Русый с хвостиком

— Ну хватит уже, — Лаки обижено смотрит глубокими голубыми глазками, клыки прячет и мордочку в сторону отводит, — и что, вкусно? Это я должен обижаться, а не ты, а ну сюда посмотри! — Сережа вскакивает со стула и за котом бежит. — Я догоню! Этот сиам был другим, отличался. Начиная от того, что Серёжа его в человеческий туалет научил ходить, до того, что Лаки смотрит по-другому, будто понимает, будто чувствует. Он часто ластился к рукам, когда Пешков домашнее задание второй час писал, рядом ложился и мешал, лапами ручки скидывал со стола, странички когтями острыми подцеплял и дыры в них оставлял. Серёжу это, конечно, выводило из себя, но он точно не хотел тому делать больно. Ни пинать, ни бить — не его тема. Лаки всегда так мило спал, самой ночью парень одними ногами чувствовал, как кот шкребётся в ногах, гнездо себе мостит. Лаки — смешной котик, на подоконнике днём спал, в чашку лапу засовывал и слизывал кофе, на голову лез прямо-таки и лежал себе спокойно. Утром, когда Серёжа в школу спешит, котик любит в ногах путаться, за носки цепляться и по полу елозить. Любил и когда гладят тельце долго-долго, мог бы часами так лежать, под руки подставляться и муркать ласково. Кусался ещё, вредина мелкая. У Серёжи друзья спрашивали: «случилось ли что, что царапины в последнее время на руках видно?», но парень лишь хихикал и объяснял, что это всё кот. Уж слишком он был игривым, хотя это очевидно — коту всего-то год. Лаки носом в ногу тычется, мяукая громко, и на стол прыгает резко, усаживаясь около миски с мясом, от запаха которой и проснулся. Сережа лук жарит, краем глаза замечая сиама. — Эй, паршивец, а ну слазь, — котик и лапой не двинул на крик розоволосого, только встал и пересел поближе к нему и подальше от тарелки. — Ну, хотя-бы так, ладно, сиди уже. Где-то с минут через двадцать на столе стояла неплохого вида паста с помидорами и приправами. Лаки настоял на своем, поэтому сидел прямо на коленях перед тарелкой. Кот не глупый, макароны есть он не будет. Потому что как раз перед тем, как сесть за ужин, Пешков ему влажного корма целую миску насыпал, тот съел ее конечно с диким удовольствием, но все так же пялился на Сережу своими голубыми глазками. Мама Сережина была все время рядом в детстве. Она за ручку с ним по парку гуляла, на площадки водила, уроки помогала делать, волосы по утрам бережно расчесывала, стараясь больно своему мальчику не делать. Сейчас же она пропадала на работе постоянно, и не днями — неделями. Пешков спать ложился очень поздно, чтобы школу точно проспать, но запирался на замок, чтобы маму уставшую не видеть никогда. Когда-то от мысли о маме были: большая коробка конфет, очень сладких, букеты тюльпанов, да занавески в спальне. Сейчас же только горечь от протухшей еды, жалкие пятьдесят рублей на тумбочке в прихожей, да кровь на одежде. Зимы нынче холодные, даже пара пледов не спасало, не спасали мягкие серые носки так же, как и футболка под толстовкой. Когда парень под утро от холода просыпался и дрожал всем телом, в комнату очень тихо прокрадывался Лаки и укладывался прямо у живота Сережи, тому оставалось лишь обнять сиама и пробовать заснуть. Неприятно жить, когда ты никому не нужен, когда твой единственный друг — твой кот. Дни серые, когда Пешков снова в школу не шел, он проводил за просмотром роликов на ютубе и ничтожной готовкой по рецептам из интернета. Возле чашки какао, возле раковины с грязной посудой, возле подушки, возле ноутбука потрепанного всегда Лаки лежал. Куда бы Сережа не пошел, кот за ним хвостиком идет и хвостиком мотыляет заинтересовано. Папы не было рядом, маме было плевать. — Ну, всё хорошо будет, иди сюда, — Пешкову руки раскрывают и в объятья зовут. — Спасибо, Вань, ты такой хороший, я так тебя люблю, — на часах уже почти полшестого утра, розоволосый не спит третий час и почти час загоняется. — Да ничего такого, я же должен помогать своему другу, — улыбается широко, оголяя клыки острые, и глаза от радости жмурит. — Вот знаешь, столько времени прошло, а ты такой же милашка, как и раньше, — а парень голову под руку сует, да хвостом машет. Десять утра чеканит уже надоевший будильник, и Ване приходиться встать и подойти к столу, вырубить его наконец-то, пусть Сережа еще поспит, и так ночью наплакался, что прямо плече на плече у русого заснул. Устал Сережа так жить, это и кот понимает. Мог бы Ваня готовить, такую же пасту как вчера приготовил, проблема лишь в плохом понимании названий продуктов и ощущений. Сиам пытался помочь приготовить курицу, но он так громко кричал, когда ее в руки взял, что Сережа его чуть с кухни не выгнал. Одно дело котом быть, грудка и пахнет вкусно и под лапой мягкой ощущается приятно, другое дело, когда руками подцепить склизкую курицу пытаешься, с нее жижа какая-то течет, из рук выскальзывает. «Толку от Вани на кухне ноль» — Пешков устало говорил, пока пасту свою ел. — Давай обратно, хоть попробуешь, какая еда из моих рук вкусная. Через секунду Ваня на стуле сидит, голову вперед тянет и рот открывает. Макароны все всасывает, курицу жует усердно, затем уши свои пушистые вскидывает и хвостом из стороны в сторону машет. — Вау! Это реально очень вкусно, приготовишь еще? — но русый не голодный, поэтому котом на стол вылазит и Сережу слушает, положив голову на лапку. Лаки точно был чем-то особенным, чем-то ценным — для Пешкова так точно. У кота по натуре стоят «опции» мурчать ласково, охранять, греть и ласкаться к парню. У кареглазого по натуре было боль себе причинять, чтобы потом пластырями заклеивать, и кота на руки брать, к телу прижимать.

***

Сережа с пакетом бумажным домой приходит вечером, под дверьми уже кот давно ждет. Пешкову чудом удается выпросить в переписке у мамы шестьсот рублей на продукты, дома есть совсем нечего, а от вида роллтона тянет блевать уже. Раскладывая продукты по полкам холодильника, парень задумывается, хватит ли на неделю, но отвлекает шуршание пакета. — Эй, Лаки, это не для тебя пакет, — сиам уже сидел в пакете весь радостный, что было понятно по битью хвостом изнутри. Из пакета все-таки вылазит под строгим взглядом карих глаз и в комнату Пешкова убегает бесшумно. — Ты голодн… А! Боже, Вань, ты перестанешь уже когда-то меня пугать? — из рук чуть банка йогурта не вылетает от испуга. Ваня на стуле сидит спокойно и только хвост едва колышется. К Ваниным этим «из кота и обратно» Сережа вроде бы привык давно, но когда задумывается сильно, то все же подпрыгивает от страха. — Я? Ну, в принципе да, но я так хочу побыть пока что, поговорить с тобой, — холодильник дверцей хлопает, и парень напротив садится, собираясь рассказывать планы на вечер. Ночью, когда уже маму за дверью слышно, на ноутбуке фильм шумит негромко. Лаки на столе рядом с чашкой теплого какао лежит, а на стуле Сережа, что голову на ладони опер. — Лаки, ты хоть слушаешь? — Сережа по пробелу жмет, сиам только глаз один приоткрывает и мяукает. — Понятно, окей тогда, — конечно, парень не понимал кота, но было очевидно, что этим «мяу» Лаки имел ввиду «да, слушаю». Сколько Пешков не спрашивал, что с Ваней такое, сколько над Лаки не сидел и пытался выпытать, в чем дело с ним, — ответ было лишь молчание и злое битье хвостом по ноге. Хотя, вот так лежа поздно ночью, когда Ваня сопит рядом, свернувшись в клубок, мысли только эти в голову лезли. Но часами думать и не пришлось, он просто для себя понял, что ни за что бы не хотел знать, что Ваня такое. От греха подальше. Засыпать рядом с Лаки было особенно. Ты его сначала гладишь долго, пока мурчание не услышишь, потом он ближе подсовывается и у самой щеки ложится. Но с Ваней тоже хорошо — к нему сзади ближе ночью подползаешь, пледом накрываешь и тут же ты чувствуешь хвост его, которым он твою ногу обвернул, за бок обнимаешь. Хороший сон обеспечен.

***

Когда наконец на улице теплее стало, Пешков гулять выходил, не сам, конечно. Деревья все зеленые, рядом люди со своими детьми гуляют, тошно. Но рядом Лаки, поэтому парень поглубже вдыхает и идет в сторону качель. Все, что осталось из детства, это любовь к качелям, пусть от них голова кружилась, пусть поясница болела от давления железной спинки. Это пустяки, пока ты в дворе своего пятиэтажного дома, пока ветер волосы путает и вскидывает, пока рядом Лаки сидит и за тобой наблюдает. Жизнь не так уж и плоха. Полгода прошли быстро, с ним и страх видеть маму по выходным на кухне или в гостиной. Было даже интересно наблюдать, как она что-то готовит, может, даже помогать ей было тоже неплохо. Мама больше не казалась такой злой, она была никем, а теперь снова стала мамой для Сережи. Было странно слышать ее крики из кухни, чтобы тот поесть пришел, было странно не закрывать двери от нее на замок, было странно ее не ненавидеть. Сон приходил легче, еда каждый день была вкусной, а не засохшей и протухшей в пакете в холодильнике. Жить стало лучше. Пешкову шестнадцать исполнилось, не подрос, правда, но это и не заботило. Вот Лаки подрос совсем немного, и Ваня в упор доказывал, что они с Сережей не одного роста, а Ваня выше. — Два сантиметра погоды не делают, успокойся Вань — русый по комнате прыгает злостно и не останавливается. — Нет, делают! Я выше! — Ваня на кровать звездой валится, от чего она скрипит противно. — Давай назад, от тебя слишком много шуму, — русый к стенке подползает задом и руки складывает на груди, выказывая недовольство, — я не шучу, мы же не на первом этаже живем, шуметь реально не стоит, я соседей еще ни разу не видел. — Как хочешь, — Сережа переносицу потирает устало, а когда к Ване разворачивается, то видит лишь горку вещей и торчащий из-под нее пушистый хвост. — Ну ты дурилка, ты серьезно в одежде запутался? — раздражается, мяукает громко и вырваться из оков футболки пытается. — Иди сюда, малой, — Сережа одним махом футболку вверх стягивает, и там уже сиам сидит, злой, ей богу, дите малое.

***

— Нет, Вань, ты куда так идти собрался? Мне куда твои уши спрятать? Не дури, — русый стоит приодетый в Сережины вещи, ножкой топает и парня ждет. — Ой, да че ты начинаешь, вот я капюшон накину и нормально, — но Пешков смотрит строго и в глазах идет: «никуда ты не пойдешь». — Ну да, а хвост ты куда заправишь? — видно по нему, забыл, глазами моргает растеряно и хвостом бежевым вертит в непонятках. — Точно, ладно, забыл. А, подожди! Я вот так сделаю, — русый толстовку на спине приподнимает и хвост туда запихивает. Сережу это не впечатлило. — Если ты хоть немного им пошевелишь, я на тебя ошейник нацеплю. — Смерти моей хочешь?! — Обувайся, пошли. Солнце зрачки выжигает, но Ване это не мешает. Он носится со всех ног по траве, одуванчики желтые срывает, на карусели сам раскручивается, смеется громко, на него прохожие косятся, но под злым карим взглядом побыстрее со своими пакетами улепетывают. Они одногодки с Пешковым, это будто только больше близости придавало, не было у них неловкости, казалось, всю жизнь знакомы. — Ты — ребенок еще, боже, откуда в тебе столько сил? — Сережа, только смотря на жизнерадостного, энергичного Ваню, сам устать успел. Садится на качели скрипучие и раскатывается по малому. — Я выше, и мы с тобой одногодки. Я не был на улице никогда. Это же весело! Так много всего! Спасибо, Сереж, что разрешил так выйти, — Ваня рядом садится, тоже раскачиваясь, розоволосый капюшон больше ему натягивает и за хвостом, суетившимся под кофтой, наблюдет с улыбкой. Может, не так уж и важно, если на спине толстовка подпрыгивает, главное — радостно. Ваню хотелось делать счастливым. Ваню в щеки целовать хотелось. Ваню ночами укрывать хотелось. Ваню любить хотелось. Это не о любви в обожании человека, это о любви честной и верной. Это об объятьях ночами и теплой шерсти по утрам. Это о влажном котячьем носу и мокрой от него щеке. Это и заботе и мурканье под боком. Это о подростковых загонах и поцелуях в лоб ради утешения. Это о Лаки и Сереже. Это о Ване и Сереже Пешкове. Пока. Пока Сережа не просыпается очень рано, примерно в девять утра. Сам в кровати просыпается. Лаки рядом нет, мама час назад должна была уйти на работу. Тишина. Во всей квартире нет ни немощного крика о помощи, нет мяуканья родного, нет Лаки. — Лаки! Выходи, котик. Ваня! Вань, это не смешно, не прячься. Пожалуйста, Вань. Сердце из груди нервно выпрыгивает, Сережа места себе не находит. Уже все мысли невпопад в голову лезут, а самые страшные набатом бьют по вискам. Сереже тревожно, Сереже страшно до жути, Сережа боится. Куда пропал Лаки? Целый день розоволосый места себе не находит, суетится по комнате постоянно и думает-думает-думает. В голову лезут соседи. Вдруг Лаки на лестничную клетку выскочил, забыл, где дверь, и его подобрали чужие люди? Вдруг Лаки из окна вывалился? Сеток же нет нигде. Вечером мама, с работы пришедшая, на край кровати возле парня садится. Пешков выглядит нездорово. — Что случилось, Сереж? — она по бедру гладит, у парня сил нет говорить, в горле сухо, на глаза слезы наворачиваются. — Лаки пропал. Я не могу его весь день найти. Я уже не знаю, где искать, — постель с самого утра не заправлена, времени не было на этот пустяк. — Лаки? А, этот малыш, не переживай, я помогу, у соседей поспрашиваю, — Пешков кивает легонько и улыбается самым краешком губ, — если хочешь, можем на улице покричать, поискать его. Улица. Точно. — Я уже ходил по соседям, не видели они кота никакого, — хрипит жалко и на маму глядит с надеждой, — на улице я и сам завтра могу покричать, поискать. Засыпать тошно, обнимать некого. Спокойной ночи желать некому. Целовать некого. Укрывать пледом ночью некого. Любить, некого. С самого утра Сережа на улицу выскакивает, мама должна уйти только через полчаса на работу, он обувается, когда будильник ее в соседней комнате слышит. — Ваня! Лаки! Лаки-и, ты где-е! Выходи, малыш. — Мальчик, ты кого ищешь так рано утром? — бабушка какая-то с балкона второго этажа говорит. — Я кота ищу, сиамский, милый, вы видели? — Нет, прости, не видела я тут кота никакого, — Сережа духом падает окончательно, смириться не может никак. Ну, не может такого быть, что Лаки просто взял и бесследно пропал в никуда. Дома мама встречает, обуваясь, расспрашивает о Лаки, результатов нет. Нет Вани. Нет нигде милого русого мальчика, что в Сережины вещи всегда одет. Нет котика сиамского, пропал. Будто никогда его и не существовало.

***

Утром среды, когда Сережа едва глаза открыл, в комнату кто-то стучит. Да, надежды нет, Вани больше не существует. — Сереж, это я, открой, — голос неразличим из-за перегородки в виде дерева. — Да, сейчас. — Сереж… — мама стоит взволнованная, сумку в руке сжимает. — Что такое? — Пешков только толстовку свою натянуть успел, она Ваней пахнет. — Послушай, меня соседка в подъезде встретила, говорила тебе передать… — Ну? Ты скажешь уже? — выводить из себя это все начало, и так проблем навалилось. — Соседка три дня назад котика маленького видела, говорит, что наш, наверное. Лаки три дня назад машина сбила. — Что?