громогласно взрывается аплодисментами и криками, восхваляя альф на сцене. Юнги и Хосок по примеру всех скандируют название группы, хотя последний мысленно напоминает себе дать Сокджину и Чонгуку подзатыльники за то, что не предупредили о вероятном ледовом побоище, которое должно произойти. Хоть бы брошюрку какую-то выдали по типу «Как выжить на рок-фестивале?». Чон бы сберег множество нервных клеток. Сокджин и Чонгук, уставшие, потные, с бешеными глазами, явно чувствуют себя гораздо увереннее, чем в начале. Они коротко благодарят зрителей за их отдачу и представляют свою последнюю на сегодня песню — Take me to the past. Все-таки они решили пойти против системы и закончить свой мини-концерт балладой, а не чем-то разрывным и бодрым. Хосок, у которого до сих пор ноют отбитые руки и бедра, только радуется — наконец-то, можно без лишних травм послушать восхитительные голоса своих друзей и не бояться случайно быть убитым. Он еще и текст наизусть знает, поэтому сильнее притягивает к себе Юнги за плечи, а левой рукой включает фонарик на телефоне и поднимает его вверх, раскачивая руку под неторопливое вступление гитары Кима. I am a butterfly in your hands That’s where I chose to land I lost my mind but who cares? I don’t mind, I’m not scared По блестящим от пота лицам Сокджина и Чонгука бродят разноцветные огни прожекторов. Скосив взгляд, Хосок замечает, что Юнги тоже окрашен в сонливые фиолетово-синие краски, особенно его растрепанные волосы, которые вместо прежнего золота стали светиться драгоценными самоцветами. Вокруг десятки парочек тесно прижались друг к другу и неторопливо танцуют. Две омеги тоже покачиваются под меланхоличную балладу, но это кажется недостаточным. Неясно, кто первым сделал шаг, возможно, идея пришла им в голову одновременно, потому что уже через несколько секунд они становятся лицом друг к другу, нежно оплетая руками. They are staring at us Well, let them fuss I feel complete Это сложно назвать танцем, они оба не очень хороши в подобном. Просто переваливаются с одной ноги на другую, очень медленно кружась вокруг своей оси. — Спасибо, что вытащил меня. Они фактически приняли ту же позу, что и пять минут назад, когда Хосок вцепился в плечи друга, стремясь навечно с ним спаяться. Он по новой вспоминает недавнюю мясорубку, из которой Юнги его спас, а также ужас и панику, которые Мин так легко в нем погасил просто своим запахом. Хосоку стыдно, что он только сейчас додумался поблагодарить. — Ты бы знал, как я перепугался, — раздается низкое и беспокойное около уха. — Тебя за секунду снесли и утащили в самый эпицентр. Волна чабреца с тройной силой накрывает, доводя до головокружения. Губы цепляет растроганная улыбка, Хосок закрывает глаза, прижимаясь щекой к чужой скуле, чувствуя в ответ, как собственные ребра еще сильнее сжимают в кольце рук. — Спасибо. Because you and me It’s an oath to believe in love Yes, you and Me It’s enough to believe in love My dear, it’s all clear Голоса Сокджина и Чонгука так прекрасно сплетаются. В их балладе есть нечто магическое, гипнотическое, иначе почему простое прикосновение кожи к коже вдруг становится движением? Где недавно была скула, теперь чувствуется щека, затем еще дальше — к носогубной складке, а там… Хосок не пугается того, насколько близко оказались их губы друг к другу. Он также не может понять, кто именно двигал головой, чтобы дойти до этого хрупкого положения, из-за которого в животе волнение скручивается морским узлом. Омега решается приоткрыть глаза, чтобы понять — у него одного сейчас периферийное зрение ни к черту не работает и концентрируется исключительно на человеке напротив или это взаимно. И встречает взгляд. Хосок знает его: такой уязвленный и безбожно ласковый, который еще несколько месяцев назад адресовывался Тэхену и из-за которого Чон решил сдать назад, потому что третье колесо и не имеет право вмешиваться. В какой момент третье колесо успело стать первым? Снова движение, на этот раз точно от Юнги. Меньше миллиметра до того, как все перевернется. Хосок не ищет внутри себя оправданий, он повторно закрывает глаза, отдаваясь чувствам, желанию и кружащему успокаивающему запаху, но: — Можно? Очаровательный. Мин Юнги невозможно очаровательный и невыносимо умилительный, потому что даже в такой момент, когда все совсем очевидно, он ответственно спрашивает разрешения. — Да, — без звука. Тепло. А еще дрожаще нежно. Несмотря на то, как сильно хотелось, поцелуй выходит трепетным и осторожным. Языка никто не касается, они просто перебирают губы друг друга, вдыхая и выдыхая прямо в них, чтобы ни на секунду не оторваться. Хосок зарывается пальцами в густые светлые волосы, ведя от загривка до самой макушки и обратно, несильно сжимая пряди в кулаке. Это ощущается прекраснее, чем он мог себе представить. Это ощущается почти так же хорошо, как и их нескончаемый поцелуй. Нет, лучше, потому что Юнги обрывисто выдыхает ему в губы и ведет руку ниже по талии, останавливаясь на бедре, которое ощутимо, но не до боли царапает. Поцелуй, наконец, углубляется, разгораясь, а песня уже заканчивается. Yes, you and Me It’s enough to believe in love My dear, it’s all clear