5-5-5

Хосок просыпается с удивительно светлой головой. С похмельем, конечно же, с легкими провалами в памяти (он совершенно не помнит, как оказался в своей постели), но не облеванный, не обосранный, не выебанный и с полным пониманием, что вчера произошло. Нет того шока, как было после ночи с Тэхеном. В большей степени из-за того, что в тот раз Чон был в абсолютное мясо и практически был не способен отвечать за свои действия и уж тем более помнить их результат. Утром той субботы Хосоку понадобилось минут пять, чтобы осознать, что жопа реально болит, он реально голый, а значит те порнографичные картинки, которые подкидывает мозг — не сон. На этот раз он точно знает, что вчерашнее ему не приснилось. Он осознанно и в полном желании поцеловался с Юнги. А затем еще раз, еще, еще и, возможно, еще один разок. После концерта они всей компанией пошли рейвом по барам, где праздновали успешное начало музыкальной карьеры Чонгука и Сокджина. Тэхен тоже был с ними. Как оказалось, Ким присутствовал на фестивале, но исключительно на выступлении Jinguk Bells. Где он болтался до этого — никто не знает. Затем пошел со всеми в бар, а как время перевалило за 11 вечера, ушел, сказав, что его ждут дома. Вот и все. К Юнги не лез, на разговор Хосока не просил, общался по большей части только с Сокджином. Возможно, что-то понял, а, может, слишком явно чувствовал игнор со стороны двух омег, которые целиком были увлечены друг другом. Сейчас, лежа в кровати с легкими вертолетами, Чон не может понять, как ему это удалось: болтать с Юнги, свободно касаться его, спокойно позволять касаться себя без единой мысли, что что-то идет не так. Тогда это было чем-то… правильным. Необходимым даже. В голове без конца крутились слова Чимина о том, что он «ждет». Как если бы их поцелуй на концерте был чем-то закономерным и логичным. Именно так вчера это все на самом деле ощущалось. Не было никакой неловкости — лишь еще больше тактильности и глупого хихиканья на ухо. В первом баре все внимание было уделено до усрачки счастливым Сокджину и Чонгуку. Без конца поднимали тосты в их честь, в красках описывали популярное богатое будущее, Сокджину пророчили в скором времени встретить длинноногого роскошного омегу, который будет способен прорваться сквозь его скромность и неуверенность, Чонгуку желали найти хорошего добропорядочного партнера с низким либидо. Юнги и Хосок просто сидели рядом на диванчике, и единственное, что себе позволяли, — положить ногу на чужое колено или голову — на плечо. Во втором питейном заведении, когда Тэхен уже ушел, а мысли перестали формулироваться в сложные предложения, они чмокнулись в туалете около рукомойников. Большее им не позволил незнакомый омега, вышедший из кабинки и прервавший поцелуй через секунду после его начала. А уже в третьей точке их разгульного праздника, в низкосортном клубе (все деньги просрали в предыдущих двух местах), Хосок потащил Юнги на танцпол, где схватил его за талию поразительно уверенно, а терся об него безбожно пошло. Чон помнит, как у него болела челюсть от тех жарких вязких поцелуев, помнит и руки на своей заднице, и как в какой-то момент в штанах стало влажно и тесно. Ему хотелось. Он бы действительно пошел и раздвинул ноги, если бы Мин увел его в укромное место. Но: — Мы не будем делать это по пьяни, — мягкий отрезвляющий шепот. Хосоку только за это стыдно: каким доступным и развязным (снова) стал под алкоголем; что у Юнги, не в пример ему, хватило разума и контроля не перейти границы. За все остальное стыда нет. Они будто бы встречались в тот вечер. Без слов включились в игру, где обоим было комфортно и хорошо, совершенно не думая о завтрашнем дне. Доливали друг другу, подавали салфетки, говорили без конца то о фильмах, то о школе, то о внутренних дилеммах — и целовались, касались, смотрели, стонали, вздыхали, снова целовались. Завтрашний день наступил. Хосок не знает, что ему делать. С непосильным трудом он дотягивается до телефона, который показывает 2 часа дня. Чон совсем не удивлен сообщению от Юнги, отправленному еще ранним утром — видимо, в тот момент они только разошлись по домам: «Пожалуйста, позвони мне, как проснешься» Хосок не собирается морозить или игнорить Юнги. Омега этого совершенно не заслуживает, да и сам Чон помнит то отвратительное подвешенное состояние, когда он полторы недели ходил молчком после ночи с Тэхеном и не мог понять, что вообще произошло, а главное — зачем. Ему нужно поговорить с Юнги. Другой вопрос: а что говорить-то? Хосок точно понимает, что не влюблен в Мина, в то же время и друга в том классическом понимании больше в нем не чувствует. Это какая-то новая роль, новый вид человеческих отношений, возникший исключительно из-за Мин Юнги. Только с Мин Юнги. Он разберется. Хосок точно позвонит и даже сегодня, но только после того, как приведет себя в порядок: как минимум глотнет водички и почистит зубы. На выходе из комнаты у него тут же пропадает вопрос, как он смог доползти до своего дома. Чимин и Намджун без задних ног спят на разобранном диване, а значит, кто-то из них его банально дотащил. Скорее всего, Ким — такое несколько раз уже бывало, и данный факт заставляет Хосока любить альфу своего друга еще больше. В ванной омега критично осматривает свое тело на наличие засосов. Их нет, что добавляет Юнги еще один балл на фоне Тэхена, который, по-видимому, не трахал Хосока, а тупо дубасил своим членом по его плечам и шее — настолько чернушных меток после секса у него никогда не было. Чон в принципе не фанат засосов, это кажется чем-то детско-подростковым, когда хочется всем вокруг продемонстрировать, какими взрослыми вещами уже занимаешься. Так что да, Мин Юнги и здесь идеален, что приводит Хосока в еще большее расстройство — что, блять, ему с этой чужой идеальностью делать?! Почистив зубы и вылакав два стакана воды, Чон без единого сожаления запрыгивает на спящего Чимина, мигом чувствуя под собой вынужденное телодвижение и мучительные хрипы. Хосок по факту доброе дело делает — уже половина третьего. Если Пак проснется еще позже, то ночью заснет в лучшем случае под утро и затем несколько дней будет страдать из-за сбитого режима. — Наблудился, проспался и пришел трахать мне мозг? — раздается недовольный хрип из-под одеяла. — Ага! — раздражающе бодро. — Никогда не думал, что буду жалеть о том, что проснулся с двумя омегами в кровати, — бурчит зашевелившийся Намджун. Не слезая с друга, Хосок поворачивается в сторону альфы. Они все сейчас выглядят отвратительно, но помятое лицо и растрепанные волосы Кима вызывают в Хосоке приятное тепло, разливающееся в груди. Он действительно очень любит Намджуна и рад, что тот делает Чимина счастливым. — Хен. — М-м? — Ким отвернулся, рассчитывая продолжить спать дальше, но он слишком вежливый, чтобы послать или хотя бы проигнорировать. — Спасибо, что донес меня. — Ха! — саркастичный смешок Чимина настолько громкий и звонкий, что по ушам бьет. Сдернув с распухшего лица одеяло, Пак прищуривается и плюет претензией в Хосока: — Это я тебя донес. — Что?! Серьезно? Чон никогда бы не назвал своего друга слабым, но тащить на себе 60 кг живого веса — задача не из простых. Чимин явно с этим согласен, тем более, что те самые килограммы продолжают на нем разлеживаться. Спихнув с себя омегу куда-то к краю дивана, Пак перекатывается на бок и обнимает Намджуна со спины рукой и ногой. Менее мертвым альфа не перестает казаться, но через несколько секунд накрывает чужую ладонь своей, переплетая пальцы. — Джун-и нес тебя до такси, — принимается лениво рассказывать. — Но в машине его укачало. Очень сильно, — прыскает, на что получает легкий шлепок по руке. Никто не захочет делиться историей, как обрыгал такси. — Кись, да ладно тебе, — уже в голос смеется Чимин в покрасневшее ухо Намджуна, — со всеми бывает. Мы же доплатили, да и вообще это проблема водителя, что у него в машине не было пакетов. Короче, да, Джун-и стало плохо, поэтому до дома мне пришлось его под руку вести, так еще и тебя, пьянь, практически на спине тащить. Не скажу, что доставка прошла идеально — возможно, у тебя прибавилось синяков. Но по крайней мере спал ты в своей кровати, даже переодетый. Что такое синяки в сравнении с надорванной поясницей? Хосок прекрасно понимает, что Чимину было очень тяжело, и, возможно, пьяная «доставка» не прошла без вреда для его здоровья. Хосок чувствует еще большую благодарность и поспешно прижимается к спине омеги, чмокая в плечо. — Я люблю тебя, ты знаешь? — Знаю, — довольным тоном. — Только не надо меня засасывать, пожалуйста. Вчерашнего, я надеюсь, тебе хватило. У Хосока сердце пропускает неровный удар. Черт, он совершенно не подумал о том, что кто-то мог их видеть. Вчера ему вообще было плевать на всех, кроме Юнги. — Так ты знаешь? — пугливо спрашивает. Чимин иронично фыркает. — Зайчик, я знаю и видел. Все видели. — Это было горячо, — добавляет Намджун. — Согласен, — поддакивает Пак и оборачивается через плечо на друга. — Как я и ожидал, вы отлично друг с другом смотритесь. Ага, отлично, здорово. И что теперь делать с этой информацией? Спрятав глаза за челкой, Хосок молча поднимается и садится на постели, поджав под себя ноги. На подозрительную реакцию омеги Чимин реагирует молниеносно — насупливается и угрожающе произносит: — Только не говори мне, что ты хочешь его продинамить. — Я, — Чон отворачивает лицо в сторону входной двери, спотыкаясь, — я не знаю. — Это из-за того, что он омега? — Нет, — энергично качает головой. — У меня нет предубеждений на этот счет. — Зато в тебе есть много дури на этот счет, — пришпоривает Пак, садясь рядом. — В чем проблема? Во всем. В вине перед Юнги, которая все еще не отпустила. В страхе, что между ними все закончится плохо. В подозрениях, очень постыдных и параноидальных, но в них Хосок даже себе боится признаться. Очень много проблем. — Не имеет значения. Просто… — вздох, — пока тяжело. Я собираюсь ему позвонить сегодня, чтобы все обсудить. — Так дуй сейчас. Чимин выпихивает Хосока с дивана, заставляя практически поцеловаться с полом. — И можешь даже не возвращаться домой без новостей, что вы женитесь. Угрозы глупые и смехотворные, но они удивительным образом мотивируют Хосока взять себя в руки. Сам же набедокурил, значит, и самому разбираться. Взяв телефон и куртку, Чон решительно выходит за дверь, в последний момент услышав: — Кись, закажем пиццу? — Опять?!

***

На улице уже начало октября. Промозгло, серо и тоскливо. Тонкие пижамные штаны и куртка на голое тело мгновенно покрываются мерзкой моросью, холодный ветер лижет открытые лодыжки, забираясь под широкие штанины. Неприятно, лучше бы дома остался, а не перся на общий балкон для никому не нужной конспирации. С другой стороны, пронзительный холод за секунду отрезвляет, прогоняя все следы похмелья. Хосок садится на корточки, обнимая колени руками, чтобы хоть немного сохранить тепло, а в пальцах вертит телефон, не решаясь позвонить. Наверное, надо речь какую-то заготовить или по крайней мере определиться, что именно говорить. Чон жалобно смотрит на прутья парапета, которые стоят между ним и восьмиэтажным полетом вниз. Это бы все упростило: не надо больше думать, позориться, вспоминать, как опозорился. Вообще больше никаких проблем. Взгляд опускается на черный экран телефона. И все же он хочет позвонить Юнги — хотя бы чтобы снова услышать его голос, от которого наверняка станет теплее; узнать, как вчера добрался до дома и не пристал ли кто-то по пути. Хосок вообще не хочет терять Юнги, а еще где-то в глубине себя желает начать с ним что-то большее. Чтобы как вчера все было: когда общаетесь, как давние друзья, целуетесь, как тайные любовники, а заботитесь друг о друге, как пожилая женатая пара. Хосок очень хочет, но эта въевшаяся вина внутри него не дает позволить сделать шаг вперед. Юнги будет замечательным парнем, Чон без лишних подтверждений это знает. Но будет ли он сам хорошим парнем, когда уже один раз предал Юнги? Из горла так и просится: «Да, конечно! Я буду самым лучшим. Я больше никогда не оступлюсь и не причиню этому потрясающему человеку боль». Но кто знает, на что он способен. История с Тэхеном наглядно продемонстрировала Хосоку, что он не тот хороший порядочный мальчик, каким себя считал. Чон не доверяет себе. Он стыдится самого себя и меньше всего хочет заляпать своей низкой грязной стороной Юнги. Телефон загорается входящим звонком. Хосок чертыхается, мысленно понося себя всеми матами. Даже позвонить первым он не способен. — Да? — Сок-и, — раздается слегка удивленное и нервное, — а, привет. — Привет, — улыбка сама собой на губах появляется. — Не отвлекаю? Судя по голосу, Юнги все еще напряжен и обеспокоен — не надо далеко думать, чем. Хосок и сам весь на нервах, отчего без конца грызет внутреннюю сторону щеки, но слышать омегу невероятно счастлив. — Нет, конечно. Я как раз вышел на балкон, чтобы тебя набрать. — Оу, — тон ощутимо теплеет, — хорошо, — пауза. — Как ты себя чувствуешь? Из Хосока непроизвольно вырывается смешок. Эта сага «ты там жив?» после каждой пьянки никогда не закончится. — Юнги-я, — елейно тянет, — тебе надо было не на логопеда, а на нарколога поступать. Может, ты еще историю моей болезни тайком заполняешь? — Йа, — обиженный ор на ухо, — я между прочим волнуюсь! — Я знаю-знаю. Спасибо, что беспокоишься, — примирительно тараторит Хосок, смущенно смеясь. — Все нормально. Молчание на конце трубки ясно говорит о том, что ему не верят. — Правда! Я даже не блевал, а это самый важный показатель. Голова влажная, но я хорошо себя чувствую. — Влажная? — В смысле тяжелая! Голова тяжелая. К щекам приливают все существующие литры крови. Вот тебе и оговорка по Фрейду. — Типа, ты понял, я… Слова обрываются мягким тихим смехом. После такого ужасного прокола смущаться сильнее, кажется, невозможно, и все же Хосок все сильнее краснеет. И все внимательнее слушает, наслаждаясь низким благозвучным смехом, а еще дышит — ему мерещится аромат Юнги. Этот травянистый успокаивающий запах. — Я понимаю, все в порядке. Честно говоря, у меня тоже до сих пор голова «влажная». Это намек? Да, очевидно, очень прямой намек на все пошлые сцены, главными участниками которых они с Юнги выступили. У Хосока мурашки бегут вдоль позвоночника. Становится жарко несмотря на хлесткий октябрьский ветер, а еще внизу живота постыдно начинает тянуть. Омега сильнее стискивает колени, но возбуждение накрывает новой волной. Как бы физически он с собой ни боролся, свежие воспоминания так легко из головы не выбросить. — В общем, я не буду тянуть кота за яйца, — переходит на серьезный тон Юнги. — То, что вчера произошло, для меня не просто «пососался по пьяни с другом». Я бы поцеловал тебя, даже если бы не был пьян. Я вообще, — вздох, — по-честному, не очень способен видеть в тебе просто друга. Это все еще не признание, но это именно то, как Хосок себя чувствует. Они не на том этапе, когда могут сказать «я влюблен» или «я люблю», даже пресловутое «ты мне нравишься» кажется чем-то не тем, слишком просто. Здесь что-то другое, неизведанное, но все такое же волнующее. — Сок-а? Юнги снова начал волноваться. Оно и понятно, Хосок продолжает молчать, искусывая щеку, концентрируясь на своих чувствах, на тех картинках, на этом запахе, которого даже в воздухе нет. Он в голове осел. — Просто я, — омега облизывает пересохшие губы, — я на самом деле очень хорошо понимаю, о чем ты говоришь. Если бы мне удалось собрать свои мысли в кучу, получилось бы примерно то же самое. Но в то же время… я не хочу тебя терять, понимаешь? Дружба — это что-то долговечное и стабильное. В чем ты всегда уверен. А отношения — настолько хрупкая вещь, люди уходят и приходят. Чувства уходят и приходят. Мне просто очень страшно переходить эту грань с тобой. Вдруг у нас не получится? Или мы в чем-то не сойдемся? Мы же больше никогда не сможем вернуть то, что между нами сейчас. Позиция труса, Чон прекрасно осознает это. Но все эти мысли — единственное, что он способен озвучить. У него язык не поворачивается в десятый раз признаться, как стыдно, как корит себя, что очень просит прощения. Он знает, что поступит дальше: «ты не виноват», «тобой воспользовались», «я никогда не держал на тебя зла». За сам факт, что на него не держат зла, Хосок ненавидит себя. Было бы легче, если бы Юнги обматерил его с головы до ног и больше не позволил бы к себе подойти. Он тот самый человек, который, непреднамеренно совершив преступление, идет в полицейский участок и доносит на себя, чтобы получить заслуженное наказание и утихомирить вопящую внутри совесть. Но Чон вместо наказания получил помилование с бесценной наградой кверху. Совесть вопит внутри сильнее прежнего. — Хосок, — омега вздрагивает от внезапного холода в чужом тоне. Юнги называет его полным именем крайне редко и всегда, когда чем-то недоволен. — Я понимаю, о чем ты. Правда. Но разве твой страх оставить позади дружбу и начать что-то большее не означает, что ты не настолько сильно хочешь этих отношений? Если бы ты всем сердцем этого хотел, то рискнул бы, наплевав на все риски. А что, если риск — в самом тебе? Окажись они в подобной ситуации месяц назад, Хосок без раздумий бросился бы в новые отношения, даже не думая, что что-то может пойти не так. У него и опасений никаких не было бы. Сейчас он слишком неуверен в себе. Кто бы мог подумать, что пьяный секс с малолетним инфантильным альфой способен так сильно подорвать самооценку. Но есть что есть: Хосок попросту не считает, что заслуживает встречаться с Мин Юнги. — Я не настаиваю, Хоби, — не дождавшись ответа, вздыхает Юнги. — И ни в коем случае тебя не корю. Если ты в чем-то неуверен, то все нормально. Ты имеешь на это право. Да и я понимаю, что отношения с таким же, как ты, омегой могут пугать. — Юнги, я не… — Пожалуйста, дослушай, — просяще перебивает. — В общем, мы можем оставить все как есть, пока ты будешь думать. Скажем всем, что целовались просто из-за того, что были пьяными, и это ничего для нас не значит. Я готов подождать, но… не думаю, что очень долго. Мне нравится с тобой дружить, но сам видишь, во что это вылилось. Мне хочется большего. А жить во френдзоне, делая вид, что все в порядке, я не готов. Извини.

***

Ориентация — это спектр. Юнги дошел до этой мысли сам эмпирическим путем, впоследствии укоренившись в своих наблюдениях благодаря десяткам научных статей, прочитанных в пубертате. Ему всегда нравились и альфы, и омеги. Это стало очевидно еще в детском садике, когда в 5-летнем возрасте он устроил истерику посреди игровой комнаты из-за того, что полюбившийся альфенок подарил мандаринку не ему, а мальчику из другой группы, а в 6-летнем — сох по воспитателю-омеге с восхитительным запахом сладких груш и поклялся себе, что, когда вырастет, возьмет его замуж. Уже повзрослевший Юнги с удовольствием смотрел на некоторых друзей отца, находя эстетически привлекательным их высокий рост, грубый голос и широкий разворот плеч. Но в то же время он заглядывался и на парочку друзей папы, принюхиваясь к их воздушным мягким феромонам и вспоминая ночами ухоженные руки и изящные фигуры. С 18 лет Юнги стал открыто говорить, что он би — так проще, так меньше придирок и косых взглядов. Однако впервые поцеловался он с омегой, его первым (и вторым) парнем стал омега, даже девственности — как в нижней, так и в верхней позиции — он лишился с человеком своего пола. На самом деле Мин давно уяснил свой диагноз. Научным языком, согласно всем тем десяткам статей про спектр и сексуальную флюидность, он звучал так: преимущественная гомосексуальность с единичными проявлениями гетеросексуальности. Ким Тэхен стал его единичным проявлением гетеросексуальности (тот альфа на первом курсе, с которым Юнги согласился встречаться, только чтобы забыть Тэмина, не в счет). Он сам не понял, как это произошло. Тэхен был ребенком. Высоким, с низким голосом и большими ладонями, но все же еще не до конца созревший шкет. Юнги нравилось тянуться к его волосам, требуя чуть присесть, и растормошить волосы. Нравилось поучать, рассказывать что-то умное, хлопать по рукам, когда тянулся к еде, не помыв их. Это были классические отношения донсэна-переростка и маленького хени, который вопреки своим размерам способен надавать по жопе. А потом что-то переключилось. Уже через неделю после начала сезона Юнги признался себе в том, что Ким, как ни крути, чертовски красивый малый. Как оказалось, Тэхен и сам способен на умные, даже мудрые мысли; что в некоторых вещах этот «пиздюк» разбирается лучше него. А еще отношение Тэхена к детям — трогательное, умилительное и бережное до слащавости, но оттого только прекраснее. Со временем Юнги понял, в чем причина: Тэхен обращался с детьми так, как хотел бы, чтобы с ним обращались, когда он сам был мал. Омега помнит тот вечер, когда Ким влетел в вожатскую с заболевшим мальчиком на руках и попросил провести до медпункта. Никто не откликнулся, так что Юнги, в первые секунды залипнувший и откровенно засмущавшийся от увиденной картины, уверенно поднялся и вышел вместе с альфой за дверь. Оставив ребенка на ночь в стационаре, они не вернулись к остальным вожатым — они гуляли часа три-четыре, потерявшись во времени. Тэхен многое тогда рассказал. Как за любую провинность безжалостно лупили, а за более серьезные проступки — ставили на несколько часов коленями на рассыпанный рис. Как однажды папа лежал в больнице с Юри, и целую неделю пришлось провести наедине с отцом. Каждый вечер он отправлял 9-летнего сына за алкоголем, и первое время Тэхену даже нравилось — всю сдачу, про которую мужчина всегда забывал, он оставлял себе. Как одним вечером отец просто не открыл дверь: то ли уснул, то ли просто не захотел. Всю ночь он провел на улице, со слезами пожирая килограммы сладкой дряни, которую купил на никому не сдавшуюся сдачу. Это многое объяснило: инфантильность, жадность, эгоизм, неспособность выбрать что-то красивое или вкусное. Ему всегда хочется купить все, съесть все, будто завтра этой возможности уже не будет. Юнги не подозревал, что эта особенность Тэхена распространится и на людей. Ким так и не смог до конца выбрать между ним и Хосоком, по итогу «попробовав» как первого, так и второго. Юнги практически не удивился, когда услышал про измену. Он действительно где-то внутри себя чувствовал, что что-то подобное может произойти — краснеющие щеки и влюбленные вздохи Хосока, за которыми было наблюдать невероятно стыдно и больно, не становились слабее, да и оценивающие взгляды Тэхена, по-честному, порой ползали по ногам и лицу Чона. Было ошибкой пустить эту ситуацию на самотек, глупо понадеявшись на «всё пройдет и мы все заживем долго и счастливо». Больно стало по итогу всем, особенно Юнги, которому пришлось смириться со второй изменой в своей жизни. «Что со мной, блять, не так?», «Чем я плох?», «Чем я хуже остальных?» — эти мысли не давали ни спать, ни оставлять глаза сухими. Нескончаемая жалость к себе, пронзительная обида и самооценка, которую к полу прибили, преследовали несколько дней. Пока не пришел Хосок и не рассказал, как все было на самом деле. Вопреки всей злости на Тэхена, Юнги искренне не подозревал, что он на такое способен — трахнуть без презерватива, на сухую влюбленного в себя человека, который был практически в отключке. Хуже всего стало, когда Мин понял, что Хосок напрочь отказывается видеть очевидное и существенную часть вины прилежно берет на себя. Его едва ли смущал тот факт, что из прошедшей ночи он помнил процентов 10. Игнорировал доводы о том, что «ты ведь ничего не планировал, и тебя, блять, просто принесли в кровать и легли рядом, хотя разрешения никто не давал». Даже про свой поврежденный сфинктер Хосок случайно проболтнулся, а не голосил об этой проблеме во всеуслышание. Потому что воспаленный задний проход доказывает, что Чону было больно во время секса, но он был в таком невменяемом состоянии, что даже не смог Тэхена остановить. Юнги не соврал, когда сказал, что не злился на Хосока, только узнав об измене. Вина в первую очередь возлагается на изменника, а не на того, с кем тебе изменили. Но после того вечера в мастерской и последующей ночи, когда они до посинения языка болтали, а пили — до посинения всего оставшегося тела, Юнги… обрадовался? Его слишком сильно волновал риск испортить взаимоотношения с Хосоком. Он ненавидел, что именно с этим человеком ему приходится невольно соревноваться, чтобы заполучить одного понравившегося альфу. В принципе вся эта ситуация, которая крутилась вокруг альфы, а не омеги, как он привык, выводила из себя. Не то чтобы Юнги было плохо в отношениях с Тэхеном. Все было мило, сладко и приятно. Однако Мин понимал, что это лишь вопрос времени, когда ему надоест. Тэхен вырос в чрезмерно патриархальных рамках: каждый раз оплачивал весь счет в кафе и ресторанах (хотя Юнги знал, что собственных денег у Кима чрезмерно мало, и было бы логично платить хотя бы пополам); при любой удобной возможности брал на руки, демонстрируя, какой он сам сильный, а Юнги — маленький и худенький, что начало раздражать уже на второй день; всегда чрезмерно заботился, оберегал, сюсюкал, будто омега — несмышленый ребенок, хотя именно Тэхен в их паре младше на три года и зимой ходит без шапки. Юнги смирялся, потому что все же подобное отношение было по-своему трогательно. Но секс. В целом, он тоже был неплохим — Тэхен очень старался, был аккуратен, быстро исправлялся, если омегу что-то не устраивало. В то же время каждый раз, чувствуя точные ритмичные толчки сзади, в голове проносилась мысль: и так будет всегда? Больше никогда он не сможет цепко, немного властно схватить какого-нибудь милого очаровательного омегу за бедра, видя, как удивление на лице сменяется дрожащим возбуждением; никогда не соберет естественную смазку пальцами, усмехаясь горделиво, что смог довести партнера до такого состояния; он вообще больше никогда не испытает эти ощущения, когда ты вбиваешься в стонущего, царапающего твою спину омегу, а в следующий раз меняешься с ним и уже сам поскуливаешь в подушку, удивляясь, как преображается сексуальность другого человека. Отчасти проблема была в том, что последний секс у Юнги с омегой был в старшей школе. И он ужасно скучал, ему чертовски сильно не хватало этого, что уже походило на какую-то ломку. Именно поэтому однажды, буквально за день до того, как Тэхен признался в измене, Юнги решился спросить: — Тэ, а как ты относишься к анальному сексу? — А мы чем занимаемся? — усмехнулся Ким, прервавшись на секунду от стягивания джинс со своего парня. — Нет, в смысле… ты снизу. — Чего?! Он не понял. Более того, Тэхен настолько переволновался от этой мысли, что даже не смог возбудиться и разобиженный отвернулся к стенке, залипнув в ТикТок. А Юнги угрюмо смотрел в потолок, заставляя себя признать и принять простую истину: как раньше, как ему действительно хочется, уже не будет. Именно поэтому после того злосчастного «Хени, я переспал с Хосоком» помимо обиды, боли и разочарования Юнги почувствовал облегчение. Во-первых, слава богу (и спасибо Хосоку), что информация об измене дошла до него не через год, а всего через две недели. Да, Мин был влюблен в Тэхена, но чувства не успели дорасти до чего-то более глубокого. Во-вторых, Юнги окончательно убедился, что в серьезных отношениях видит себя исключительно с омегой. И в-третьих, Хосок. Он, наконец, может с ним общаться без стыда, неловкости или ревности, которую старательно топил в себе, но которая из-за помешательства на Киме все равно продолжала появляться. Они могут стать близкими друзьями, чего с первого дня знакомства хотелось. Они могут… целоваться. Блять. Юнги не жалеет. По факту засматриваться на Хосока, просто из эстетического любования, он начал еще летом в лагере. В Чоне собралось все, что Мин так любил в омегах: ум и доброта, широкая улыбка, яркие светящиеся глаза, живая мимика, изящный нос, длинные худые пальцы, тонкие с выпирающей косточкой запястья и лодыжки. Юнги прекрасно понимал, почему Тэхен вопреки начавшимся отношениям продолжал кидать в сторону Хосока заинтересованные взгляды. А после та ночь, когда они вывалили друг на друга все эмоции и с удивлением обнаружили, что те удивительно похожи. Когда Юнги понял, насколько второму омеге было тяжело все эти две недели и что он несмотря на страх и стыд уговорил Тэхена рассказать правду, потому что посчитал, что так будет правильно. Так было правильно. Юнги не чувствует влюбленность. Точно не это глупое чувство, которое прессует мозги, парализуя все разумные мысли, а организм проносит по американским горкам каждый раз, когда в поле зрения появляется «тот самый». Чувства к Хосоку спокойнее, но в то же время осознаннее и глубже. Это как дружба, но нечто большее: когда с ним на порядок лучше и комфортнее, чем с другими; когда голова сама тянется, чтобы лечь на чужое плечо, а пальцы — чтобы переплестись с другими, которые чуть потоньше; когда приходите на концерт и первые полчаса остаетесь стоять в холле — так сильно хочется поговорить; когда же его толпой сносит во время слэма, в голове пуще битов из гигантских колонок бьется «найти! спасти! успокоить! спрятать!», а потом долгожданно поцеловать, чтобы больше никто и никогда не притронулся. Юнги не жалеет. Вроде бы. Сейчас уже не уверен, потому что прошла неделя с их телефонного разговора с Хосоком. Они продолжают делать вид, что ничего не было, а друзьям без конца твердить «это по пьяни». Ирония в том, что им никто не верит, настолько, что пару дней назад Юнги написал Чимин с предложением «помочь». Мин без понятия, как именно омега собрался заставить Хосока говорить, но что-то подсказывает, свои методы у Пака присутствуют и явно не очень человеколюбивые. Именно поэтому Юнги поблагодарил и отказался, хотя главная причина заключается в том, что Хосок сам, без пыток и давления, должен дойти до той кондиции, когда решится поговорить. Это правильно — и это очень больно. Юнги не зря предупредил Хосока, что долго ждать не будет. Сколько бы сердечек в его глазах ни было, он уважает себя и беспочвенно страдать от неизвестности или безответности просто для того, чтобы находится рядом, не собирается. Либо да, либо нет, другого не дано. А Чон все мечется, причем по глазам видно, что причина есть и серьезная. Но сказать все никак не может, Юнги не решается давить. Преподаватель, стоящий за кафедрой, продолжает что-то заунывно вещать. Вообще-то, это один из любимых профессоров в университете у Юнги, но сегодня мозг отключился уже на пятой минуте лекции, гордо посчитав скучным все, что не «Чон Хосок». Мин даже сел на одну из последних парт, чтобы его лишний раз не спрашивали. Невыносимо. Кажется, пора заканчивать с этой растянувшейся драмой и в конце концов затребовать свой ответ. Пусть будет «нет», Юнги пострадает месяцок-другой и успокоится. Уж лучше так, чем жить от одного обеденного перерыва к другому, одновременно желая и страшась увидеть одного нерешительного омегу. В дверь стучат. Мин усмехается, мысленно перекрещивая бедолагу, который решился заявиться в середине пары к преподавателю, который и спустя минуту после начала не пускает. Однако внезапно профессор О не закатывает традиционно глаза и совсем не злится — пожилой альфа миролюбиво приглашает войти. У Юнги глаза на лоб лезут, когда на пороге показывается Тэхен. Следует заметить, очень хорошо выглядящий Тэхен: в белой рубашке с закатанными рукавами и строгих клетчатых штанах на высокой талии. Мину уже давно нет дела, как там этот альфенок выглядит. Главный вопрос: какого дьявола первокурсник с «Информационных технологий» забыл на лекции третьего курса «Логопедии»? У Юнги мозг работает поразительно быстро, уже через секунду выдав пригодный ответ — надо что-то передать преподавателю. Учебник там, какую-то важную информацию, вообще плевать. Вот только Тэхен лишь кланяется профессору О, а затем оглядывает внимательно аудиторию, останавливая свой взгляд на омеге за задней партой. Чем ближе оказывается Ким, тем сильнее голова Юнги вжимается в плечи. Не может быть, что этому придурку удалось уговорить преподавателя приостановить, блять, лекцию всего потока, просто чтобы перетереть со своим бывшим. Хотя при взгляде на решительное лицо Тэхена и его уверенную походку, сомнений не остается — этот ребенок способен на все что угодно. Альфа останавливается у его парты. Руки сжаты в кулаки, смотрит глаза в глаза, кадык туда-сюда ходит от частого сглатывания слюны. Его волнение могло бы показаться милым, если бы Юнги не сгорал прямо сейчас от стыда, понимая, что завтра придется забирать документы из универа. На них смотрит вся сотня пар глаз в аудитории. Тэхен открывает рот — и Мин даже не слышит. Заготовленная пафосная речь пестрит словами «люблю», «прости», «самый прекрасный омега», «прожить вместе» и далее по банальному списку, но у Юнги от шока из-за развернувшейся клоунады в ушах шумит и в глазах темнеет. Внутренний голос в панике кричит «пиздец-пиздец-пиздец». Но как вопил, так и замолк, максимально охуев и по ощущениям окончательно сдохнув, так же как и все нервные клетки Мина, когда Тэхен встает на одно колено и открывает небольшой красный футляр. — Ты выйдешь за меня? — дрожащим голосом. Разглядеть кольцо Юнги не успевает — ладонь сама потянулась к собственному лицу, целиком его накрывая. Рядом какой-то альфа умилительно вздыхает: видимо, подумал, что омега так расчувствовался, что прикрыл глаза, чтобы не показать слезы. Но он просто не знает, что плакать сегодня будет только один человек — Ким Тэхен, которому суженый от злости сломает челюсть и хорошо, если только ее. Глубоко вздохнув и собрав все оставшиеся крупицы терпения, Юнги отводит ладонь от лица и мельком оглядывает аудиторию. Очень зря. Кучка предателей-однокурсников встали на парты, раскрыв над головами гигантский транспарант с жирной надписью:

СКАЖИ ДА

«Пизда», меланхолично думает Юнги и разворачивается в сторону Тэхена, со щенячьим взглядом ждущего ответа. Омега резко наклоняется, накрывает чужую руку ладонью (просто для того, чтобы закрыть пошлую красную коробочку) и очень тихо, но четко спрашивает: — Ты дебил? У Тэхена взгляд мигом потухает, как если бы в Солнечной системе резко перестало светить Солнце. Юнги не жаль, но в нем все еще есть чувство такта, в отличие от Кима. Потому он цепко хватает альфу за кисть и уверенно спускается вниз к выходу, напоследок с кривой улыбкой попросив у профессора О прощения.

***

Его отпускает минут через 10. Все это время Юнги то агрессивно ходил от одного окна к другому, мечась как голодный зверь в клетке, то облокачивался на подоконник, вспоминая все дыхательные техники, о которых когда-либо слышал. Это было тупо, унизительно, абсолютно беспардонно и неуважительно к нему как к живому существу. Тэхен продолжает удивлять, в плохом смысле. Мин даже представить себе не может следующий шаг этого неугомонного пацана: жениться на его старшем брате, чтобы хоть как-то войти в семью? До конца пары остается меньше 20 минут, что заставляет усилием воли взять себя в руки. Пока в коридорах нет лишних ушей и глаз, самое время все по пунктам разъяснить одному тупорылому бывшему. Тэхен сидит ни жив, ни мертв, глаза уперты в пол, ладони сцеплены меж сжатых коленей. Такой провинившейся раскаивающийся ребенок, при взгляде на которого сердце щемит, а рука поднимается лишь для того, чтобы утешающе погладить по голове. Юнги и правда по большей части испытывает к Тэхену жалость. Злость (как за измену, так и за недавний неудавшийся перформанс) со временем так или иначе пропадет, а вот сочувствие за то, насколько Ким не способен выстроить с людьми нормальные взаимоотношения, останется с ним еще надолго. Юнги с тяжестью выдыхает, подходит к альфе и садится перед ним на корточки. Тэхен сразу же вскидывает голову, жалостливо собирая на переносице брови. — Хени, я… — Сейчас ты молчишь, — холодно обрубает, — и выслушиваешь жизненный урок, который должен навсегда запомнить. Во-первых, когда ты в будущем найдешь своего омегу, выстроишь с ним прекрасные, полные любви отношения и решишься сделать предложение, для начала убедись, состоишь ли ты на самом деле с этим омегой в отношениях или же это плод твоей фантазии. — Хени, пожалуйста, — еще более сокрушенным голосом. — Сейчас говорю я, Тэхен, — мысленно Юнги удивляется тому, насколько со стороны звучит жестко и властно, но в целом, это именно то, что сейчас нужно. — Во-вторых, если ты решишься сделать предложение, узнай, хочет ли твой партнер замуж. Поверь, далеко не всегда ответ будет положительным, как бы сильно вы друг друга ни любили. И в-третьих, самое главное, никогда, запомни, блять, никогда не делай предложение публично, только если ты не уверен, что именно такого хочет твой омега. Это унизительно, Тэхен. Ты поставишь его, так же как и меня сейчас, в максимально неловкую ситуацию. Пухлые губы альфы подрагивают. Взгляд мечется по бледному непроницаемому лицу напротив, руки очень хотят прикоснуться, самую малость, просто за палец подержать — уже будет достаточно. Но он знает, что ему не позволят. — Прости, — от всей души просит. — Хени, пожалуйста прости меня за все. — Хорошо. Краткий спокойный ответ слышится как благословение. Однако радость длится всего секунду. — Думаю, со временем я смогу тебя простить, — равнодушно жмет плечами Юнги. — У меня и сейчас нет к тебе ненависти или чего-то подобного. Но мне больно, когда я просто смотрю на тебя. Когда-то это пройдет. — Тогда… — с просыпающейся надеждой начинает Тэхен. — Никаких тогда. Омега резко поднимается, пряча ладони в карманах черных широких брюк. В легком бежевом лонгсливе и черном пиджаке неимоверно жарко. У Юнги нет склонности к потливости, но последние события настолько выбили из колеи, что тело каждой порой преет. Хочется как можно скорее со всем покончить и выйти на улицу, чтобы продышаться. По-хорошему, вообще бы прогулять оставшиеся пары — Мину даже думать страшно, как стыдно будет смотреть в лица однокурсников. — Тэхен, научись понимать значение слова «нет», — устало смотрит на сжавшегося альфу. — Я говорю тебе «нет» на все, что ты бы мне ни предложил. Меня не нужно добиваться, умолять, задаривать подарками. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Ким прикусывает губу, уводя заслезившиеся глаза в сторону. Красный футляр одиноко лежит на деревянной скамье в нескольких сантиметрах от него. Юнги эта картина кажется абсолютно несуразной. Какая женитьба этому ребенку, у которого за все 19 лет жизни даже примера здоровых отношений не было? — Но… — Тэхен шмыгает носом, — ведь всего три недели прошло. Неужели ты так быстро смог меня разлюбить и забыть? На губах омеги мелькает слабая улыбка. — За три недели можно и разлюбить, и полюбить, Тэ. Все что угодно может произойти. Тэхен удивленно поднимает глаза, непонимающе хмурясь. Юнги удобнее перехватывает сумку в руке и делает шаг в сторону, намереваясь уйти прежде, чем неподходящие люди догадаются о неподходящих вещах. — Сдай кольцо обратно, — говорит напоследок. — Если ты купил его на свои деньги, то советую пройти на них курс у психолога. Я не пытаюсь тебя унизить, тебе действительно это нужно, — и уже развернувшись, оставляя альфу позади себя, Юнги вспоминает и оборачивается, — и да, извинись перед Хосоком. Тебе следовало это сделать с самого начала.

***

Они находят его на трибунах спортивного стадиона. На улице проводить физру уже слишком холодно, поэтому территория в несколько сотен квадратных метров совершенно безлюдная. Только один альфа, который как был в белой рубашке, так и выбежал из стен университета, сидит одиноко на скамье. Вокруг все настолько серое и блеклое, что даже красная коробочка рядом с ним смотрится потускневшей. Первое, что чувствует Тэхен, тяжесть и теплота куртки, только что снятой с чужого плеча. Сокджин садится по левую сторону и отворачивается, всем видом говоря, что протесты против своего заботливого жеста не примет. Тэхен бы и запротестовал (Сокджин остался в одной толстовке), но он настолько продрог за последний час, что лишь сильнее кутается в черную куртку и тихо искренне говорит: — Спасибо. Чонгук по правую сторону задумчиво вертит в пальцах футляр с кольцом, продолжая молчать. Они все втроем первые несколько минут предпочитают держать слова при себе. Тэхену особо нечего сказать. Если только оправдываться, но он и так занимается этим последний месяц, как вслух, так и про себя. А у двух других альф в голове исключительно вопросы — понять бы, как их сформулировать помягче. Поднимается ветер. Темно-серые тучи так близко прижимаются к земле, что без всяких прогнозов ясно — сегодня город зальет. Возможно, уже через пару минут начнет накрапывать. Только предстоящий дождь заставляет Джина тяжело вздохнуть, чтобы миролюбиво спросить: — Тэхен-а, ну ты дурак? Интонация легкая, ласковая даже, без каких-либо осуждений. Тэхен, который судорожно последнюю минуту ждал начала суда от двух друзей, мигом расслабляется. Он и так все про себя понял, повторных нападок вряд ли вынесет. Разве что снова расплачется, чем до этого в одиночестве и занимался. — Да, — апатично соглашается. Сокджин с Чонгуком удивленно переглядываются. Вопрос, в общем-то, был риторическим, просто чтобы вывести на разговор. Прямого ответа на него никто не ждал, да и в целом тот факт, что Тэхен, наконец, признает дурость своего поведения — многого стоит. Взрослеет, мальчик. — Нахрена ты предложение-то сделал? — недоуменно восклицает Чонгук. — Как тебе вообще в голову эта идея пришла? А вот в голосе Чона уже слышатся нотки осуждения. Тэхен непроизвольно поджимает плечи — у него в принципе не очень клеится с Чонгуком. Общаются исключительно из-за того, что в одной компании. К тому же Чон по своему характеру очень прямолинеен, что Тэхену всегда было тяжело выносить в людях. Прямолинейность он выносил только в Юнги, но омегу эта черта красила. — Я, — пальцы до боли ковыряют заусенец — дурацкая привычка, оставшаяся с детства, — просто больше не осталось вариантов. В соцсетях он меня заблокировал, разговаривать отказывался, мне хотелось хоть как-то показать уровень своего раскаяния и обратить на себя его внимание. Я понимал, что с кольцом не выгорит, но надеялся, что его это немного тронет и он выслушает меня. — Но он снова послал нахуй? — с понимающей ухмылкой предполагает Сокджин. — Ну, — по ногтевой пластине пошла кровь, Тэхен поспешно прикладывает палец ко рту, чувствуя знакомый металлический привкус. — По подтексту да, но он довольно четко и спокойно все разъяснил: что на отношения с ним я не могу больше рассчитывать, вся ситуация с предложением ему очень не понравилась и… что я должен извиниться перед Хосоком-хени. Смешок Чонгука выходит чрезмерно громким и саркастичным. — Давно пора, — опирается руками на скамью позади себя, — ты трахнул практически бессознательного человека. Конечно, надо как минимум извиниться. — Он не был бессознательным! — упирается Тэхен. — Я сказал практически, — ровно парирует Чон. — Хени хоть как-то принимал участие в вашем сексе? Помимо того, что лежал голым и не сопротивлялся? По уведенному в сторону взгляду ответ становится очевидным. Чонгук красноречиво жмет плечами — что и следовало ожидать. У альфы нет цели ткнуть Кима носом побольнее в то дерьмо, которое тот натворил. Однако Тэхен действительно начал осознавать масштаб своих ошибок, и раз уж он встал на эту тропу, ему стоит признать всё и до конца. Ким ложится грудью на колени, поджимая в напряжении губы. — Я так завидую тебе, Чонгуки-хен, — скромно признается. — От секса только проблемы. Даже я получился по залету. Было бы так здорово его не желать и держаться в стороне от всех возможных последствий. Я действительно хотел бы быть таким, как ты, хен. Линия челюсти Чонгука визуально обостряется, принимая почти идеальный 90-градусный угол. Ему резко становится неприятно смотреть на Тэхена. Чего тот хочет? Чтобы спустя два месяца отношений его бросили, напоследок назвав импотентом и растрезвонив о «его проблеме» всей школе? Или чтобы понравившейся омега лег в роскошном белье рядом, а спустя час в обиженных слезах убежал, так как был уверен, что «сможет вылечить его странную болезнь»? Или чтобы просто все вокруг, даже самые близкие друзья, невпопад упоминали его девственность и «невинность», совершенно не понимая, сколько ненависти к самому себе в этот момент появляется. Чонгук бы тоже хотел оказаться на месте любого — только не себя. — Ты бы не хотел быть таким, как я, — холодно уверяет. Тэхену при взгляде на Чонгука не по себе становится. От той бури, которая в Чоне за миг взметнулась, его запах морской соли усилился и утяжелился, настолько, что в носу аж щипать начало, будто и правда на берегу беспокойного моря стоишь. — Извини, хен, — опустив глаза, шепчет. Атмосфера объективно не очень. Хуже всего сейчас Сокджину, который вроде бы не при делах, но недоброжелательные феромоны друга чует, отчего скамейка вдруг начинает казаться слишком жесткой, а ветер — еще пронзительнее. Не придумав ничего лучше, Ким берет из рук Чонгука красный футляр и с наигранным интересом открывает его. — А кольцо-то красивое, — присвистывает. Оно и правда очень аккуратное и изящное: тонкое, из белого золота, с маленькими сверкающими бриллиантами, инкрустированными по всему периметру. Тэхен знает, что Юнги ненавидит вычурные крикливые украшения. Ходит либо в тех, которые не привлекают к себе особого внимания, либо вообще без них. Именно поэтому Ким, даже осознавая, что не услышит в ответ на свое предложение «да», постарался выбрать то кольцо, которые подходит вкусам омеги. — Я знаю, — тоскливо выдыхает, рассматривая перелив драгоценных камней. Сокджин пытается примерить кольцо, но оно ожидаемо застревает на его второй фаланге. Альфа не сильно расстраивается и просто надевает его на мизинец, вытягивая вперед ладонь, чтобы оценить. — Бля, реально красиво, — удовлетворенно констатирует. — Где ты деньги на него взял? Ты же не работаешь. Только не говори, что взял на него кредит или какая-то такая херня. — Нет, я, — Тэхен спотыкается. Пальцы непроизвольно зарываются в волосы на затылке, оттягивая их и путая еще сильнее, — я попросил деньги у отца. Вытянутая рука Сокджина безвольно падает на колени, как подстреленная. — Ты… — все, на что его хватает. Дальнейшие слова сжирают шок и ужас. Две пары глаз смотрят с неверием и потрясением, прожигая того, кто посередине сидит и продолжает рвать на себе волосы. — Ты, — Чонгук прокашливается, прежде чем решается продолжить за Сокджина, — Тэхен, ты реально попросил кучу денег у того, кто терроризировал тебя, твоего младшего брата и папу 15 лет? Тэхен не очень понимает, к чему эти наводящие вопросы. Да, это был тупой поступок, очередной тупой поступок за последние пару месяцев. Но других вариантов просто не было. Богатых друзей у него нет, папа и так от зарплаты до зарплаты живет, копя на университет Юри, самому заработать было бы слишком долго. Вот и пришлось идти и в ноги кланяться человеку, которого больше всего в жизни ненавидит и чью смерть уже который год представляет перед сном. Было ли это унизительно? Да. Мерзко просить крупную сумму у мужика, который бил тебя, унижал, ради шутки подливал в сок чистый спирт и так же, только смеха ради, заставил скурить дорожку кокса в 11 лет. Больно? Немного. Тэхен, наконец, познакомился с новой семьей отца. Не то чтобы там ситуация лучше, чем была у него в детстве. На шее 6-летнего мальчика он увидел синяк, вряд ли полученный из-за падения с велосипеда. Глаза в этом чужом для Кима доме у всех опущены; дети и омега ходят тихо, будто в прятки играют (главу семьи слишком раздражают громкие звуки), и даже запах в этой квартире — тяжелый, отдающий горечью и слезами. Сам отец еще больше разжирел, обрюзг и, кажется, повысил свою стадию алкоголизма. Стоило ли это того? Да нихуя. Однако Тэхен был настолько отчаян и в то же время переполнен надеждами на успех, что решил пойти ва-банк. Его довольно жестко опустили с небес на землю, но он хотя бы попробовал. — Просто, — Ким вздыхает, пожав плечами, — у меня не было других вариантов. А еще я думаю, что, как верну кольцо в магазин, отдам все деньги папе. Хотя бы компенсирую часть алиментов, которые тот после развода так и не получил от этого мудака. Сокджин улыбается, с нежностью смотря на Тэхена. Это уже похоже на того альфу, с которым он подружился и полюбил с первого дня знакомства. — Он руку тебе за это не сломает? — Отец-то? — хмыкает Тэхен. — Может быть. Рукоприкладство — единственное, чем он сможет мне отплатить. В суд точно не обратится, потому что деньги наверняка нелегальные. В любом случае, даже если сломает… разве я не заслужил это? Вырос таким же мудаком, как и он. Губы тоскливо поджимаются. В голове одна картинка другую сменяет: Хосок в широкой домашней одежде, клюющий носом на стуле, его оголившееся острое плечо, розовые щеки, распушившиеся волосы, его красивое голое тело уже через 10 минут, которое было почти до боли узким; сладкий и долгий поцелуй Юнги после предложения встречаться, уже его голое тело, отличное немного от Хосока, но такое же красивое, сотни объятий, смущенных улыбок, планов на будущее. Спустя месяц хождений по самоанализу Тэхен понимает довольно четко: он тот еще мудак. — Конкретно в этой истории — да, — внезапно разбивает тишину Чонгук. — Но в целом, я бы не сказал. Ты хороший парень, Тэ. Просто вспоминай о том, что ты на самом деле хороший человек, прежде чем совершить очередную хуйню. Тэхен растроганно собирает на переносице брови и — сам того не ожидая — прижимается лбом к плечу Чона, утыкаясь носом ему куда-то в шею. Море уже давно успокоилось, и запах соли больше начинает походить на бриз, такой комфортный и светлый. Чонгук, на несколько секунд замешкавшись от неожиданной тактильности, все же обвивает Кима руками, укладывая подбородок на макушку. Тэхен улыбается — он впервые обнимается с Чонгуком. — Че зыришь? — прилетает Сокджину от смущенного Чона. — Иди к нам. Кима дважды просить не надо, он обожает нежности. Альфа тесно прижимается к чужой спине и крепко обнимает обоих парней, хоть немного согреваясь от промозглого октября. Начинается дождь, но уходить как-то совсем не хочется. — И все же ты дурак, — раздается насмешливое под стук капель.

***

Хосок знает, что он дурак. А еще трус, параноик и полный неудачник. Самое ужасное, что своими качествами он портит жизнь не только себе, но и людям вокруг. Иначе как объяснить, что уже неделю он ходит по универу, как человек-невидимка, в попытках не показываться лишний раз на глаза самому роскошному омеге, которого встречал в своей жизни (да, Юнги сместил Чимина с первого места). Ничто не мешает Хосоку подойти к Мину, взять его за руку и твердо сказать: «Давай встречаться». Ему уже дали зеленый свет, они уже целовались, они поддерживают восхитительную, комфортную и здоровую дружбу. Хосок точно знает, что Юнги не разочарует и в романтических отношениях, скорее всего, представит себя еще более потрясающим человеком. Но Хосок — трус, параноик и полный неудачник. А еще у него ни разу не было опыта в нормальных отношениях. Лицо своего первого парня Чон сейчас даже вспомнить не может. Пробыли вместе месяца четыре, которые не запомнились ничем, кроме скуки, апатии и постоянных мыслей «зачем я все это делаю?». С самого начала все пошло неправильно: альфа был знакомым друзей, пересекались с ним порой на тусовках, а как прощались — ни разу друг о друге не думали. Так Хосоку казалось. Потому что когда Джонгю внезапно позвал в кино, а спустя парочку подобных встреч (которые, как оказалось, были свиданием) предложил встречаться, Чон встал в ступор. Он вообще не видел никаких намеков на симпатию со стороны альфы. В ответ омега тоже не мог предложить никаких ярких чувств, отношение к Джонгю у него было — «ну, хороший парень вроде». Но Хосоку было 19 лет, и его нескончаемо грызло чувство неполноценности из-за того, что до сих пор девственник и даже не встречался еще ни с кем. Согласился чисто на попробовать: что это такое эти ваши отношения? Поначалу еще было неплохо. Встречались пару раз в неделю (большее университет не позволял), ходили за ручку, целовались скромно, разговаривали о всяком. Хосок нисколько не начинал влюбляться, но потихоньку привязывался и привыкал. Привык к тому, что Джонгю — скрытный молчун (он никогда не делился своими переживаниями, чувствами, последними новостями и вообще хоть чем-нибудь важным). Привык, что альфа ни разу за весь период отношений не подарил ему даже самый маленький подарок, не назвал ни единым нежным прозвищем, не был способен на физическое проявление эмоций, кроме как поцеловать в губы при встрече и на прощание. Проблемы начались с первого секса. Сперва все было вполне сносно: около месяца Хосок изучал свое тело, пробовал новые и новые позы, учился доставлять удовольствие своему партнеру. Но чем больше проходило времени, тем сильнее Чон чувствовал накрывающую депрессию. Он четко знал: встреча с Джонгю — секс по окончании вечера. Всегда. Ни разу не было такого, чтобы они провели ночь вместе без отсоса, проникновения или петтинга. Секс должен быть каждый раз. Именно в тот момент Хосок в полной мере понял значение слова «либидо» и уяснил, что у него оно низкое. Или просто не настолько высокое, как у его партнера. В любом случае ему не хотелось так много. Под конец отношений любая сексуальная активность с Джонгю вызывала у Чона либо агрессию, либо рыдания, которые еле удавалось в себе сдерживать. Объективно проблема была не только в альфе. Хосок, подсознательно скопировав привычку своего парня, умалчивал обо всех проблемах, переживаниях и чувствах, поэтому так и не решился с ним поговорить о сложившейся проблеме. Где-то внутри еще сидела мысль «вдруг это я какой-то неправильный? это же секс, все его хотят. почему у меня не так?». Жаль, что на тот момент он не познакомился с Чонгуком. Когда Хосок позвал Джонгю в кафе и сказал: «Кажется, у нас не получается, давай расстанемся» — тот лишь кивнул и ушел. Опять, никаких эмоций, попыток объясниться, пожелать чего-то хорошего на будущее. Просто ушел. Честно, Чон до самой смерти бы думал, что альфе от него был нужен только секс, если бы спустя полгода Джонгю не стал регулярно написывать ночью (вероятно, пьяным) очень странные короткие сообщения: «ты замечательный человек», «мне нравилось быть с тобой», «я люблю тебя». После последнего Хосок, в корень загнавшись, заблокировал бывшего. Весь этот альфа был очень странным. Вторыми отношениями Чона стал Тэхен. Хотя какие отношения? Просто влюбленность и пьяный секс. А теперь, вот, Юнги. Юнги, который кардинально отличается от двух предыдущих партнеров. Дело тут совсем не в поле, а в его характере, эмоциональной зрелости, способности обсуждать проблемы, а не бежать от них. Его хриплое «мы не будем делать этого по пьяни» до сих пор стоит в ушах, вызывая у Хосока теплоту внутри. Ни Джонгю, ни Тэхен ему этого не сказали, поставив свои желания и интересы превыше всего. И вроде все хорошо, спустя неделю нескончаемых мыслей Хосок точно знает, что какие-то чувства (совсем не дружеские) в нем все же чувствуются, но их покрывает склизкий налет вины, неуверенности и страха. Внутри живет твердое убеждение — я недостаточно для него хорош. Как вообще можно быть достаточно хорошим для человека, с чьим парнем ты переспал? Да и вообще, разве это не странно начинать отношения таким образом? Когда вы сблизились тупо из-за члена, который обоих трахнул? Все эти переживания такие глупые. Хосок уже устал отбиваться от Чимина и его намерений провести психологический разбор полетов, потому что правда понимает, что все его предубеждения глупые. Они идут из страха и чувства вины, не приносят ничего положительного, портя жизнь как самому Хосоку, так и Юнги, который продолжает ждать хоть какого-то ответа. Чим Пакин: ты уже не хобиби Чим Пакин: ты проёбиби

Вы: че

Пара по стилистике предельно скучная, при этом Хосок прекрасно знает предмет, поэтому не чувствует ни грамма совести, переключившись со слов преподавателя на в край обнаглевшего Чимина. Чим Пакин: говорю, проебал любовь всей своей жизни Чим Пакин: надо было сразу меня слушать, дубина

Вы: ты напишешь хоть что-то, кроме оскорблений?

Чим Пакин: на прошлой паре Тэхен сделал Юнги предложение Чим Пакин: просто вломился на лекцию, признался в любви на глазах сотни студентов и препода, встал на колено и сделал предложение Чим Пакин: вот такие истории Чим Пакин: пока ты жопу свою тощую чесал и в носу ковырялся Хосок думал, что он тупой. Но нет, в тупости с Тэхеном ему все еще невозможно соревноваться. Во-первых, как вообще этому пацану в голову взбрела мысль позвать замуж человека, с которым он уже не встречается? Во-вторых, Чон никогда не мог понять альф, которые делают предложение руки и сердца публично. Тем более, когда это сотня практически незнакомых тебе людей! Чон ни в жизни не поверит, что Юнги подобное одобряет. А в-третьих… срать на то, кто из них тупее. Тэхен борется за человека, которого любит, даже после того, как его бросили и тысячи раз послали. Хосок тоже не одобряет, но чем он сам лучше? Неделю сидел и сопли на кулак наматывал, пока человек, к которому он действительно испытывает что-то прекрасное и светлое и в котором он ни единой молекулой своего тела не сомневается, терпеливо ждал его.

Вы: он же не согласился??

Чим Пакин: о, неужели кто-то забеспокоился?)

Вы: Чимин, не токсичничай! Просто скажи, что он ответил

Чим Пакин: да хрен его знает, вроде как они пошли разговаривать в коридор, никто не слышал, что Юнги ответил У Хосока занимает секунда, чтобы переключиться с одного диалога на другой и замереть с пальцами над экраном, чувствуя, как пот бежит вдоль позвоночника. А не поздно ли вообще сейчас писать?

Вы: ты где?

Хосок надеется, что ему дадут хотя бы шанс поговорить. Юн Минги: на заднем дворе Юнги отвечает довольно быстро, что не может не радовать.

Вы: ты не против, если я сейчас приду?

Юн Минги: нет Рука взлетает вверх меньше чем за секунду, рот сам собой произносит нужные слова, чтобы отпроситься. Преподаватель даже не успевает ответить, как Хосок уже несется вдоль рядов к выходу, спотыкаясь о собственные ноги, позабыв и про свой телефон, и про сумку, оставленные на парте. Легкие горят от стремительного бега, воздух, бьющий по лицу, все мысли выбивает из головы, оставляя на их месте лишь кристально чистые эмоции: беспокойство, страх, злость и да, вот она — ревность. Еще пару месяцев назад Хосок ревновал Тэхена к Юнги. Теперь он ревнует Юнги к Тэхену. Как многое все-таки изменилось. Хотя фигура Кима в этой маленькой, но ядовитой ревностной плоскости занимает не так много места. Речь про других людей, которые окружают Юнги. Десятки, сотни потрясающих альф и омег, которые могут заинтересоваться Мином и начать активно действовать. О чем вообще Хосок думал?! Почувствовал себя прекрасным недосягаемым принцем, ради которого герой-любовник преодолеет все препятствия, чтобы добиться его руки, и неважно, сколько времени у него это займет. Объективно — из них двоих именно Юнги заслуживает роль прекрасного недосягаемого принца, чего только его длинные блондинистые волосы стоят. Хосок совсем невовремя забыл об этом и… надеется, что все еще не проиграл. Задний двор небольшой. Фактически это сквозное уличное пространство, которое объединяет два университетских корпуса. Посередине — большое декоративное дерево, огороженное низким заборчиком. Рядом — деревянная скамейка. На ней Юнги и сидит. Желудок сжимается от волнения. Хосок снова не заготовил речь. В горле, как назло, от бега забилась мокрота, Чона так и тянет прокашляться, но хотя бы первые несколько секунд ему не хочется привлекать к себе внимание. Хочется смотреть. На Юнги сегодня идеально сидящий черный костюм, на плечи накинуто бежевое пальто, волосы собраны наверх в небрежный пучок. Мысленно Хосок соглашается со всеми оскорблениями, которые Чимин успел ему наговорить за последнюю неделю. Как он мог столько времени игнорировать такого омегу?! Юнги все-таки его замечает. Подняв глаза с телефона, еле заметно тянет уголки губ и приглашающе хлопает ладонью по скамье рядом с собой. Глубоко вдохнув холодный воздух, Хосок идет подбитым шагом к дереву и аккуратно садится, сохраняя приличное расстояние между собой и Мином. Взгляд невольно падает на длинные пальцы, сложенные на ткани брюк, — кольца нет, прекрасно. Собственными Чон сжимает свои темно-зеленые штаны, незаметно вытирая взмокшие ладони. Голову простреливает паническая мысль, что, наверное, он недостаточно хорошо сегодня выглядит для тех слов, которые собирается сказать. Нацепил непримечательный спортивный костюм, на ногах — старые белые кроссовки, которые уже стали серыми. В общем, оделся так, чтобы было тепло и комфортно, полностью забив на стиль и красоту. Последнее время его не очень тянет наряжаться. Со стороны они с Юнги наверняка походят на Леди и Бродягу. — Это правда? — хриплый голос предательски подскакивает на последнем слоге. — Про Тэхена? — Юнги, напротив, звучит очень спокойно. — Да. — И ты?.. — Блять, естественно, я отказался! Ладно, нихрена Юнги не спокоен. Он все еще взбешен недавним инцидентом. — Я похож на человека, который готов выскочить замуж за любого, даже за малолетку, который не проработал травму с отцом и присовывает всем понравившимся омегам?! Такой бурный всплеск негативных эмоций Хосока веселит. Даже не так — удовлетворяет лучше любых секс-игрушек, потому что Мин Юнги крайне недоволен поступком Тэхена и жалуется на этого балбеса ему, Хосоку, к которому целиком расположен. Еще никогда Чон не чувствовал столько злорадства в своей душе. — …клянусь, худший, просто, сука, худший опыт в моей жизни! Лучше бы он мне в рот насрал, я бы и то меньше стыда чувствовал. Хосок не может перестать гнусно хихикать, с нежностью смотря на разбушевавшегося Юнги, который настолько преисполнился в своем возмущении, что наэлектризовывает вокруг себя воздух. — Че ты улыбаешься, а? — чуть подуспокоившись, бухтит Мин. — Весело тебе, да? — Ага, — с улыбкой до ушей соглашается Хосок. Он сидит полубоком, подложив под себя левую ногу. Локоть опирается на скамью, голова лежит на раскрытой ладони. В такой позе гораздо удобнее рассматривать второго омегу, улавливая каждую его эмоцию, жест, мимику. — Мне весело и я счастлив, потому что ты все еще свободен. Он впитывает каждую его эмоцию, жест, мимику, оттого четко видит, как лицо напротив напряженно застывает. Из глаз исчезает дерзость, бравада, агрессия, на их место заступают неуверенность и уязвленность. — А тебе важно это знать? — раздается низкое. Хосок сглатывает, прежде чем принять нормальное сидячее положение и, опустив глаза (чтобы было не так страшно), твердо заявить: — Важно. По-честному, он никогда и никому не признавался в чувствах. И сейчас, за секунды до того, как решится на нечто подобное впервые в своей жизни, омега чувствует себя странно: беспокойно, но не без предвкушения. Будто к марафону готовишься: не знаешь, сможешь ли осилить, не уверен, закончится ли забег для тебя хорошо — но ты уже здесь, стоишь на низком старте, и только из-за этого уже чувствуешь за себя гордость. — Я приревновал, — глухо признается, из-за опущенной головы не видя, как распахиваются глаза Юнги. — Очень сильно. А еще я злился и ненавидел. Себя гораздо в большей степени, чем Тэхена. Мне очень жаль, что я не дал тебе ответ сразу. Просто я… во мне столько неуверенности и страха, мне до сих пор стыдно за то, как мы с Тэхеном поступили с тобой. Мне все еще кажется, будто бы я не то, что встречаться, но даже общаться с тобой не имею права. Тем не менее, — вздохнув, Хосок поднимает голову, — то, что между нами происходит для меня гораздо важнее собственных страхов. Я хочу доказать и тебе, и себе, что заслуживаю с тобой быть. Поэтому, Юнги, т-ты, — голос снова предательски скаканул вверх, заставляя уши вспыхнуть ярко-красным, — ты будешь моим парнем? У обоих глаза блестят, совсем не от слез — от эмоций, которые внутри плещутся. Губы Юнги растянуты в скромной нежной улыбке, и Хосок без всяких слов понимает, что, кажется, это «да» (такое открытое счастье на чужом лице не может означать иного), пока эти же самые губы, которые он целовал и которые улыбались секунду назад, не трансформируются в подозрительно хитрую ухмылку, а глаза прищуриваются с чем-то темным на дне. — Стоило подкупить Тэхена, чтобы ты решился мне все это сказать. Чужие слова доходят до мозга уж слишком медленно. Проходит секунд пять, прежде чем Чон целиком понимает их значение и ошарашенно распахивает рот, как в каком-то шаблонном индийском сериале, а после и вовсе вскакивает, не снимая с лица шокированно-оскорбленного выражения. Какого черта, блять?! С каких вообще пор эти двое играют за одну команду? То есть они оба сговорились за его спиной, устроили дорамный цирк на глазах у сотни человек исключительно для того, чтобы Чон высунул голову из жопы и решился признаться в любви? Вопросы и возмущения все копятся и копятся, однако с языка не срываются, потому что Юнги внезапно смеется. Хватается за живот, запрокидывает голову и с унизительным удовольствием хохочет, радуясь своей шутке, как нашкодивший ребенок, обнажая верхние десны и ряд небольших белых зубов. — Весело тебе, да? — возвращает Хосок, недовольно подбивая языком щеку. — Прости-прости, — сквозь смех выдавливает из себя Юнги. Вытянув вперед руку, он тянет на себя в край обиженного омегу и усаживает рядом с собой впритык. — Мне просто захотелось чем-то разбавить обстановку. Слишком много серьезных признаний в течение одного часа для меня. И вообще считай, что это мини-наказание за всю неделю, которую ты меня морозил. Так-то заслуженно. Но Хосок продолжает наигранно дуть губы и смотреть из-под бровей, потому что, оказывается, шутливо обижаться на Юнги очень приятно: он за руку нежно держит, ненавязчиво лаская большим пальцем ладонь, улыбается светло и лучисто, а смотрит так, будто ты самое ценное, что есть в его жизни. — Ты нарушил всю романтику, — игриво обвиняет. — Боюсь, мне придется забрать свои слова назад. — Нет, не заберешь, — уверенно качает головой Мин и подсаживается ближе, хотя объективно ближе уже некуда — между ними даже листок бумаги не влезет. — Как ты можешь забрать свое предложение встречаться, если я уже твой парень? — Значит, мы расстаемся! Подожди, что? До Хосока сегодня все доходит критично медленно, начиная со сплетен про вставшего на одно колено Тэхена и заканчивая новостью, что… черт, он встречается с Мин Юнги. — Ты… — Я твой омега, — уже без единой шутливой искорки в глазах говорят ему, — а ты мой. Запах. Он сначала лишь нос щекочет, будто бы предупреждая, чтобы уже в следующую секунду как Девятый вал накрыть, вместе с неконтролируемым счастьем, облегчением и растроганностью, от которой самую малость начинает першить в горле. Хосоку не удается побороть себя, когда в порыве чувств прижимается своим лбом к чужому, всей грудью заглотив разлившийся по воздуху чабрец, и задушенно шепчет: — Спасибо. Хосок закрыл глаза, поэтому не может видеть, но чувствует, как Юнги непонимающе хмурится. — За что ты благод- За то, что ждал; что выбрал меня; что просто дал второй шанс, простив пусть и не совсем осознанное, но все же предательство. — Айщ, Сок-а, — недовольно тянет Мин, — нам нужно будет хорошенько поработать над твоей неуверенностью. Приоткрыв глаза, Хосок улыбается благодарно и озорно слегка. — И над твоей. Как бы Юнги ни строил из себя уверенного независимого человека, которому и море по колено, и чужое мнение до пизды, Хосок прекрасно помнит те еле скрываемые слезы в ванной, когда омега признался, как же сильно ударили по его самооценке две пережитые измены. Юнги тоже помнит и совершенно не пытается этого скрывать. — Нам предстоит очень много работы, — с легкой грустью тянет губы. А после уже тянет их к губам новоявленного парня, на что Хосок поспешно отстраняется, пугливо оглядываясь по сторонам. — Тут же везде окна. Они все еще на территории университета в окружении учебных корпусов, где идут пары. Никогда нельзя недооценивать любопытство скучающих студентов, которые через каждые две минуты заглядывают в окно в надежде увидеть хоть что-то интересное. А два сосущихся омеги под гигантским кленом — это ой какая интересная картина. Юнги презрительно морщит нос. — Детка, после того как мне сделали прилюдно предложение, я готов хоть потрахаться на глазах у всего универа. И то ли это неожиданно соскочившее с чужих губ обращение, после которого Чону определенно придется выжимать трусы, то ли восхитительно-уверенный похуизм Юнги, которым невольно заражаешься, но Хосок азартно ухмыляется, готовый пойти ради этого омеги напротив на любые риски. — Со мной, я надеюсь? — напоследок уточняет, уже чувствуя на губах чужое горячее дыхание. — Если ты продолжишь задавать глупые вопросы, то уже мне придется забрать свои слова назад, — безмятежно предупреждает Юнги и накрывает полураскрытые перед собой губы, кладя ладонь на замерзшую щеку. Хосок не понимает, почему этот поцелуй настолько жадный и мокрый. Так точно непозволительно целоваться на территории университета. Хвататься руками за талию и бедра, сталкиваться языками во рту, всасывать нижнюю губу, чуть прикусывая, уместно пьяными на рок-концерте, когда в крови до сих пор адреналин разносится после пережитого слэма. Оттягивать пальцами пряди, ведя дорожку крошечных поцелуев по щеке, скуле, линии челюсти, чтобы затем снова вгрызться в призывно распахнутые губы, уместно бухающими в баре, когда вокруг все предались Содом и Гоморре, и вы не исключение. Но так плевать. Хосок еле успевает делать вдох, чтобы не скончаться от нехватки кислорода. Но когда он дышит — легкие заполняет густой чабрец; когда в сотый раз задерживает дыхание — его находит жаркий рот Юнги. Он весь захлебывается в Мин Юнги, изнутри и снаружи. Это самое уместное, что происходило в его жизни.