5-5-5

Хосок ненавидит, когда люди твердят: «А я же говорил». Хуже всего, когда подобные самовлюбленные придурки даже не произносят этого вслух, а только смотрят на тебя так горделиво свысока, будто получили Нобелевку, Оскар, спасли планету от столкновения с метеоритом, нашли лекарство от рака, накормили всех детей в Африке — и все это в один день. За последние две недели Хосок мог бы стать самым счастливым человеком на Земле. Он мог бы заменить собой Солнце благодаря той энергии, с которой просыпается каждое утро, и стать главным источником фотосинтеза для растений, потому что та улыбка, которая появляется у него на лице всякий раз, когда он берет телефон и открывает нужный диалог, способна насквозь прожечь своей ослепительностью. Уже две недели Хосок состоит в здоровых отношениях с удивительным прекрасным человеком, весь круг его мыслей замыкается на желании целоваться, ходить за ручку, бесконечно нежиться, отправлять кучу сердечек после каждого сообщения и заставлять всех людей вокруг блевать от того, насколько вы оба слащавые и влюбленные. Есть только одна проблема — Пак Чимин. Потому что все эти ебучие две недели Чимин ходит по квартире как сам Господь Бог, он буквально называет Хосока «дитя моё», будто бы как минимум собственноматочно родил его, а не просто вовремя дал пинок под зад, заставляя, наконец, признаться в любви. Чимин умильно-снисходительно смотрит, когда Хосок в очередной раз за день открывает переписку с Юнги и расплывается нежной улыбкой; Пак самовлюбленно рассматривает свои ногти, царственно желая хорошо провести время, когда друг уходит на свидание. Стоит ли говорить, насколько сильно подобное поведение портит букетно-конфетный период, которым Хосок стремится наслаждаться? Стоит! Потому что наслаждается им Чон, дай бог, на процентов 50, остальное время пребывая в попытках подавить свое желание убивать. Он даже Юнги жаловался, но того только смех берет. — Ну, слушай, его заслуга действительно стоит похвалы. Ты бы и дальше шкерился меня, если бы он все по фактам не разъяснил. — Я хвалил и благодарил! Но это совершенно не значит, что я должен кидаться ему в ноги и сочинять молебные песнопения в его честь, чего он, по-видимому, от меня и ожидает! В общем, да, Юнги выбрал путь стратегического нейтралитета, хотя как бы «ты мой бойфренд или кто?!». Его даже не взял аргумент, что все фразы из разряда «а я говорил» отвратительные, унизительные и бессмысленные. Окей, ты крутой прозорливый парень, который в свое время дал годный совет, оказавшийся наилучшим вариантом. Что дальше?! Нет смысла вести себя как великий Нострадамус, потому что: а) прошлого уже не изменить; б) твоя великая мысль-предсказание совершенно не доказывает, что остальные твои мысли будут такими же великими и пророческими; в) не факт, что события продолжат развиваться настолько же хорошо, как начались. Точно нет. И Чимин целиком осознал и принял свою ошибку, когда Хосок, вернувшись с очередного свидания, устало рухнул на диван и пустым взглядом уставился в стену. Самодовольная улыбка, за которой скрывалось «ну, как прошло?», «все так же великолепно?», «а я всегда знал, что вы созданы друг для друга», начала стремительно стекать с лица Пака. — Что случилось? — Мы расстались. Чимин за секунду стал белее мела. Подойдя на негнущихся ногах к дивану, омега замедленно сел около друга и аккуратно приобнял за плечи, с заиканием спрашивая: — Что?.. Я… Как? Почему?! — Поняли, что поспешили, — слабо пожал плечами Хосок. — Не так уж мы хорошо подходим друг другу, как изначально думали. Пак очень ответственно подошел к просьбе соседа не беспокоить его первое время вопросами: вел себя тише мышки, купил вина, приготовил ужин, согласился посмотреть вечером все, что Хосоку только захочется — в общем, комфортил и оберегал как мог. Где-то глубоко в душе Чимин наверняка чувствовал укол вины, ведь это именно он поспешил с выводами и яро топил за отношения двух своих друзей. Оттого вел себя еще более нежно и ласково к Хосоку, расставшемуся с парнем. Когда же на следующий день Юнги зашел вечером за Чоном и прям с порога любовно чмокнул омегу в губы, легким ударом по заднице подгоняя быстрее одеваться, Чимин, кажется, оказался на грани инсульта. Ему только тарелки в руках не хватало, чтобы трагично выронить ее из рук, вдребезги разбивая о пол. — Так вы помирились? — охрипше просипел. — А мы ссорились? — удивленно посмотрел на своего парня Юнги. Именно в этот момент Хосок почувствовал свою победу. Та смесь торжества, превосходства и злорадства чуть ли не до оргазма его довела, потому что еще никогда Пак Чимин не выглядел настолько растерянным и обескураженным. Да, возможно, Хосоку пришлось срочно делать ноги, уносясь из дома под разъяренные крики одного пришедшего в чувства омеги. Возможно, Чимин уже второй день на него дуется, а Чон даже не ночует в родной квартире из соображений безопасности. Может быть, Юнги назвал Хосока язвой и страшным человеком, но, во-первых, он все равно посмеялся, а во-вторых, рано или поздно Чимин остынет. Уж лучше Пак несколько дней пообижается, чем, сука, две недели будет вести себя как высокомерный придурок, знающий всё и вся. Мелкие проблемы, конечно, все же омрачают вкус триумфа. Как минимум, из-за невозможности попасть домой Хосоку пришлось потратиться чуть больше, чем он привык: купить зубную щетку и пасту, запасные трусы, одежду для сна, футляр и раствор для линз. Более того, вчера, как раз когда великий пранк дошел до своей кульминации, Хосок и Юнги сняли номер в мотеле, чтобы переночевать, что тоже деньги. Сегодня они решили остаться на ночь в стеклодувной мастерской — не очень удобно, но зато бесплатно. В целом, есть свои преимущества. Последние двое суток омеги 24/7 вместе, и Хосок не может перестать представлять, будто они с Юнги живут вместе, что они уже чуть ли не в браке состоят, пусть в их стране это невозможно. Ему комфортно. Ему так хорошо, что порой всплывает мысль: «Чем я подобное заслужил?». Непозволительно жизни быть настолько прекрасной. В то же время впечатления порой портят гнилые беспокойства: «А не надоедаю ли я Юнги слишком сильно?». Они оба работают над своей неуверенностью, как и пообещали друг другу в первый же день отношений. Хосок чувствует, что вина и ощущение собственной низости постепенно выходят из его мыслей — все больше он ощущает себя равным и достойным рядом с Юнги. Однако вопрос надоедливости — все же немного другое. Пары совсем не обязаны выглядеть, как два слипшихся пельменя каждую секунду своего существования. Они не обязаны без конца переписываться, спать все ночи вместе, роскошно праздновать каждые 10, 100, 150, 200 дней отношений. Это вообще нездорово. Учитывая, что Юнги — чуть больший интроверт, чем сам Хосок, вся эта ситуация с «ох, кажется, меня хочет убить мой сосед, давай вместе будем прятаться от него по всему городу» может и вовсе войти в контры с личным пространством Мина, которого по понятным причинам вообще нет. Хосок загоняется слишком много, но все это ради его парня, о самочувствии которого Чон думает даже больше, чем о собственном. Надо поговорить с Чимином. Посмеялись и хватит. Цель была «Поставить Пака на место», а не «Выдернуть Мин Юнги из его зоны комфорта». Да и о собственной кровати с ортопедическим матрасом Хосок, по-честному, слишком сильно скучает. — Айщ, — Юнги ведет плечами от боли, когда его волосы в очередной раз вырывают, — слушай, такое впечатление, что ты реально мне мстишь за что-то. — Прости-прости, — гундит Хосок и наклоняется, поспешно чмокая омегу в оголенную лопатку. — Я просто задумался. Больше ни один волос не пострадает, клянусь! Юнги что-то недовольно бубнит, но уже через пару секунд снова укладывается голой грудью на футон, тратя некоторое время, чтобы найти удобную позу, из-за чего Хосок, сидящий на его заднице, слегка покачивается, как на волнах. Вообще Чон очень жалеет, что они и вчера не переночевали в мастерской. Юнги немного стыдится скромного вида коморки, называя ее неудобной и слишком тесной, хотя и он, и его отец не раз оставались здесь на ночь. Хосок не согласен ни с одним описанием. Комната для отдыха абсолютно прелестная. Ощущение, что они оказались в коробке с сокровищами. Все кажется очень маленьким, узким, уютным, из-за контейнеров со стеклами воздух и все пространство вокруг окрашивается цветными зайчиками. До боли очаровательно. Но у Юнги все еще есть свои загоны, поэтому в качестве пункта временного проживания коморка была выбрана лишь на второй день, когда повторно тратить деньги на съем номера стало слишком жалко. Еще одна причина — у Юнги сегодня была двойная смена. Его отец заболел, поэтому омеге пришлось отработать пять часов подряд, все это время проведя на ногах, держа на вытянутых руках тяжелую стеклодувную трубку и без конца закрывая/открывая чугунную створу печи. Когда дверь за последним клиентом закрылась, Мин чуть ли не рухнул на пол без сил — благо, Хосок успел его вовремя поддержать. Естественно, тащиться в таком состоянии до отеля было неосуществимой идеей. Вот они и остались здесь, в мастерской, на радость одного впечатлительного омеги, который уже давно мечтал здесь переночевать (не зря же в коморке два спальных места). Кроме того, когда бы еще у Хосока появилась возможность уверенно довести своего вымотанного парня до комнаты отдыха, решительно снять с него футболку, уложить на футон, усесться сверху и, как самый заботливый бойфренд, начать разминать ему спину? Справедливости ради, руки у Хосока оказались далеко не настолько натренированными, как у Юнги, поэтому уже через 15 минут оздоровительный вечерний массаж переквалифицировался в плетение косичек, что удовлетворило как Чона (он спал и видел, как играется с восхитительными волосами Юнги), так и самого Мина (но только пока его волосы не выдирают). — Надо ее все-таки перебить, — со вздохом заявляет Хосок, покончив с пятнадцатой по счету косичкой. — Татуировку? — Ага. Из-за позы руки Юнги немного вывернуты, и эта дебильная «Радио 5-5-5» на внутренней стороне бицепса буквально в душу Хосоку смотрит, по новой там все вороша. — Ой, мы столько раз это уже обсуждали, — лениво ворочает языком Юнги, мурашками покрываясь, когда Чон берет новую прядь. — Например, сейчас меня вообще эта татуировка не беспокоит. Я хожу в теплых вещах с длинным рукавом даже дома, поэтому 99% своего времени о ней не вспоминаю. — Это понятно. Просто я недавно вспомнил, что в Таиланде с помощью пятерок обозначают смех, и тогда для тайцев наша «Радио 5-5-5» выглядит как «Радио ха-ха-ха». — «Радио кринж-кринж-кринж» в нашем случае. Хосок взрывается настолько диким хохотом, что Юнги невольно вздрагивает под ним, а после и вовсе не может пошевелиться, потому что сотрясающийся омега падает сверху, прижимаясь грудью к спине. Мину тяжело, но он и под дулом пистолета в этом не признается, потому что от искреннего звонкого смеха Хосока и ощущения веса его теплого тела на себе где-то глубоко внутри распускаются цветы и наступает солнечная весна. — Это настолько хорошо, что я готов прямо сейчас пойти в тату-салон, — продолжает хихикать Чон. — Поверь, не стоит, — кряхтит от тяжести Юнги. — Любая шутка со временем перестает быть смешной. Уже через месяц ты будешь кринжевать с «кринж-кринж-кринж». — Тоже верно. Хосок тоскливо вздыхает и поднимается, усаживаясь обратно на мягкие ягодицы. — Вот видишь, нам нечем ее перебивать. Как появится стоящая идея, тогда и решим. Посчитав разговор оконченным, Юнги закрывает глаза и чуть ли не стонет от того, как тонкие пальцы начали легко бегать по его спине, рисуя абстрактные фигуры. Видимо, от косичек Хосок устал так же, как и от массажа недавно. — На самом деле у меня была идея, — внезапно подает голос омега. — Но она плохая. Продолжения не следует, что заставляет Юнги слегка нахмурится и толкнуться бедрами вверх, намекая говорить дальше. Что скрывать-то, раз уже начал? — Она правда не очень, — еще раз предупреждает Хосок, вырисовывая пальцем цветочек. — В общем, можно было бы зачеркнуть одну пятерку. Юнги требуется несколько секунд, прежде чем понять вкладываемый смысл. Как только до него доходит, он даже глаза открывает, вопреки удовольствию от незамысловатой ласки по коже, потому что: — Это реально очень плохая идея, — произносит, на что тут же слышит согласное угуканье. — Во-первых, — тем не менее продолжает, — наша татуировка связывает не только меня, тебя и Тэхена. Она также про Сокджина, Чонгука и Чимина, про потрясающее совместное лето, когда мы стали друзьями. А во-вторых, даже если бы «Радио» касалось исключительно нас троих, как-то не очень хорошо тупо вычеркивать пятерку Тэхена. Насколько бы по-мудачьи он ни поступил, он неплохой парень, да и вроде как понял свои ошибки. Зачем так мелко мстить? — Я знаю-знаю, — стонет сверху Хосок. — Поэтому и не хотел рассказывать. — Кроме того, — Юнги выгибает шею, кидая на омегу лукавый взгляд, — мы сблизились благодаря члену Тэхена. Надо хоть какую-то дань уважения ему отдать. — Отдать дань уважения члену Тэхена? — с нескрываемым сарказмом. Мин, насколько это возможно в его позе, невозмутимо жмет плечами. — Это единственная часть в Тэ, которая меня ни разу не разочаровала. Пальцы замирают, лишь самыми кончиками касаясь поясницы. Вопрос вырывается из Хосока прежде, чем он успевает обдумать, а стоит ли его вообще задавать: — Он был настолько хорош? Естественно, Хосок знает, что Юнги с Тэхеном трахались. Мин не раз это упоминал, да и в целом, это было очевидно. Но Хосок до сих пор не решался расспрашивать подробности — слишком свежий личный опыт. Хоть он больше не испытывает к Киму никаких розовых чувств, не очень приятно осознавать, что Юнги альфа дарил множественные оргазмы, а ему — разъебанный сфинктер. К тому же, как бы ни было стыдно признаваться, Хосоку очень страшно сравнивать себя с Тэхеном. Именно в вопросе секса. Именно в вопросе секса с омегами. Без лишних слов и доказательств понятно, что Ким объективно лучше него. Хосок очень неплох в минете, он умеет быть податливым и гибким, научен красиво стонать (чтобы точно не звучало наигранно), может практически в любой позе подставить жопу — в общем, владеет всеми навыками, которые ожидают увидеть альфы в омегах (спасибо Джонгю, первому парню, который старательно его этому обучал). В том-то и проблема, что он теперь состоит в гомосексуальных отношениях. Это ни в коем случае его не беспокоит, но ровно до того момента, пока речь не заходит о сексе. Хосок чертовски сильно боится оплошать. Чон только теоретически представляет, как доставить удовольствие другому омеге, и ссыт при мыслях даже о банальном фингеринге, не то что о проникновении в верхней позиции. Он честно читал, изучал, даже, сука, с Чимином советовался, на что сразу же получил «ягодка, спрашивай все что угодно, но на практику не рассчитывай». Более того, пару дней назад Хосок развеял свой самый главный страх — небольшой член. Вообще-то, он стандартный для омеги, и тем не менее Чон очень беспокоился, что не сможет достать им до простаты. Но нет, все в порядке, пусть его размеры не сопоставимы с тэхеновскими, Хосок способен достать до простаты Юнги. Можно выдыхать. Или не можно. Сколько бы статей и обучающих видео на YouTube ни было просмотрено, за две недели отношений к сексу они так и не перешли. Хосок не перешел, а Юнги, видимо, пока не хочет давить или хотя бы спрашивать. Лишь один раз между ними произошло нечто большее, чем поцелуи. Кажется, это был пятый день их отношений, когда Мин остался с ночевкой у Хосока и Чимина. Сначала они вдвоем просто смотрели какой-то документальный фильм про ядовитые грибы, лежа на кровати. Не то чтобы документалки и уж тем более информация про грибы вызывала возбуждение, но полумрак комнаты, мягкая постель и звук размеренного дыхания рядом — вполне себе. Все началось с поцелуев, игривых, легких, настолько ласковых, что было бы преступлением свести их к пошлости. Но ноутбук погас. Его тут же переложили на тумбочку, чтобы не мешался. В комнате не осталось ни единого источника света, оттого двойное утяжелившееся дыхание стало казаться громче и горячее. Юнги навалился сверху, прижался своим ртом к чужому все с той же нежностью, но в то же время с просыпающейся жадностью. В темноте совсем не стыдно залезать ладонями под одежду, обводить пальцами фигуру, вспоминая ее не на зрительном, а на физическом уровне. Брусничный и чабрецовый запахи усилились, между ног стало мокро и горячо, заставляя двух омег пока еще скромно тереться друг о друга бедрами. Как Чимин что-то уронил на кухне. Они могли бы продолжить, но резкий грохот спугнул всю атмосферу, а еще Юнги с Хосоком вспомнили, что не одни в квартире, и продолжать совсем не захотелось. Это не было такой уж проблемой — Намджун тоже парочку раз оставался с ночевкой, и Хосок даже в туалет не выходил, мужественно терпя до утра, понимая, что ночью в гостиной могут происходить крайне интимные вещи. Тем не менее они не были наедине в тот раз. Было слишком неловко заниматься чем-то подобным, пока за стенкой кто-то готовит себе ужин. Вчерашним вечером, когда омеги спустя полторы недели, наконец, по-настоящему остались наедине, а не просто вдвоем в комнате, Хосок банально зассал. Он не мог не сравнивать с Тэхеном, и чем больше сравнивал, тем больше ссал. Потому жестко контролировал поцелуи, не позволяя им стать особенно глубокими, практически не касался Юнги, тем самым подначивая его почти не трогать самого себя. — Он был действительно неплох, — расслабленно признается Мин. — Уж не знаю, это природный талант или большой опыт, что довольно неожиданно для его возраста, но Тэ правда отличный любовник. Меня не всегда все устраивало, но он быстро исправлялся, и с каждым разом становился все лучше. Что меня по-настоящему удивило, так это то, насколько он хорош в римминге. Этому парню надо было в рэперы идти, клянусь. Настолько умелый язык еще поискать надо. — Оу. Зря спросил. Хосок теперь никогда не пересилит себя, чтобы заняться сексом с Юнги. Ладно с проникновением или петтингом, сука, Ким Тэхен даже в вылизывании задниц планку задрал. — Тебе жарко? — поступает внезапный вопрос. Хосок даже ответить на него не успевает, когда Мин с ухмылкой продолжает: — Или ты стесняешься. Второе уже не было вопросом — это была констатация. И да, Хосок стесняется, себя в первую очередь. Его слишком гнетет мысль, насколько он неопытный в этих отношениях. Естественно, все это вопрос практики, но само представление о том, какими неудачными и топорными получатся первые «пробы», доводит Чона до полной апатии. Не хватало еще того, чтобы Юнги имитировал с ним оргазмы. — Хоби, я не понимаю, ты реально стесняешься слова «римминг»? — Нет, я, — Чон опускает голову, пряча глаза за волосами, прежде чем еле слышно пробурчать: — я никогда его не делал. Юнги озадаченно рассматривает сидящего на себе Хосока, пока до него, наконец, не доходит, к чему это все шло. — О боже, — вздыхает и мигом укладывает ладонь на чужое колено, прося: — Ну-ка, приподнимись. Хосок послушно следует указанию, с удивлением смотря, как ловко Мин переворачивается на спину. Рука на колене теперь чуть надавливает, намекая опуститься обратно. Это что-то новое. В сидении на заднице не было ничего сексуализированного (Хосок и Чимину, и даже своему папе ровно в такой позе делает массаж), а вот сидеть на бедрах, чувствуя, как тазовые косточки упираются в собственные ягодицы, — ощущения новые и неизведанные. До этого они даже на коленях друг у друга не сидели. — Ты паришься из-за своей неопытности? — в упор смотрит Юнги. Спрашивает он при этом с оттенком ласковой насмешливости, скрывая за словами «ты совсем дурачок о таком думать?». — Конечно, — пыхтит Хосок, уводя в сторону расстроенный взгляд. — Мне очень хочется сделать тебе хорошо, но это как с тем же плетением косичек. Вдруг я задумаюсь или переволнуюсь и вместо волос уже член тебе оторву или жопу откушу. А я точно переволнуюсь. Низкий смех настолько пропитан умилением, что Чон еще сильнее заливается краской. Конечно, сейчас Юнги веселится. Но когда его пятая точка будет напоминать надкушенный бублик, ему совсем будет не до смеха. — Сок-и, ну, почему ты такой? — растроганно хихикает Мин. — Это же просто секс. Я не ради него начал с тобой встречаться. — Но секс важен! — Важен, — уверенный кивок, — и не настолько сложен, как это может показаться. Пока ты не в верхней позиции, ты вообще разницы не почувствуешь. А когда мы поменяемся, тебе буквально пара минут потребуется, чтобы разобраться что к чему. — Хосок порывается вставить слово, но Юнги тут же продолжает: — Что касается римминга. Немного практики, и ты отлично справишься. Омегам в принципе в этом плане легче, чем альфам. Им достаточно вспомнить личный опыт и повторить с другим то, что чувствовали на себе. Ага, все очень легко. Просто повторить личный опыт. Вот только… — Сок-и? — Юнги берет тонкие прохладные пальцы, крепко их сжимая, и чуть приподнимается в попытках заглянуть в опущенные глаза, но чужая голова только ниже опускается. — Да в чем… Подожди, тебе никогда не делали римминг?! Юнги не может понять, чего в нем больше: шока или злости, когда на свой вопрос получает крошечный стыдливый кивок. Теперь он еще больше презирает весь альфий род. Как вообще при виде этого омеги можно не захотеть его вылизать? — Но у тебя же был альфа. — Ну, да. Но Джонгю никогда до подобного не доходил. — Но при этом ты регулярно ему отсасывал. Хосок равнодушно жмет плечами, подтверждая догадку, на что Юнги свистит носом, агрессивно втягивая в себя воздух. Правило здоровых отношений №2658: если получаешь оральную ласку, предоставь своему партнеру ее в ответ. — В какой раз я скажу, что твой бывший — ничтожный кусок дерьма? — В 1001? — улыбается Хосок. — Тогда говорю в 1002 раз: твой бывший — ничтожный кусок дерьма. Смотреть на злого раздраженного Юнги, который злится и раздражается за тебя на другого человека — фантастическое чувство. Хосок никогда не чувствовал необходимости и уж тем более желания, чтобы за него заступались, опекали, пылинки сдували. Но, как и любому человеку, ему важно порой чувствовать поддержку, простого «твой бывший — мудак» уже достаточно, чтобы он поверил, что не одинок и в случае чего сможет найти защиту в другом человеке. Пальцы переплетаются в крепкий узел, такой тесный и плотный, что со стороны никто не расплетет. Как это обычно бывает в подобных ситуациях, Хосок начинает гораздо острее чувствовать феромоны второго омеги. Густой травянистый запах кажется осязаемым, он смешивается в воздухе с разноцветными пылинками, отражающими свет пестрого стекла. Помимо запаха Чон чувствует, как правая рука Юнги ползет выше по ноге, останавливаясь на изгибе талии и бедра. — Хорошо, что мы в баню сходили, да? — спрашивает с хитрецой в глазах. Хосок слегка хмурится, не ожидая в настолько романтической атмосфере услышать такой обыденный вопрос. Ну, да, сходили попарились, но у них не особо был выбор. В мастерской ни душа, ни ванны нет, поэтому пришлось идти в общественную баню, чтобы помыться. И ладно бы они просто быстренько сполоснулись, их там еще так веником отодрали, что на вычищенной до блеска коже живого места не осталось. А Юнги продолжает исполнять какой-то свой злостный план, потому что внезапно тянет Хосока вперед, заставляя лечь на себя, и, мазнув губами по скуле, проникновенно в самое ухо спрашивает: — Знаешь древнюю корейскую мудрость: «поддал парок да лезь на задок»? Вот сейчас совсем что-то странное. Серьезно сведя брови на переносице, Хосок мигом поправляет: — Поддал парок да лезь на полок, — он будущий учитель корейского, ему ли не знать оригиналы пословиц и поговорок. — У нас сегодня немного другие приоритеты, — со смешком отбивает Юнги и нежно накрывает губы омеги, оплетая руками поясницу. Хосок отвечает на поцелуй заторможенно, практически без инициативы — в голове продолжает вертеться странный диалог, в котором по логике нет смысла, но по чуйке определенно есть подтекст. Суть происходящего доходит до него, только когда Юнги совсем недвусмысленно залезает кончиками пальцев под резинку его пижамных штанов. — Подожди, — Чон разрывает поцелуй и судорожно облизывает губы, мокрые от своей и чужой слюны, — ты, типа, намекаешь на?.. — Да довольно прямо говорю, — усмехается Мин, теснее к себе прижимая. — Прямо это «я собираюсь тебе отлизать»! — Я собираюсь тебе отлизать, — спокойно повторяет. У Хосока слова застревают в горле, колени, упертые в футон по бокам от чужих бедер, позорно начинают дрожать, а щеки так горят, будто их кипятком облили. Нет, он не готов к такому. Может быть, на стандартный секс он бы и согласился сегодня, но римминг — это что-то настолько пошло-интимное, что нужно за неделю предупреждать, чтобы морально подготовиться. — Давай не? — с неловкой улыбкой мямлит и торопливо сдает назад, выползая из-под крепкой хватки. Кольцо рук сильнее смыкается и резко вздергивает вверх. — Сок-а, да в чем проблема? — недоумевает Юнги, разглядывая красное лицо. — Просто оральные ласки. Гораздо лучше начать половые отношения с них, чем с проникновения. — Не правда, — хнычет Чон, упираясь лбом в острую ключицу. — Если бы ты сказал, что собираешься меня трахнуть, мне не было бы настолько неловко. — Ты просто никогда не пробовал, поэтому и стесняешься. Как только это испытаешь, еще просить будешь. Юнги абсолютно невозможный. Хосок понимает, что причина в том, что омега, наконец, чувствует себя в своей среде, именно в тех отношениях, в которых ему комфортно — с другим омегой, а не с альфой. Они много обсуждали ориентацию Мина. Тому нелегко далось признаться в том, что, по-видимому, в большей степени он гей, чем би. Хосок искренне не понимал, в чем причина такой зажатости. Он сам вообще не думает о своей ориентации, хотя она определенно дала по сдвигам и наполовину окрасилась голубым цветом. Главное, что ему хорошо, его любят, а он любит в ответ. У Юнги же с самоидентификацией все гораздо сложнее. Он будто продолжает чего-то опасаться, стыдиться, чувствовать неуверенность, боится и себя, и мнения окружающих. Однако не всегда. В моменты, когда у него появляется возможность блеснуть своим гомосексуальным опытом (например, как сейчас), Мин становится невыносимо самоуверенным и дерзким. Ему просто невозможно сопротивляться. Этой бешеной сексуальной харизме и демоническому блеску в глазах хочется поддаться. Хочется отдаться. Именно поэтому Хосок совсем не сопротивляется, когда Юнги уверенно их переворачивает, нависая сверху. У него мурашки по коже бегут и дыхание спирает, когда омега щекотливо ведет губами по его щеке, скуле, мочке уха, чтобы полушепотом произнести: — Дам небольшой спойлер. Когда я нахваливал способности Тэхена, я умолчал о самом опытном и способном игроке, который заставлял кончать омег, даже не прикоснувшись к себе. От чьего языка омеги дрожали и скулили. Речь обо мне, Хоби. Хочешь почувствовать это на себе? Хосок уже не особо понимает, что ему предлагают: чертов римминг или взрыв Голубого дома со всем правительством внутри. Вне зависимости, о чем идет речь, чувствуя на своей кожи дьявольски горячее дыхание, будто из печи, где плавят стекло, он все равно судорожно выдыхает: — Хочу. Честно говоря, от нового поцелуя у Хосока уже сейчас ноги дрожат. Он никогда не чувствовал себя настолько желанным. Не объектом похоти, а человеком, чье тело по-настоящему хотят изучать, ласкать, до самого края доводить, чтобы продемонстрировать ему самому в первую очередь, что такое истинное беспамятное «хорошо». Юнги приподнимает его голову и беспрепятственно проникает языком в рот, по кругу обводя кончик чужого языка. Правой рукой ведет по изгибу спины, снова залезает под ткань штанов и резко сдирает их, в промежутке цепко сжав круглую ягодицу. Хосок свистит сквозь стиснутые зубы, вжимаясь затылком в подушку. Лодыжками до конца спускает мешающуюся пижаму, помогая Юнги снять их до конца. Черт возьми, он и не предполагал, что способен так быстро возбудиться. Просто от разговоров и одного откровенного поцелуя. Но есть что есть: задний проход пульсирует и течет, в паху жарко и тесно, грудь ходуном ходит от недостатка воздуха. Юнги аккуратно кидает штаны на стул, торопливо снимает со второго омеги верх, а уже после — с себя домашнюю серую футболку. Он тоже тяжело дышит, из-за худощавости отлично видно, как под бледной кожей расправляются и сжимаются ребра. Мысленно Хосок иронизирует над собой: куда же делась его любовь к высоким подкаченным брюнетам? Юнги, несомненно, отлично сложен — благодаря работе в мастерской у омеги довольно широкие плечи, прослеживаемые мышцы на руках, но все же округлые бедра, четко выраженная талия, тонкая шея. Его не назовешь маскулинным. Это и не нужно, потому что единственное, что просится сорваться у Хосока с языка при виде своего парня — красивый. До потери слов красивый. Юнги наклоняется, опираясь ладонями о футон, из-за чего его длинные волосы спадают с плеча, практически касаясь кончиками живота Хосока. Последний, вопреки возбуждению, не может сдержать смешок. — Ты чего смеешься? — брови обиженно взлетают вверх. — Прости, ты просто, — Чон еще больше хихикает, — твои косички такие смешные. Ноздри Юнги возмущенно раздуваются. Хосок уже в голос смеется. — Ты их мне заплел! — Я, — гордый кивок, — и очень плохо. Хосок честно старался, но Мин — первый человек за последние лет пять, кому он делал прическу на длинных волосах. Крошечные тощие косички уж слишком кривые, угловатые, лежат неровно и торчат в разные стороны. Смотрится мило, но в то же время по-детски комично. — Прости, просто ты так выглядишь, — звонко хихикает, сотрясаясь еще больше из-за надутого лица омеги. — Как?! — Как человек, который флиртует с помощью пословиц про бани. Юнги цокает, закатив глаза. Он молча дотягивается до стола, берет свою резинку и агрессивно подвязывает ею волосы, собирая их в высокий пучок. Что ж, теперь совсем не до смеха. Пучки всегда на Мине смотрятся чертовски сексуально. — Между прочим, это демонстрирует мой интеллект, — снова опирается руками по двум сторонам от лежащего омеги. — Далеко не все знают пословицы про бани. — Несомненно, — любовно прыскает Хосок. Несколько секунд они просто смотрят друг другу в глаза: один — скрестив брови на переносице, другой — старательно скрывая улыбку. У них у обоих до сих пор стоит, чего уж скрывать, но как-то… — Весь настрой сбил, — бухтит Юнги. — С тобой невозможно вести серьезных дел. Хосок и сам понимает, что оплошал. Потому решительно обхватывает омегу ногами, сцепляя лодыжки на спине, а руками обнимает за плечи и притягивает к себе, чувственно шепча на ухо: — Знаешь, говорят «банька — не нянька, а хоть кого ублажит». Но я уверен, Мин Юнги, что ты ублажишь меня гораздо лучше. У Юнги мелко подергивают плечи, что ясно говорит о еле скрываемом хохоте. И все же его глаза знакомо темнеют, проблескивают новой волной желания, смешанной с нескрываемой нежностью. — Бля, у тебя лучше получается, — усмехается. — Надо будет не забыть указать навык банных подкатов в своем резюме. Губы снова находят друг друга. Касаются на этот раз расслабленно, лениво, но все также глубоко. Хосок мягко проскальзывает языком в горячий рот, ласкает небо, касается зубов, а после уже своими прихватывает нижнюю губу, чуть прикусывая, чтобы тут же бережно облизнуть. Бедра сами собой приподнимаются, чтобы ненавязчиво потереться. Член все больше наливается кровью, становится чувствительнее, отчего толчки хаотично ускоряются. Юнги трется в ответ, так же неистово и жадно, мыча во влажные губы, то мелко целуя их, то целиком накрывая. Рука уверенно скользит по пояснице и проникает под нижнее белье. Мысленно Мин напоминает себе сказать Хосоку, насколько у него охуенная задница: упругая, гладкая, идеально круглая, не вмещающаяся целиком ему в ладонь. Юнги обожает омег с пышными бедрами, и, видимо, на нем слишком сильно сказывается отсутствие таковых в его постели последние три года, потому что он не может отказать себе в том, чтобы крепко сжать правую ягодицу и с наслаждением оттянуть в сторону. Хосок выгибается от неожиданности, а после стонет смущенно тихо, когда один палец на одну фалангу проникает внутрь. Боли совсем нет, есть возбуждение, которое все мысли выбивает из головы. Он не понимает, чего хочет: то насадиться сильнее, когда палец выскальзывает и лишь кружит по колечку мышц, собирая смазку, то уйти от прикосновений, когда повторно чувствует заполненность. Он решает в сотый раз поцеловать. Слепо находит губы (уже давно зажмурился), просто мажет по ним, не особо концентрируясь на действиях — и вскрикивает почти, когда Юнги надавливает на простату. На секунду всего, дальше палец снова исчезает, но этого достаточно, чтобы Чон не мог продышаться, жадно захватывая ртом кислород. — Тш-тш, — раскаленное придыхание на ухо. Мин ведет носом по мочке, трется почти, порой щекотливо лаская губами, пока рука внизу продолжает изводить нетерпеливо ерзающего омегу. Он не хочет добавлять второй палец, слишком нравится дразнить, доводить всего одной-двумя фалангами, раззадоривая и Чона, и себя самого. Юнги за последние две недели часто представлял, каким может быть Хосок в моменты возбуждения. Настоящего осознанного наслаждения, не пьяным в окружении других пьяных перевозбужденных тел, а как сейчас — в тихой уединенной обстановке, когда комната наполнена теплым приглушенным светом лампы и разноцветными стекольными зайчиками, а между вами больше нет недомолвок и преград. Он будет громким или тихим? Царапающимся или ласковым? Скромным или развратным? Совершенным. Он совершенный. У Хосока игривость переходит в податливость, развязность мешается со смущением. Стройное гибкое тело то вытягивается в струну, то становится мягким, как масло. И запах. Юнги не так часто удается расслышать естественный аромат омеги, надо очень близко подойти и буквально прижаться носом к шее, чтобы его почувствовать. Сейчас достаточно просто вдохнуть кислород. В сложном запахе брусники усилились все ненавязчивые оттенки: кислинка, свежесть, терпкость и так любимая Юнги слабая горечь, которая будоражит. В смешении с собственным чабрецом феромоны, наполнившие комнату, наверняка напоминают натуральный с любовью заваренный чай. Очень горячий чай. Хосок до ломоты выгибается и целиком насаживается на палец, что Юнги совершенно не успевает проконтролировать. Он собирается вытащить (не хватало, чтобы Чон кончил от тупого фингеринга и обломал планы на самое главное), но тот звонкий стон, который вырывается из омеги, парализует все тело. Внутри тесно, жарко и влажно. Терпкая брусника забивается в легкие, от приторной сладости и бодрящей горечи перед глазами становится мутно. Юнги целует крепко, жестко проталкивая язык в горячий рот, и все же двигает пальцем, поддавшись на просящие вздохи. Простата находится мгновенно, кончик пальца надавливает, кружит вокруг, затем снова надавливает. Хосок двигает бедрами все несдержаннее, оставляя влажное дыхание и приглушенные стоны на чужих искусанных губах. В последний раз вогнав палец внутрь, Юнги усилием воли отстраняется и садится на сложенные под собой ноги. У Чона глаза черные и мутные, ресницы слиплись от выступивших слез, щеки и губы горят огненно-красным. Хосок похож на фею вопреки своему порнографичному виду. По загорелому телу бегают пестрые отсветы стекол: зеленый, фиолетовый, оранжевый, золотой. Они тоже будто играются, щекочут кожу, касаясь лица, бедер, талии, изогнутых рук и ног. Есть нечто магическое в этих красках, в том, как они смотрятся именно на этом голом теле. Подчеркивают красоту, отводят всю пошлость в сторону, заменяя ее хрупкой священностью. — У нас антракт? — тяжело дыша, с претензией спрашивает Чон. Юнги усмехается, переводя взгляд с тазовых косточек на поплывшие недовольные глаза. — У нас окончание прелюдии. И прежде, чем Хосок успевает по новой начать возражать и смущаться, Юнги решительно хватает омегу за бедро и заставляет перевернуться на живот. Пропитавшиеся смазкой трусы летят куда-то в сторону стула в надежде, что именно туда и попадут. Для Хосока все происходит слишком быстро: вместо того, чтобы дать морально подготовиться, отводят в сторону левую ногу, сгибая ее в колене на 90 градусов. Ягодицы из-за позы сами собой разводятся в сторону, капелька смазки стекает вниз по промежности, щекоча яйца. Все слишком быстро и стыдно! — Блять, твоего пальца было достаточно, — глухо стонет, пряча смущенное лицо в подушку. Он даже представлять не хочет, насколько откровенная картина предстает перед Юнги. — Не переживай, ты с ним еще встретишься, — прилетает насмешливое. И Чон нашелся бы чем ответить, но жаркое дыхание около заднего прохода током прошибает все тело. Пульс бешено стучит в глотке, слюна настолько же вязкая, как и естественная смазка, вытекающая из сфинктера. Хосок не уверен, тек ли он когда-либо хоть с кем-нибудь так же сильно, как сейчас. Даже не так, Хосок точно знает, что еще никогда так сильно не возбуждался. И наверное, только эта мысль удерживает его от того, чтобы не свести колени обратно и не закончить происходящее банальной дрочкой. Юнги открывает в нем нечто новое. То, что он всегда стеснялся показать даже самому себе. — Не зажимайся, — мягко просят после нежного поцелуя в ямочку на пояснице. Хосок бухтит что-то неразборчивое, топя все слова в промокшей от слюны наволочке. Юнги коротко смеется сзади, гладит ладонями бедра, без всяких пошлых намерений, просто ласка в попытке немного успокоить. Он снова целует ямочку, теперь вторую, затем копчик, левая ягодица, правая, снова левая. Хосок понимает, что у этих нежнейших прикосновений губ есть конкретная траектория — поцелуи неминуемо становятся все ближе к центру. Тем не менее они предсказуемы, Юнги без слов подготавливает к своему следующему действию, не берет весь контроль на себя. Тактика работает — Хосок действительно потихоньку расслабляется и даже левую ногу отводит чуть выше, предоставляя больше обзора, хотя пальцы продолжают беспомощно стискивать края подушки. Очередной трепетный поцелуй, на этот раз у самой границы расселины. Юнги сильнее отводит левую ягодицу, и Хосок подбирается весь, не дышит совсем, понимая, что именно сейчас произойдет. И он не угадывает, именно в этот, самый решающий, блять, момент Мин Юнги решает пойти не по плану и касается языком яичка. Всасывает его на секунду, заставляя Чона поперхнуться собственным стоном, а после крепко вжимается языком в мошонку и стремительно ведет его вверх, чтобы под конец целиком вставить в блестящий от смазки анус. Сука. — Сука, — Хосок не стонет. Он воет, пытается машинально отползти вверх, подальше от незнакомых, но парализующе приятных ощущений, но руки Юнги все еще лежат на его бедрах. Пальцы впиваются в кожу, держат твердо, не позволяя ни на сантиметр дернуться, а язык уверенно двигается, по спирали кружит, то выходя к краю сфинктера, лаская покрасневшую кожу, то заново вбиваясь внутрь. Хосок больше не пытается куда-либо двинуться — физически не способен. Он даже самого себя не осознает, уподобляется хнычущему атрофированному существу, которое не в состоянии контролировать растекшееся от удовольствия тело. Его хватает лишь на то, чтобы спрятать лицо в изгибе локтя и глушить в нем свой чрезмерно смущающий скулеж. А он именно что скулит, порой хрипит, как сейчас, например, когда Юнги на несколько секунд прерывается и прикусывает правую ягодицу до легкой боли, но тут же накрывает ртом, туго засасывая и отстраняясь со звонким звуком. Хосок считал засосы пошлым ребяческим жестом, который не уместен для взрослых отношений. Он забирает свои слова назад: Чон готов завтра же набить себе татуировку в форме засоса, который Юнги прямо сейчас оставил на его заднице. Язык снова прикасается к текущему входу. Мин ощутимо его напрягает, уплотняя, отчего резкие четкие толчки кажутся еще жестче. В этом больше нет ласки, язык вбивается внутрь сильными грубоватыми фрикциями, как если бы был полноценным членом. Хосок впервые начинает хоть как-то двигать своим телом, кроме как дрожать им, — насаживается, осторожно и мягко крутит бедрами, выгибая спину. Ему кажется, что это пик физической стимуляции, которую он способен выдержать, омега буквально на подходе к оргазму. Пока Юнги не подключает палец, о котором ведь даже заранее предупреждал. Вкручивает его сразу на все фаланги внутрь, не забывая работать языком, и меньше чем через секунду находит бугорок нервов. Хосок задыхается, всем телом выгибаясь, как агонизирующая подстреленная змея. — Юнги, Юнги, Юнги… — единственное, что способен из себя выстанывать. Все звуки в нем вылетают исключительно сложением четырех букв одного конкретного имени. И вот теперь это слишком. Организм пробивает планку восприятия удовольствия: мягкий мокрый язык, самым кончиком ласкающий вход, твердый крепкий палец, давящий на простату, горячее дыхание, щекочущее мошонку и поджавшиеся яйца. Всего слишком, бедра сами собой яростно подмахивают, все мышцы сводит судорогой. Хосок только задумывается, чтобы прикоснуться к члену, как все тело напрягается в литый комок нервов. Оргазм накрывает настолько внезапно и сильно, что Чон даже не успевает вдохнуть — так и замирает с распахнутым ртом без единой мысли и эмоции. Лишь с ощущением языка, который продолжает, уже нежнее и осторожнее, извиваться внутри. Первоначальная немота переходит в рваное хныканье. Юнги все еще стимулирует простату и ласкает края сфинктера, продлевая оргазм, на который не хватает сил и дыхания. Хосок еле как из себя плачуще выдавливает: — Все… пожа-, хватит, все. Поцелуй в поясницу. Выше по спине, еще выше, долгое касание губ к сжатому плечу. Юнги ложится рядом, осторожно убирает с румяного лица омеги слипшиеся от пота пряди и приобнимает, ненавязчиво ведя большим пальцем по линии рук. Хосока не до конца отпустило, все еще потряхивает, но по крайней мере спустя минуту он способен разлепить глаза и взглянуть сквозь пелену выступивших слез в лицо человека, который довел его до предсмертного состояния. Улыбается, черт. Так самодовольно и гордо, будто Олимпийскую медаль получил. — Ну как? — спрашивает так, будто сам не знает. Усмешка выходит слабой и почти вымученной: — Если ты спросишь сейчас, сколько мне лет, я вряд ли отвечу, — Чон еле языком ворочает, но похвалить своего парня за столь выдающиеся способности считает необходимым. Юнги во все 32 теперь улыбается, до оголения верхней десны, что делает его непозволительно милым, учитывая, чем он прямо сейчас занимался. Подтянувшись еще ближе, Мин радостно целует Хосока в нос, затем в щеки, подбородок, все лицо покрывает этими трогательными звонкими чмоками, заставляя второго омегу разнеженно хихикнуть. — Нет, правда, ты можешь докторскую защитить на тему римминга. Юнги коротко смеется и укладывается обратно на подушку, вплетая пальцы в растрепанные волосы Чона. — На самом деле я однажды оставил на одном форуме очень подробный комментарий, как правильно вылизывать. До сих пор приходят в личку сообщения с благодарностями. Хосок уважительно мычит, мысленно борясь с желанием прямо сейчас найти этот комментарий-инструкцию и написать под ним «Это мой парень, сучки! И именно меня этот гуру римминга вылизывает ночами. Разрешаю завидовать». И Чон достаточно не в себе в данный момент, чтобы даже спросить название форума (он тот самый человек, который болтает после секса трижды дольше, чем сам секс длился), как замечает за Юнги подозрительное ерзанье. Омега все еще мягко массажирует ему голову, улыбается нежно, бегая взглядом от одной точки лица до другой, но еле заметно трется о постель — Хосок только сейчас понимает, что Мин до сих пор не кончил. — Ты… — Все нормально, — тут же понимает Юнги, неровно выдыхая. — Если ты хочешь поучаствовать, то можешь просто отдрочить. Меня ненадолго хватит. — Ну, нет! Хосок не подскакивает. Он, чертыхаясь, приподнимается на локтях, с невиданным усилием собирает свое вялое тело в кучу и лишь спустя несколько попыток садится на ватные, немного онемевшие ноги. — Если мы сегодня хвастаемся оральными навыками, то мы до самого конца хвастаемся оральными навыками! Чон искренне не понимает, откуда в нем появляется столько энергии — еще минуту назад он не мог пошевелиться. Но в нем слишком много мотивации, хочется отплатить, хочется показать, насколько хорошим и умелым любовником тоже может быть. Хосок уверенно переворачивает Юнги с бока на спину, решительно стягивает с него широкие спортивные шорты сразу вместе с нижним бельем (только до колен, чтобы не тратить время) и без промедления берет в рот красноватый возбужденный член, разом на всю длину. Размер у Мина ожидаемо небольшой. Хосоку, который до сих пор не до конца отошел от послеоргазменной неги, даже не нужно тратить время, чтобы привыкнуть к ширине и длине. Сразу же опускается носом до бритого лобка и расслабляет горло, пропуская внутрь текущую предэякулятом головку. Юнги рвано выдыхает, стонет как-то неожиданно тихо и скромно, чувствуя вокруг своего чрезмерно возбужденного члена шероховатость языка и втянутых щек. Хосок — большой любитель делать минеты. Есть нечто прекрасное в ощущении власти над человеком, просто лаская всего одну часть его тела. Ему нравилось отсасывать Джонгю, потому что это были единственные моменты в их отношениях, когда омега чувствовал контроль над ситуацией. И Чон уже сейчас знает, что минеты для Мин Юнги станут его любимым занятием — просто от того, какие потрясающие звуки издает омега сверху, как беспомощно дрожит его тело, как непривычно звонко всхлипывает своим низким голосом, хотя Хосок всего лишь обхватывает губами головку и играется языком с уретрой. Он всего лишь слепо находит руку Юнги и кладет ее себе на затылок, намекая взять тот темп, которой нужен. Хосок готов предоставить свое горло в вечное пользование этого омеги, только бы он всегда стонал под ним так же ярко и искренне, как сейчас. Юнги понимает, мягко направляет чужую голову ниже, движет бедрами медленно и аккуратно — блять, слишком медленно и аккуратно. К черту бережность! Чон решительно выпускает член, сурово хмурясь. — Либо ты трахаешь меня в рот, либо я встаю и ухожу. Юнги не сразу удается сфокусировать взгляд. Его выцветшая желтая футболка приподнялась, демонстрируя быстро вздымающийся живот. Пучок уже давно растрепался, выбившиеся пряди в полном хаосе разметались по подушке, парочка волос даже залезла в рот, но Мин явно не замечает этого. Он настолько уязвленно потерянный в своем возбуждении, что Хосок готов повторно кончить только от одного вида. Но он лишь продолжает выжидательно смотреть, игриво касаясь губами самого кончика твердого органа. Юнги дергано кивает, облизывает нервно свои красные губы и, зажмурившись, стягивает каштановые пряди в кулаке, уверенно давя на затылок. Хосок глубоко вдыхает и послушно раскрывает рот, с наслаждением чувствуя вздувшиеся вены на языке. Теперь Мин не нежничает (как и просили), он слишком долго терпел, даже не прикасался к себе, потому толкается отчаянно быстро, хаотично немного в стремлении довести себя до разрядки как можно скорее. Возможно, это стоны, которые с каждой секундой становятся громче и пронзительнее. Возможно, новый опыт, который Хосок сегодня для себя открыл, но он ни на долю секунды не сомневается, когда опускает пальцы с яиц и ведет их ниже, ко влажному входу. Вставляет всего один и находит простату удивительно для себя быстро (личный опыт и правда спасает), давит осторожно, на пробу. — Блять, да, — Юнги всхлипывает. А Хосок удовлетворенно мычит, пуская вибрацию по таранящему собственное горло члену, пока пальцем продолжает кружить по бугорку, выбивая из своего парня все новые всхлипы. Бедра дрожат, Мин то ускоряет фрикции, то выходит изо рта, глубоко насаживаясь на палец. Мечется головой по подушке, стягивая чужие волосы до боли сильно. Хосок понимает, что близко, потому крепче обхватывает губами ствол, и усиленно быстро двигает головой, подстраивая под бешенный темп толчков по простате. Горячая сперма выплескивается на язык — ее не так много, как у альф, что позволяет Чону без затруднений и брезгливости сглотнуть. Юнги чередует глотки воздуха с тихими вымученными стонами. Лицо спрятано в дрожащей ладони, из-под нее только алые искусанные губы видны. Хосок закончил школу с золотой медалью, но это достижение не идет ни в какое сравнение с той гордостью, которую он чувствует сейчас, видя Юнги настолько безбожно открытым, уязвленным и прекрасным. Чон быстро лезет вверх, целиком укладываясь на тяжело дышащее тело, и смачно целует омегу в щеку, счастливо улыбаясь. Юнги хмыкает, приобнимая одной рукой за талию. Ему нечеловечески хорошо от недавнего оргазма, он счастлив чувствовать нагого Хосока, понимать, насколько тот сам счастлив и переполнен эмоциями. Ему хочется плакать от той теплоты и нежности, которые затапливают сердце. Мин лениво отводит ладонь со своего лица и коротко целует кончик чужих губ. Хосок в ответ трется носом, жмурясь сладко и солнечно. — Так а зачем нужны альфы? — А я тебе про что.

***

Жизнь Мин Юнги никогда не была сбалансирована. Ни разу не было момента, чтобы белые и черные полосы смешались как в том пироге-зебре, и на каждую проблемку нашлась своя маленькая радость. Нет, либо он живет в периоде затишья, где у него иммунитет на любую бытовую неурядицу, а удача сладостно вылизывает ему жопу, либо его ебут со всех сторон, когда за день можно успеть и завтрак себе пересолить, и с родителями посраться, и остановку свою проспать, и под машину попасть. Вот недавнее лето. Один из лучших периодов в его жизни. Юнги отлично закрыл сессию, смог попасть на работу в лагерь (хотя он до последнего не был уверен, что поедет), познакомился с прекрасной компанией людей, с которыми по итогу набил групповую татуировку, влюбился, в него влюбились в ответ, начали встречаться… Тут и началась эпоха смуты и нескончаемой апатии. Вернее, только первое время — затем Хосок с его ямочками на щеках, его тонкие щиколотки и заразительный смех, которые уж слишком быстро выбили из головы лицо малолетнего бывшего, их десятки страстных поцелуев под туманом алкоголя, трогательное признание под гигантским университетским кленом, их первое утро вместе, их первый секс. Как бы Юнги ни был счастлив, жизнь слишком стремительно для него закрутилась. Каждый день он просыпается с мыслью «сегодня же все останется как прежде или…». Или Тэхен, с которым он больше не общается. В общем-то, не очень и хочется, но статус их отношений менялся так быстро, что Мин банально не успевал ни к одному привыкнуть, отчего вся нервная система пребывала в нескончаемой тряске. Или Сокджин с Чонгуком, которые начнут все больше отдаляться от всей компании. Не из-за какой-то ссоры, просто их скромная музыкальная карьера действительно пошла вверх, медленно так, осторожно, но количество подписчиков в их соцсетях растет, прослушиваний на каждом треке увеличивается, парней зовут на новые фестивали и разогрев перед концертами. Удивительно, но отчасти на всплеск интереса к Jinguk Bells повлиял Тэхен. Он с Чонгуком неожиданно сблизился, они оба что-то нашли друг в друге, хотя изначально между ними невозможно было отыскать ни одну точку соприкосновения. Так вот после рок-фестиваля что Сокджину, что Чонгуку стали писать первые фанаты. Сообщения не исчислялись сотнями или тысячами — десятками, но на каждое хотелось ответить, чтобы ближе узнать свою аудиторию и целиком прочувствовать зарождающуюся популярность. К сожалению, далеко не всегда подписчики начинали диалог, чтобы похвалить музыку и выразить благодарность творчеству. Большинство писало, просто чтобы познакомиться. Некоторые омеги без всякого стыда кидали нюдсы, спрашивали, есть ли парень, не хочет ли юный рок-музыкант встретиться лично. Короче, купились на красивое личико и крутое хобби, не посчитав нужным хотя бы послушать парочку песен. Сокджин отнесся к подобному поведению довольно ровно, даже встречаться с одним омегой начал (хотя, по его словам, между ними нет ничего серьезного, просто секс). А вот Чонгук загрузился — по-настоящему, до хандры и творческого кризиса. Он брезгливо морщился каждый раз, когда читал в свой адрес пошлый комментарий, пугливо замирал даже на простое «ты красивый» или «ты горячий», после десятка невольно увиденных интимок его стало тошнить от вида голых тел. Чон не мог выдержать такого количества омег, которые видели в нем исключительно сексуальный объект. Он стал бояться каждого присланного сообщения, каждого своего подписчика, ненавидеть их всех, больше всего ненависти испытывая, конечно же, к самому себе. Чонгук прекрасно понимал, что чем выше популярность, тем многократнее умножается число неадекватных фанатов. Тем больше ему придется притворяться, строить из себя типичного альфу-трахера с зашкаливающим тестостероном, которым он, может быть, даже хотел бы быть, но он им не является. Чонгук испугался, что не справится, и на полном серьезе стал задумываться оставить Сокджина и их группу. Тогда Тэхен предложил простую и гениальную идею: «Почему бы тебе просто не написать у себя в профиле, кто ты есть? Вы только начинаете свою карьеру, поэтому эта новость не сильно по вам ударит. Зато вы сразу оставите позади себя всех спермотоксикозных шлюх, которые видят в тебе член, на котором можно попрыгать, а не музыканта, чью музыку стоило бы послушать». Сокджин Тэхена поддержал: комфорт и душевное состояние друга детства для него гораздо важнее популярности. Так что Чонгук, который по началу яростно отклонил предложение младшего Кима, решил попробовать и добавил к своему описанию в инста-профиле «asexual». Да, взрыва и скандала это не вызвало, вообще будто бы ничего не изменилось, пока Чонгуку не написал репортер из одного довольно популярного журнала с желанием провести интервью. Разговор вертелся исключительно вокруг его идентификации: как себя принял, как чувствует, что думает о восприятии асексуальности обществом. Вряд ли бы к Чону возник интерес, назови он себя геем или би. Малопопулярным рокером негетеросексуальной ориентации сейчас мало кого удивишь, а вот красивый, высокий, широкоплечий альфа-асексуал, который объективно сексуальный, было чем-то новеньким. Интервью набрало массу репостов и обсуждений. Кто-то писал «хайпятся», но по большей части Чонгука поддержали. Незначительная потеря подписчиков после каминг-аута с головой восполнилась приливом новой аудитории. Чону стали писать другие асексуалы с коротким и искренним «спасибо», ряды фанатов пополнились представителями ЛГБТ+, которые начали не просто поднимать песни Jinguk Bells в чартах, а еще и старательно защищать дуэт от нападок в соцсетях. Прозорливость Тэхена неожиданно подарила группе второе дыхание, а самого Чонгука поставила на ноги. Справедливости ради, общение с Чоном и на самом Тэхене положительно сказалось. Он действительно вырос (насколько смог понять Юнги из редких сообщений от Сокджина), насел на учебу, нашел себе подработку, задумывается со следующего года начать ходить к психологу, отношений пока не ищет. Особенно сильно повергла всех в шок информация, что Чонгук заставил Тэхена провериться на ЗППП. Юнги с Хосоком знатно на очко, конечно, тогда присели — им и в голову не приходило, что еще и по этой части в их тупой любовной истории могут быть проблемы. Юнги просто регулярно проверялся, Хосок, как сдал анализы после расставания с Джонгю, так больше о венеричках и не думал. Почему-то, казалось естественным считать, что Ким такой же осознанный и ответственный, как и они оба. Очень зря, потому что Тэхен вообще ни разу об этом не задумывался несмотря на свою разгульную половую жизнь в школе. Юнги с Хосоком нервно хихикали и шутили тупые шутки все два дня, пока готовились анализы. Они реально до колик в животе смеялись, представляя, что помимо члена Тэхена их теперь также связывают занесенные хламидии. А, может, и вообще ВИЧ, почему бы и нет. К счастью, все обошлось. Тэхену и двум омегам непередаваемо сильно повезло, Киму и вовсе поход к врачу будто бы открыл третий глаз — мальчик в полной мере осознал, что секс имеет последствия. Из других потрясений — Намджуну предложили перспективную должность в Китае на условиях полного переезда. Альфа не посмел отказаться, подобные предложения могут выпадать всего один раз в жизни. Чимин же, долго размышляя и взвешивая все «за» и «против», решил поехать с ним. Естественно, эта ситуация сильно повлияла на Хосока, который как минимум в скором времени лишится лучшего друга поблизости, как максимум — не способен тянуть аренду квартиры в одиночестве. Переезд запланирован на вторую половину января, сейчас конец декабря, а значит, есть еще месяц, чтобы подыскать нового соседа. Но Чон не видел никого, кто мог бы заменить Чимина. Знакомые из университета? Он не общается ни с одним сокурсником-омегой достаточно близко. Просто опубликовать объявление и пригласить к себе жить первого откликнувшегося? Страшно, а еще грустно и тревожно. Совсем не то. Потому одним вечером Хосок, запинаясь от мандража и неуверенности, предложил Юнги съехаться. Мина тоже тогда страх хватил. Они встречаются всего два месяца (на момент переезда будет три). Не слишком ли это быстро? Быстро, очень, слишком много «но». Вдруг в быту не сойдутся, вдруг не договорятся, кто на какой стороне будет спать, вдруг начнут ссориться по мелочам, вдруг друг от друга устанут. Юнги вообще к своим 22 годам еще ни с кем не жил, кроме родителей. Он не особо умеет готовить, в комнате убирается, только когда папа по башке дает, со стиральной машинкой на «вы». Он типичный домашний мальчик, который привык к уюту и родительской заботе. Но у Хосока нет других вариантов (по-честному, Мину тоже не хочется, чтобы с его парнем жил незнакомый человек, который не заслужил доверия), а еще пора бы взрослеть уже, да и в целом, вопреки всем страхам, Юнги полностью уверен в отношениях со своим омегой. Он никогда не любил с таким умиротворением и твердостью, с полным пониманием своего партнера и собственных чувств. С Кихеном был фактически еще ребенком, который просто захотел поиграть во взрослых. С Тэмином — импульсивным подростком, чрезмерно погрязшим в эмоциях, прощающий все и вся, уверенный, что любовь — это самое главное. Тэхен сам еще в некоторой степени ребенок, который не разобрался в себе и не способен отвечать за собственные поступки, а Юнги по неясной для себя причине решил, что и с этим справится. Хосок другой. Очень светлый, наивный где-то, очень добрый, но при этом ответственно подходящий к своей и чужой жизни. Он умеет помогать и просить помощи, прощать и просить прощения, смеяться открыто и заставлять смеяться других. Хосок любит предельно комфортно, но не до боли, не до потери себя, потому что это и не нужно. Он любит на равных, Юнги не может желать большего. соки-соки~ юнни… соки-соки~ тут такое дело…

Вы: блять

Юнги уже не нравятся эти многоточия. Все последние два месяца — ебучее минное поле, каждый день появляется какое-нибудь «такое дело». То Чонгук с каминг-аутом, то Сокджин со своим почти залетевшим омегой, то Тэхен со своим ЗППП, Чимин с Намджуном с этим дурацким переездом. А теперь еще что-то! Сейчас канун Рождества, они решили собраться всей татуированной компанией в последний раз в этом году, потому что понимают — дальше жизнь для каждого круто повернется. Юнги с Хосоком даже разрешили позвать Тэхена (при условии, что альфа не будет лезть и вообще хоть как-то в их сторону возникать). В общем, запланировали прекрасный светлый праздник с вкусной едой, шампанским, красивыми нарядами и атмосферным снегопадом за окном. Как тут, блять, какое-то дело! соки-соки~ ничего страшного!!! соки-соки~ правда соки-соки~ просто небольшая услуга Хосок рассказывает и… Юнги не уверен, что это хорошая идея. Всю дорогу до дома Кимов, откуда он должен забрать Хосока с репетиторства, омега безостановочно грызет ногти, то потеет, то мерзнет, около подъезда вообще практически поясницу ломает, не заметив гололед. Очень. Плохая. Идея. Именно это он и говорит Хосоку, который ненадолго вышел из квартиры, чтобы обсудить план действий. — Да почему плохая? — ласково берет омегу за руку Чон. — Мы просто расскажем господину Киму о наших отношениях. Он посмотрит, как это может быть, что такие отношения работают и повсеместно встречаются. А потом Юри-я признается своему папе в ориентации. Нам же совсем не сложно. Юнги беспомощно хнычет — совсем не может сопротивляться настолько просящему взгляду Хосока, который к тому же губы слегка надувает и за пальцы нежно держит. Еще и выглядит он сегодня превосходно. Оделся во все белое: воздушные брюки на высокой талии и широкая блуза, расстегнутая на пару пуговиц. Белый цвет красиво подчеркивает золотистую кожу, из-под одежды показываются острые ключицы и изящные запястья. Волосы с левой стороны заколоты серебристыми невидимками. Правда прекрасный. Юнги тоже, конечно, постарался хорошо выглядеть. Надел любимые черные джинсы, в которые заправил темно-бордовую рубашку, даже волосы распустил, потому что Хосоку так очень нравится. Однако прямо сейчас вся эта красота прячется под безразмерным черным пуховиком и гигантской зеленой шапкой. Уверенности такой пингвиний лук перед столь волшебным Чоном совсем не прибавляет. — Ты ведь понимаешь, что господин Ким, вне зависимости от того, насколько он толерантный, все равно отнесется к нам плохо? Я бывший его сына. Ты бывший друг его сына. Теперь мы встречаемся. Да он нас взашей прогонит, так еще и Юри потом влетит. — Не прогонит, — уверенно качает головой Хосок. — Он хорошо к нам относится, иначе бы не позволил мне раз в неделю, пока Тэхена нет, заниматься с Юри у них дома. О тебе он тоже постоянно спрашивает, ему действительно интересно, как у нас дела. Он адекватный омега, и, более того, знает, что вы расстались из-за Тэхена. Вздох выходит уже на грани принятия. Вроде нет ничего сложного: просто рассказать о своих отношениях с другим омегой в фактически незнакомом доме. Господин Ким им ведь не родня, почти посторонний человек, сморщится неприязненно — ну, и черт с ним. Но Юнги до сих пор не понимает смысла всей этой затеи: если папа Юри изначально не одобряет гомосексуальные отношения, никакой пример перед глазами не поможет ему легче отнестись к признанию младшего сына. Да и в целом… — Я даже своим родителям еще не признался, — бормочет Юнги, опустив глаза. — Можно считать это как подготовку, — подойдя впритык и положив ладонь на чужую щеку, подбадривает Чон. — Сейчас-то в любом случае легче будет. Может быть. Юнги не знает, он еще никому не признавался в своей ориентации, не считая самых близких друзей. Они оба с Хосоком решили открыться перед родителями под конец следующего семестра, весной. К тому времени уже обживутся, посмотрят, получается ли у них сожительствовать, и, если все будет хорошо, раскроются перед папой с отцом. В этом и состоял изначальный план Юнги, разработанный еще в старшей школе: заговорить о своей ориентации и отношениях уже после того, как съедет из дома. На случай, если информация будет воспринята в штыки. Он ведь и Юри советовал то же самое, маленький омега почему-то его не послушал — то ли мужества в нем больше, то ли наивной глупости. — Юнни, — чужие пальцы сползают со щеки на подбородок, ненавязчиво приподнимая, — если ты не хочешь, мы не будем. Все в порядке. Если тебе настолько тяжело на подобное решиться, я прямо сейчас возьму куртку, и мы уйдем. С другой стороны, а какого черта он так сильно парится? Серьезный и откровенный разговор с родителями — лишь через полгода, а прямо сейчас перед ним теплые глаза, в которых столько лучистой любви и поддержки, что Юнги хоть в данную секунду готов взять телефон, набрать папу и прокричать ему: «Пап, знаешь, я полюбил одного человека. У него глаза светло-карие, ямочки на щеках, пальцы тонкие и вечно холодные, запах кисло-сладкий, смех удивительно звонкий, сердце совершенно необъятное и сам он весь такой совершенный, что вряд ли я когда-либо посмотрю на другого. Пап, знаешь, я полюбил одного омегу». А здесь всего лишь господин Ким. Посторонний человек, чужой дом — плевать, что им скажут. — Нет, все хорошо, — и Хосоку, и самому себе решительно кивает. Мин переплетает пальцы и коротко чмокает омегу в кончик губ, добавляя: — Будет для нас репетиция. В квартире пахнет мандаринами, жареной уткой и теплотой. По-настоящему семейно, хоть в сборе и не все: Тэхен еще днем ушел закупать продукты и прямо сейчас помогает Чимину украсить их с Хосоком квартиру, где все соберутся. Юри с папой празднуют вдвоем, но вряд ли их это сильно заботит — Рождество в Корее не сильно популярно и значимо. Юнги с первой же секунды понимает, что Хосок был прав: господин Ким не держит на них ни капли зла. Все так же заботится, с искренним интересом спрашивает о самочувствии и последних новостях, продолжает называть «мой хороший». Естественно, настаивает всем вместе поужинать и отступает лишь спустя минут пять, когда Юнги с Хосоком уже чуть ли ни богом клянутся, что точно не голодны. Вообще-то, голодны, но Тэхен купил два пакета закусок и три пакета алкоголя, а Чонгук с Сокджином заказали восемь (восемь!) больших пицц. Нужно неделю не питаться, чтобы суметь все это съесть. Сходятся на обычном чае — с мандаринами и сладостями, конечно же. По большей части господин Ким интересуется жизнью Юнги (с Хосоком он каждую неделю видится и последние новости о нем знает). Разговор не переходит личную грань, Мин делится тем, что все и так знают: родители живы-здоровы, кот пожирнел, он сам дорабатывает последний год в стеклодувной мастерской, а со следующего планирует искать что-то по профессии. Здесь-то Ёнхи, который последние 20 минут строго следил за своим языком, все же забалтывается: — Эх, Юнги-я, ты такой молодец! — отпив из кружки, подпирает голову рукой. — Мне так жаль, что вы с Тэхен-и расстались. Я всегда знал, что ему нужен кто-то взрослый, умный и целеустремленный, кто сможет повести его за собой. Ты был идеал- — Пап! Ёнхи ойкает как от толчка в ребра, так и от осознания, что прямо сейчас сказал. Два омеги напротив замирают, пряча глаза в пол. Неловко и неприятно, особенно Хосоку, который действительно верил, что господин Ким не позволит себе никаких обидных комментариев. Зря они это все затеяли. — Юнги, пожалуйста, прости меня, — тараторит господин Ким. — Я не надеюсь на то, что вы снова начнете встречаться, и даже не думал о том, чтобы сводить вас. Просто… как и любому родителю, мне хочется, чтобы рядом с моим сыном был человек, которому я могу доверять. Ты прекрасный омега, и очень мне понравился, но я полностью принимаю твою позицию расстаться с Тэхеном, пусть и не знаю, что именно произошло. Более того, я знаю, что ты на данный момент с кем-то встречаешься. Мне правда жаль, что я такое сболтнул. На самом деле становится еще более неловко. Это все чувствуют, Юри так и не прекратил прожигать своего папу разочарованным взглядом, Хосок все еще не поднял глаза, нервно ломая под столом пальцы. Юнги незаметно для всех накрывает их своей ладонью. — Все в порядке, господин Ким, — натягивает улыбку. — Не переживайте, я прекрасно понимаю ваше желание сделать сына счастливым. Ёнхи немного выдыхает, но румянец со щек не сходит, ясно сигнализируя о переживаемом чувстве стыда. — Я надеюсь, тебе хорошо в новых отношениях, — с неловкой, но искренней улыбкой говорит. — Этот парень делает тебя счастливым? Юнги с Хосоком переглядываются, Юри невольно задерживает дыхание, прикусывая нижнюю губу. Вот и наступил подходящий момент. Но стоит ли начинать после услышанного? Юнги крепче стискивает руку Чона и решительно кладет их сцепленные пальцы на стол. — Да, Хосок делает меня счастливым. Хосок резко поворачивает голову и глядит на своего парня с таким осязаемым удивлением и обожанием, что Юнги даже смотреть в его сторону не нужно — и без этого чувствует чужие искрящиеся эмоции. По другую сторону стола тоже эмоции: у господина Кима — шок с неверием, у Юри — мучительное ожидание. Глаз с родителя не сводит, следя за реакцией. — Оу, — в конце концов выдает старший омега. — Боже, я, — Ёнхи прячет запылавшее лицо в сложенных ладонях, — теперь мне еще хуже. Он резко поднимается, подходит к кухонной столешнице и наливает себе воды. Только осушив весь стакан до капли, возвращается на свое место, смущенно рассматривая пару омег. — Хоби, Юнги, простите меня за то, что я тут наговорил. Мне очень стыдно. Сказанул не подумав, и вот… В общем, правда, простите. Он даже кланяется в знак раскаянья, заставляя всех сидящих за столом удивленно разинуть рот. — Па, так ты, получается, нормально… — ошарашенно лепечет Юри. — Конечно, нормально! — обиженно вскрикивает Ёнхи. — За кого ты меня принимаешь?! Юнги с Хосоком умильно прыскают, когда видят, как засиял с этих новостей маленький Ким: у него и спина распрямилась, и глаза заблестели, и широченная улыбка на пол-лица растянулась. Наверняка ждет не дождется побежать рассказывать о сегодняшнем вечере своему омеге. — Вы давно встречаетесь? — осторожно спрашивает Ёнхи. — Два месяца. Мужчина замирает на пару секунд, видимо, просчитывая в голове время расставания Юнги с Тэхеном и начало его отношений с Хосоком, и по итогу облегченно выдыхает. — Ваши родители знают? Больная тема, но все же Мин коротко отвечает: — Нет. Господин Ким понимающе кивает. — Мое поколение преимущественно плохо к подобному относится, к сожалению. Не скажу, что я такой современный и просвещенный — мне просто всегда было все равно. Вообще не важно, кто там и что другим людям нравится, пока это не доходит до уголовщины, например педофилии. Знаете, у меня еще одноклассник был в старших классах. Обычный такой альфа, со средними успехами, средней внешностью. Не очень примечательный, но парень хороший, улыбчивый такой, компанейский. Мы с ним несколько раз учебные проекты вместе делали, и я, — Ёнхи хихикает, — даже симпатию к нему какое-то время испытывал, но быстро на другого переключился. Когда мы все выпустились, я узнал, что он поехал учиться в Штаты, вроде там так и остался. Затем, еще через пару лет, кто-то из моих бывших одноклассников кинул в общий чат его инстаграм. Оказалось, что он вышел замуж за другого альфу. Я ничего по этому поводу не почувствовал, ну, гей и гей, но меня удивило, как много моих знакомых узко мыслят. Стали писать, особенно альфы, «он всегда был странным», «я с ним дружил, а он мне присунуть хотел», «и хорошо, что свалил, в Америке все такие». Столько мерзости я никогда в жизни не читал. Правда, хорошо, что он уехал. В Корее ему бы гораздо тяжелее было. Несмотря на довольно грустную ноту, которой закончилось чаепитие, Юнги с Хосоком уходят от Кимов с легкостью на сердце. Приятно получить поддержку от человека старшего поколения, пусть тот и не родня. Господин Ким много им милостей наговорил: какие они оба прекрасные, что обязательно у них все будет хорошо и пусть приходят почаще. Юри, провожая, практически запрыгнул двум омегам на руки от счастья и благодарности. На ушко прошептал: «Пусть папа походит с этой информацией несколько дней, а потом уже и я раскроюсь». По дороге до дома Юнги с Хосоком злобно хихикали, представляя реакцию Тэхена на каминг-аут брата: «И ты, Брут?!». Ким оказался окружен гомосексуальными омегами — так карма и работает. Они оба были настолько возбуждены недавним разговором и так эмоционально делились впечатлениями, что вместо того, чтобы сесть на метро, решили пойти пешком. Прогулка заняла минут 30, волшебные полчаса зимнего вечера, который они провели наедине, пряча носы в шарфы и держась через варежки за руки. На подходе к дому они сели на лавочку в сквере. Прямо напротив окон нужной квартиры, которая горела разноцветными гирляндами. Ребята уже начали пить, Чимин уже проел Тэхену мозги правилами здоровых отношений (каждое начиная с «А вот Намджун»), Чонгук с Сокджином уже начали играть на гитаре, в голос распевая свой новый трек, и доигрались до прихода управляющего, который пригрозил «еще одна жалоба соседей, и вызываю полицию». Внутри что-то подсказывает, что сегодня будет хорошо — даже несмотря на присутствие Тэхена. Все понимают, что подобного вечера вместе может больше и не быть, поэтому стараются не поднимать прошлых обид. А даже если что-то и пойдет не по плану, у Юнги с Хосоком будет маленькая вещь, которая согреет и утешит. — Ты первый! — Нет, ты! — Ты на два месяца старше, значит, должен уступить. — Так я уступаю, давай показывай. — Нет, я про то, что ты должен… айщ! Упрямый взгляд на двоих. Упрямо-смущенный, если уточнять. Хоть Рождество в Корее не особо празднуется, хотелось подарить хоть что-то — их первые маленькие подарки друг другу. Каждый, конечно, отнесся к задаче с небывалой ответственностью, но на ключевом моменте дарения сели в лужу. Неловко, черт возьми. Разрешили проблему по-мужски — на цу-е-фа. — Раз, два, три. — Ай, черт! — Юнги понуро трет пальцами глаза. Так и знал, что надо было ножницы ставить. — Ладно, мне в любом случае когда-то придется это показать. Он чувствовал себя прекрасно, пока занимался подарком. Идея казалась превосходной, перед глазами как наяву мельтешила восторженная моська Хосока. Но сейчас Юнги не уверен, что попал в точку. Вдруг Чону не понравится реализация или он в принципе не хотел бы, чтобы его «проблему» затрагивали подобным образом. — В общем, вот, — достает из сумки небольшой сверток. — Извини, я не очень умею красиво упаковывать. — Все в порядке! Мне наоборот нравятся грубые материалы. Хосок осторожно принимает из чужих покрасневших на морозе рук крафтовый пакетик. Быстро снимает собственные варежки, лезет сначала носом внутрь, дразня себя маленькими спойлерами, но на темном дне вообще невозможно хоть что-либо разглядеть, поэтому омега решительно переворачивает пакет. На трясущуюся от холода и предвкушения ладошку падает небольшая разноцветная брошь. — Ты… ты это сам сделал? — ошарашенное. Юнги, который пока не очень понимает впечатления от подарка, судорожно кивает. Было бы странно дарить что-то из стекла и не сделать этого самому. — Вау, — глаза Хосока светятся ярче уличных фонарей. Три красные бруснички с парой зеленых лепестков смотрятся как настоящие. Невооруженным взглядом видно, насколько тяжелая работа была проделана. Юнги и впрямь мастер тонких маленьких изделий. Где-то в глубине себя Хосок жалеет, что второй омега в скором времени покинет стеклодувное ремесло. — Я просто, — Мину приходится прокашляться, чтобы продолжить, — я хотел, чтобы ты всегда помнил, насколько чудесный у тебя запах, и носил его с гордостью. Он восхитительный, Сок-а, самый душевный и приятный из всех, которые я когда-либо слышал. Хосок не согласен. Звание самого потрясающего аромата всегда будет занимать чабрец Юнги. Чон никогда не спал так хорошо, как рядом со своим омегой: и причина не только в том, что он буквально лежит рядом со своим комфортным заботливым бойфрендом, но и в его восхитительном целебном феромоне, который успокаивает лучше, чем любой антидепрессант. Однако это не отменяет того, насколько Хосок благодарен за свой подарок. За последние пару месяцев он стал проще относиться к своему кисло-сладкому запаху. Юнги регулярно принюхивается к нему, хвалит, как приятно он пахнет, с удовольствием носит одежду второго омеги, если остается на ночь, — больше того, просит ее, потому что очень приятно и вкусно. Теперь же Хосоку станет еще легче. Как Мин и сказал, он будет носить эту брошь с гордостью, это изящное украшение на своей груди, сделанное руками его парня, которое самим своим существованием плюет как на тех, кто хоть когда-либо плохо отзывался об аромате Хосока, так и на тех, кто просто не одобряет отношения двух омег. — Юнни, спасибо, — шмыгает носом растроганно. Он нежно прижимается губами к ледяной покрасневшей щеке. Поцелуй очень сухой, никаких влажных чмоков с остатками слюны на коже (а то Юнги совсем задубеет), но касание длится предельно долго, до тех пор, пока губы не немеют от напряжения. — Теперь я, да? — спрашивает, будто действительно есть другие варианты. Бережно спрятав брошь обратно в пакет, Хосок кладет подарок в рюкзак, из которого сразу достает уже свой рождественский подарок. Среднего размера коробка запакована в глянцевую красно-зеленую бумагу, поверх которой красуется очаровательный пушистый помпон. Юнги стонет так раздосадовано и жалко, что были бы в округе собаки, громогласно бы ему подвыли всей стаей. Он так и знал, что Хосок запарится над упаковкой, сделает ее настолько убийственно милой, что просто прикоснуться жалко будет. И ведь Мин целиком понимал, с кем встречается, можно было бы немного напрячься и придумать хоть что-то сравнительно красивое, а не класть свой подарок в бомжатский крафт. — Пожалуйста, скажи, что внутри ничего нет, и ты просто подарил мне этот помпон, который я буду носить вместо клоунского носа. — Не говори ерунды! — ругает Хосок, вкладывая коробку в руки. — Если тебе так хочется, куплю тебе клоунский нос, но для начала посмотри, что я тебе приготовил. Юнги вздыхает совсем немощно, когда аккуратно рвет цветную бумагу. Он уверен, что Чон сам занимался упаковкой, оттого портить лежащую на коленях красоту еще больнее. Обертка, после минуты яростных споров, все же летит в мусорную корзину неподалеку, а вот золотой помпон Юнги уверенно кладет в карман пуховика, планируя оставить на память. По коробке невозможно сказать ее содержание — полностью белая, без единого инициала или знака. Под нетерпеливые подпрыгивания Хосока Мин аккуратно открывает крышку и: — Ох. На дне лежит, свернувшись клубком, игрушечный белоснежный котенок. Глазки у него очаровательно прикрыты, шерстка совсем настоящая, пушистая и мягкая, и весь он мягкий и крошечный, размером с ладошку. — Я подумал, что ты слишком будешь скучать по своему Масяне, когда переедешь, — смущенно начинает объяснять Хосок, — а наш арендодатель не позволяет дома держать животных, поэтому пусть он пока будет заменять нам домашнего питомца. — Юнги уже открывает рот, чтобы выдать весь запас своего умиленного восхищения, как Хосок поспешно продолжает: — Это еще не все! Это не просто котенок, это интерактивный котенок. Погладь его по тельцу. Юнги ведет пальцем вдоль позвоночника. Сначала осторожно, боясь сломать, а затем уже практически всей пятерней, ощущая под кожей приятный перекат искусственного меха. Пара секунд — и котенок начинает громко мурлыкать, раскатисто и по-домашнему уютно, а после рука чувствует тепло, жар даже, как от батареи. Пальцы постепенно отмерзают. — Боже, Хоби, — растроганно шепчет Юнги и прижимает фигурку животного к замерзшей щеке. У него не только тело, вся душа согревается. Мин не может избавиться от мысли, что этот котенок — игрушечное воплощение его омеги. — И это еще не все! — с широченной улыбкой заявляет Чон. — Теперь погладь его по голове. Юнги, кажется, уже сейчас готов расплакаться: от умиления, от сладости, от любви. Но все же терпит, оставляя слезы на потом, и через силу отводит котенка от лица, послушно приглаживая его за ушками. — Знаешь, я никогда не любил блондинов. Но ты, Мин Юнги, в который раз стал исключением из всех моих убеждений. Я бы хотел утопиться в твоих волосах. Я бы хотел вечно держать в твоих волосах свои пальцы. Мурчащий белый котенок, говорящий голосом Хосока, до глушащей пустоты выбивает все мысли из головы. Есть только этот безлюдный темный парк, холодная лавочка, скрипящий снег под ногами и два теплых существа рядом — маленький котенок на ладони и пунцовый от смущения омега. — Помнишь, я говорил, что запишу тебе десятки комплиментов, чтобы ты только их вспоминал, когда будешь смотреть в зеркало? — опустив глаза, объясняет. — Я записал. Их 365, по одному на каждый день. Ты делаешь меня счастливым и уверенным в себе, Юнни. Мне очень важно делать то же самое в ответ. Ты заслуживаешь самых прекрасных слов в свой адрес. Поэтому, когда тебе станет грустно и одиноко, когда ты снова почувствуешь себя каким-то не таким, просто погладь котенка и, пожалуйста, поверь в то, что я тебе говорю. На глазах все же собираются слезы. Первую минуту Юнги не способен ни слов из себя выдавить, ни хоть какую-то реакцию показать — продолжает гладить мурлычущую шубку, которая продолжает говорить новые и новые комплименты: от уморительно-милого «Как будущий учитель корейского я твердо заявляю, что меня возмущает количество ошибок, которые люди ежедневно делают в слове «прекрасный». Когда уже все запомнят, что правильно будет «Мин Юнги»?» до трогательно-меланхоличного, где Хосок немного неровно поет: Yes, you and Me It’s enough to believe in love My dear, it’s all clear Чон не выдерживает и по итогу начинает вырывать подарок из рук, потому что слишком стыдится слышать со стороны собственный голос, говорящий настолько смущающие вещи и вообще: «Это на целый год. Не спойлери себе!». Юнги со смехом и слезами шутливо борется, защищая белого котенка от кражи, чтобы под конец оставить игрушку в ладонях обоих и ласково покрыть лицо краснющего Хосока крошечными поцелуями, шепча «спасибо». И Хосок, со стучащим сердцем чувствующий всю эту невозможную нежность в свою сторону, понимает, что был прав: смех Юнги и правда восхитительно сочетается со скрипящим снегом. А еще уже через несколько минут им надо будет идти домой, чтобы окончательно не продрогнуть, там они встретят Тэхена, который вопреки всем слезам, боли и неуверенности в себе привел Хосока к еще одной верной мысли: вспоминают о тех, кто знает себе цену, кто не позволяет воспользоваться своим состоянием, в кого влюблены до потери пульса. Вспоминают и думают о таких, как Мин Юнги. Юнги согласен: вспоминают и думают о таких, как Чон Хосок.