Побег от пустоты.

Нет, кто бы что ни говорил, Летний Лагерь — ужасно, ужасно, отвратительно до безумия. Уродливо до сбитых мыслей, до окончания сил на существование, до ненависти ко всем сущему. Почему? Общение. Социум. Попытки соответствовать. И у парня, честное слово, получалось очень даже отлично, очень даже на ура. На самом деле, маскироваться — легко до безумия. Притворяться, что он — вообще в восторге от происходящего, и ему вообще не в запар общение. Поскольку мозг в социуме выдавал какое-то безумное количество серотонина — может, дофамина, парень не очень их различал — заставляя улыбаться, заставляя втягиваться в диалоги. И в моменте это было очень даже приятно, очень даже круто — он был почти что живым? Но это в моменте. После — мрак, непроглядная тьма, полный пиздец. После — неприлично долгое просиживание штанов в кабинке туалета с целью отдохнуть, с целью выжить. И — нет, это не спасало вообще. Потому что мысли, долбанные мысли! Все ли он сказал правильно? Нет, вообще нет — в диалоге с Тодороки он запнулся целых два раза, в разговоре с Очако — спутал слово «definitely» со словом «obviously» (Боже, как можно быть ну настолько тупым?), а от Каччана вообще по-мелочному сбежал. Это провал, это полный, полнейший провал. Изуку лучше вообще в социум не выходить, лишь бы так сильно не лажать — над ним же, сто процентов, смеются. Над ним, таким нелепым до невозможности, нельзя не смеяться — неясно только, почему одноклассники не делают этого в открытую. Наверно, пытаются соответвовать нормам приличия, да — герои ведь, как-никак. Боже, его сейчас вырвет — по крайней мере, ощущение огромного кома в горле заставляют верить в это. Это так больно, так неприятно. Это раздирает его на части, но все попытки проблеваться не дают результатов — даже два пальца в горле не помогают, вообще нет — даже это, черт возьми, он не может сделать правильно! Грудь трепещет так, будто сейчас разорвется, дышать нормально просто невозможно из-за скованной гортани, и, в целом, Изуку чувствует себя так, будто умрет прямо сейчас, прямо в этой чёртовой кабинке. Боже, как дышать? Это абсолютно невозможно. А осознание того, что ему, рано или поздно, так или иначе, придётся возвращаться в общую спальню (если выживет), что ему придётся пытаться заснуть в комнате, наполненной людьми, из-за которых пошевелиться лишний раз — страшно до безумия — лишь бы не разозлить, лишь бы не нарушить чужой сон — не добавляет ему спокойствия. Добавляет лишь приступ почти задушенного кашля. Он склоняется над унитазом в очередной раз, надеясь, что уродливый ком в горле сейчас выйдет вместе с едой или желчью, но это, предсказуемо, не происходит. Боже, он правда сейчас умрёт. Очень, очень подходящая для него смерть. Такая же никчемная, такая же нелепая. Такая же не имеющая места в этом мире, поскольку умереть, находясь в туалете — максимально невозможно. Боже, он правда не знал, что от паники можно так запросто покончить со своим существованием. Боже, он не знал, что сердце может взрываться просто так, он не знал, что можно задыхаться так беспочвенно — а, может, причина, все же, есть? Может, у него рак лёгких? Может, у него тромб в капиллярах сердца, ведь оно колотится с ужасной болью, так, будто это физически очень сложно? Какие ещё есть причины для, вроде как, незаметной смерти? Может, у происходящего есть явная физиологическая подоплека — когда он в последний раз был на диспансеризации? Перед поступлением в Юей? Там точно ничего не нашли? Почему не нашли — ему же сейчас явно плохо? Эти мысли вселяли ещё больше паники, заставляли задыхаться с большей силой, заставляли пытаться выплюнуть свои лёгкие или, скорее, желудок. Или кишки. А потом — его отпускает. Незаметно, очень постепенно, сердце усмиряет свой ритм, диафрагма вспоминает, как правильно расширяться, а эритроциты начинают носить воздух по клеткам с исправностью. Он больше не задыхается, больше не умирает — единственное, что остаётся — противный ком в горле, который невозможно выплюнуть. А Изуку чувствует острую потребность использовать свою бритву не совсем по назначению. Но она — увы — в общей комнате, и забрать её, на виду у всех, он не решится. Блин.

***

Прошло всего 2 дня, а он уже готов лечь и умереть. Прошло всего 2 дня, и небеса, кажется, слышат его желание — ой, нет, он не просил такого, честно, не просил! Иногда стоит не думать, иногда стоит держать свои желания при себе — лишь бы Вселенная не исполнила их, переврав на свой лад. Блять. Лига, долбанная Лига, долбанный Шигараки! Ему хочется кричать, ему хочется надавать одному почти знакомому парню, ему хочется выложить все, что Изуку о нем думает. Но, черт, на что ты рассчитывал? Шигараки — он же, ну, он же — злодей, очнись! Нет, не ожидать ножа в спину от него нельзя, но, черт, почему это так больно? Почему было так необходимо на них нападать — тогда, когда Всемогущим даже и не пахнет? Это, что, такой способ отомстить Изуку за что-то, что он не так сказал в Торговом Центре? Что б ты там сдох, честное слово! Нельзя, нельзя так поступать — хочешь разобраться с Мидорией — разбирайся с ним, ради Бога, но вмешивать других-то зачем? Видимо, чтобы ему было ещё больнее, ещё хуже. А ещё — Кода. И Мускул. И, чтобы ты сдох во второй раз, Шигараки, потому что — ладно, ладно, окей, нападай на его класс, хорошо — они-то, без прикрас, за себя постоять, все же, могут. А зачем быковать на ребёнка, который, вообще, если честно, тут находиться не должен — Айзава, к тебе у Мидории есть парочка вопросов — загадка десятилетия. Кажется, Томура этого не планировал. Кажется, миссия заключалась вообще не в этом, потому что злодей сейчас читает перед ребёнком тираду о том, что семью, видите ли, нужно уничтожить до конца, и как здорово, что он оказался тут. Семью людей, которая изуродовала его прекрасное, во всех отношениях, лицо. И, знаешь, Шигараки, это все твоя вина. И ты обязан об этом узнать. Он быстро, на ходу, пишет ему. «Томура тут какой то чпл хочет убить ребнка и пои всем уваженрр этоне то что он должен делать помогиткда» И кидает координаты. Решай, пожалуйста, свои проблемы. Нет, уверенности в том, что Шигараки придет, нет никакой. Уверенности в том, что Шигараки не расщепит его за беспокойство — тоже. Но, черт, это все — такой беспредел, что Изуку не может иначе. Парень успевает написать до того, как ребёнка ударят, и в последний момент спасает того от усиленной мускулами руки. Телефон, что находится в его ладони, предсказуемо падает на камень и разбивается напрочь. Черт, Шигараки, из-за тебя у парня теперь даже средства связи с остальными нет — почему Мидория вообще сначала написал ему, а не наставникам — вопрос, на который он не сможет ответить. Он просто чувствовал, что так надо. Против чего он снова сражается? Почему он всегда лезет в самое пекло, почему он не может жить спокойно? Зависть. Зависть потому, что все его одноклассники умеют жить нормально. Потому что они — не лезут в самое пекло, они не живут ради этой возможности. Они умеют не вмешиваться туда, где у их нету ни шанса. Они здраво оценивают свои возможности. Они — не Изуку, который всегда прыгает выше головы, который, кажется, снова на волоске от смерти. И это — обидно. И это — страшно до жути. Так или иначе, теперь вся надежда на Томуру. Потому что парень, кажется, не способен сделать хоть что-либо против чужих укрепляющих тело мышц. И лидер приходит. Перед этим Мидория успел ещё сильнее отчаяться — потому что Мускул, кажется, был неубиваемым по своей природе. Но адреналин, страх за жизнь — чужую, не свою, ему просто необходимо спасти этого мальчика! —заставлял наносить удары, заставлял ломать свою правую руку в хлам при попытке остановить злодея, которая, кстати проваливается — даже после ста процентов его силы, мужчина, как ни в чем не бывало, встаёт и улыбается. Бешенно так, безумно. Страшно, это реально страшно — мальчик не знает, как его остановить и остаться при этом в живых. Или, хотя бы, умереть, защитив Коду. И когда злодей собирается начать читать какую-ту очередную тираду, наплевав на чужую силу удара, в их милые переговоры вступает новое лицо. — Мускул, какого хуя? — голос, кажется, звучит зло и немного устало. Мидория замирает, не веря в то, что это — действительно происходит. Не верит, что это — не глюки его сознания, заглушенного тупой болью, не верит, что Томура пришёл останавливать своего подчинённого. А подчинённый действительно замирает, с удивлением оборачиваясь на своего лидера. Шигараки на его фоне выглядит совсем малюсеньким, совсем слабым — но аура, окружающая его, с лихвой компенсирует этот недостаток. — А… что не так? — мышцы — единственное разросшееся место его тела, потому что мозг, кажется, даже меньше среднего. Потому что не понимать очевидных вещей — глупо и странно, — От этого ребёнка просто необходимо избавиться! Лидер хочет раздраженно почесать переносицу, но маска на лице решительно не позволяет это сделать. Поэтому, приходится перейти на шею, и Мидория в корне давит порыв перехватить чужие руки. Почему его вообще это волнует в подобной ситуации? При всем уважении, сейчас есть вещи, которые имеют гораздо большее значение — например, выжить. — Я, кажется, давал совершенно иной приказ*, — раздраженно выплевывает он, — И, кажется, в своих словах я был предельно четок. Знаешь, вроде как, я был последователен, когда говорил, что сделаю за неподчинение. — Да что ты мне говоришь? Разве, такой слабак, как ты, способен меня одолеть? — рычит парень на чувстве собственного превосходства, которое нехило так потешилось в этом неравном поединке с юным парнем. Самооценка, знаете ли, вырастает нехило так, когда даже сильная причуда не способна справится с твоей. Кажется, для него Лига не была важна. Кажется, он не видел авторитета в своем собственном лидере. Судя по всему, ему действительно просто нравилось убивать — это, буквально, его же слова. И очень даже зря. Знаешь, вступать в организацию, которая преследует свои вполне очевидные цели, и не подчиняться ей, не следовать им — глупо, очень глупо. Особенно, тогда, когда Шигараки не в духе. — Курогири, — кивает злодей, и тёмный туман, что все это время стоял неподалеку, охватывает Мускула, насильно его телертируя. Мужчина даже пискнуть не успел, не успел вырваться и хоть как-то его избежать. Томура вздыхает, смотря на мальчишек перед собой. Потом кидает взгляд на раскромсанный напрочь чужой телефон и усмехается — мда, парень, конечно, нашёл время ему писать. Молодец такой, не растерялся. Реально не растерялся, потому что злодей только что, кажется, решил его небольшую проблемку. Почему Шигараки вообще пришёл — другой вопрос. Давайте все дружно будем думать — он, в первую очередь, он должен себя убедить в этом — что Томура действительно просто не любит, когда ему не подчиняются. И то, что сейчас Курогири расщепил надвое виновника этих событий, заставив одну часть его тела валятся в лесу неподалеку, а голову — на базе Лиги, всего лишь нормальная реакция на предательство. И он ни капли не беспокоился за недогероя перед собой, что сейчас буравит его испуганным взглядом. Потому что Изуку боится. Совершенно неясно, что хуже — злодей или его лидер. Его взбешешенный лидер, которого темноволосый наверняка отвлек от каких-нибудь важных дел — может, он там вовсю сражался с его учителями, хотя, когда парень уходил, Томуру он там явно не видел — и сейчас в отместку решит устранить его. Курогири снова появляется, скрывая свой корпус, перемазанный в чужой крови, за слоем густого тумана. Он, наверно, не хочет травмировать маленького ребёнка, что стоит рядом с юным героем — хотя тот, конечно, уже насмотрелся на ужасы реальных сражений и на чужие травмы. Все же, наверно, не стоит ему давать пищу для размышлений о том, что Курогири, реально, только что убил человека. — Ну, бывайте, — вздыхает лидер, осматривая Мидорию, тяжело дышащего от травм, в последний раз, — Мне, всего-то, надо было избавиться от неподчинения, — поясняет скорее для Коды, которому явно непонятна суть происходящего. И, понимаете, ему совершенно необязательно знать, что именно Изуку ему написал. Не надо знать об его связях, пусть и таких… своеборазных, с Лигой. И он кидает намёк на то, что поговорит с Мидорией позже, — Надеюсь, ты починишь свой телефон. И скрывается в темноте портала.