Русый с хвостиком

Холод, слякоть, снег, куртки, грязь, мороз. Зима-зима-зима. Сереже девятнадцать лет исполняется, наконец. Все родные в сборе, даже сестра приехала торт покушать, да брата поздравить. Мама испекла торт, кажется, это — Наполеон, шатен никогда в названиях сладостей не разбирался. Мама сидит вся радостная, бокал тянет к его стакану с колой, папа о чём-то с сестрой переговаривается с важным видом. Атмосфера была теплой, нежной и родной. Пешков к батарее ближе жмется, в квартире не холодно, за столом не пусто, еда вкусная, но сильно Лаки не хватает. Двадцать восьмое января уже закончится скоро, часы настенные очень бесяче тикают десять часов ночи. В сон клонит, Наполеон этот в горло уже не лезет. Желаний было только два: пойти в комнату и обнимать в своей комнате Лаки. Женя ближе к двенадцати часам ушла, громко попрощавшись с Сережей, что выходить не захотел из комнаты. Родители все несъеденное в холодильник засунули, да и на кухне прибрались, шатен отмахнулся тем, что спать пошел. В комнате темно и холодно, будто в подвале. Парень наощупь двигается ближе к столу, коленом ледяную постель задевая. Руками по стене идет и, уже чувствуя свои тетради с ноутбуком, что как раз возле искомого светильника лежали, спотыкается обо что-то твердое, на полу лежащее, и вниз летит. Пешков молится, что за некий грохот в его комнате никто не придет спрашивать о самочувствии, потому что его голова точно делает лучшего. Сережа ногами толкается в то, обо что споткнулся, и оно ойкает. — Вань? Вань, прости! Извини, я не видел тебя, — к светильнику дотягивается одной рукой, встав на колени, но его ждет только Лаки, который лапы под себя сложил и на одежде Пешкова улегся. — Ты что, обиделся? — тут вдруг свет сам по себе выключается, причем во всей квартире. Сережа на пол садится, думая, что делать, уже собирался за телефоном на кровати лежащим потянуться, как Лаки на него запрыгивает, не давая встать совсем. Выше ползет, к животу, от чего шатену приходится полностью раскинуться на полу. Картина была не из лучших: хозяин комнаты около стола лежит, на нем кот сидит, возле парня кучка одежды, в комнате мрак и тишина. Лаки тяжелеет в секунду, дышать сложнее, Сережа руки чужие на груди чувствует. Тишина вдруг становится в разы смущеннее от этой ситуации. Ну вот надо же было, блять, Ване сесть на него сверху, дубина кошачья. — Я, конечно, не электрик, но походу выбило пробки или типа того, — русый голос сверху подает и двигается немного назад, не пушинка все-таки, а своим весом Сережу давить не сильно хотелось. — Не знаю, может, ремонтируют что-то, вот и выключили ненадолго. Вань, слезь с меня пожалуйста, я не… — светильник так же внезапно врубается, вырубается, и Пешков не знает, куда себя деть. Чертов Ваня сидит на его чертовых бедрах, упираясь своими чертовыми руками в грудь, сидит, блять, с ног до головы голый. А Сережа глаз отвести от него не может. Всем видом показывает, что нравится ему это, «смотри на меня, только на меня». Уши сейчас рожками вырисовываются, голубыми глазами ехидно смотрит, хочет стыда, да побольше, увидеть. Ерзает зачем-то, хвостом из-за спины виляет из стороны в сторону, дразнит? Пешков руками прикрыть глаза свои пытается, голову отводит, но разум назойливо картину перед глазами рисует. Парень головой об пол бьется, когда откидывается на спину, и решает просто ждать, когда паршивец оденется, наконец. Но «паршивец» с места не сдвинулся, только рукой шатена за шею хватает больно и на себя разворачивает, Сережа точно сейчас с ума сойдет. — Чего ты отворачиваешься? — пальцами худыми шею гладит и обратно к груди ведет, но не останавливается, все ниже и ниже рукой ведет. — Блять, отстань от меня! — приходится шепотом кричать, разбудить сейчас кого-то хотелось наименьше всего — Как скажешь, малой, — по животу не больно бьет ладонями, вскакивает и за вещами, до этого на пол сброшенными, тянется и наскоро штаны с футболкой натягивает. — Ебланище, блять, что ты творишь? Это не смешно, я перепугался не на шутку, — Пешков на кровать падает лицом в подушку, и Ваня рядом присаживается на край. — Не устаивай кипиш, боже, — Сережа переворачивается и смотрит недовольно, — перепугался, говоришь? Что-то странный у тебя испуг произошел, — хихикает тихо и тычет куда-то в штаны шатену. — Охуел совсем, блять! — на кровати вскидывается и кричит, но мгновенно рот рукой прикрывает, — конечно, блять! — шепотом начинает, — ты, блять, на члене у меня совался, че ты вообще ожидал! — Ничего не ожидал, — русый встает, за ним заинтересованно и Сережа садится, Ваня за низ толстовки того тянет вверх, заставляя руки поднять, кофту на спинку стула откидывает и за стол садится, — отомри, вставай давай, тебе же телефон подарили, вот сейчас и разберемся. А Сережа и правда отмирает, мысли все веником сметает и к столу идет, прихватив перед этим пакет с еще нераспечатанной коробкой телефона, прошлый уже невероятно сильно был разбит, виснул постоянно, поэтому это оказался самый лучший подарок, который родители только могли подарить. От сестры достались пара красивых толстовок, одну Пешков уже успел примерить, и эту же Ваня успел снять. Ваня на стол пересаживается, уступая место шатену. Батареи греют хорошенько, в одной футболке никто не замерзнет, возле Вани в принципе невозможно замерзнуть, даже так он тепло излучал, к нему жаться хотелось. Сережа ждал, пока с одного телефона на второй информация вся нужная перегрузится, он руками русого за живот обхватил и к себе прижал насколько мог. Не хватало. — Ты чего так? Все нормально? — Пешков головой мотал и Ваню ближе подсунуть пытался. До этого тихо наблюдая и виляя ногами из стороны в сторону и перебирая краешек хвоста, Ваня на Сережу мягко смотрел, по голове гладил, но тот, видать, не замечал. Теперь же приходится дышать сквозь давящие на легкие руки и какой-то мелкий шепот, русый так усердно пытался не задохнутся от Пешковских тисков, что уши ни слова не улавливали. Шатен меж Ваниных расставленных ног стоял и дышал размеренно, спокойно и успокаивающе. — Сереж…отойди…дышать… — почти при обмороке Сережа отпускает и в глаза смотрит благодарно. — Капец, как люблю тебя, спасибо, — в лоб чмокает, телефон новый подбирает и на кровать снова валится. Ване остается ошарашенно на столе сидеть и эфемерно промежность парня на своей ощущать. Русый свет наконец выключает, двери за замок защелкивает и к Пешкову ближе на кровати жмется, подглядывая что он делает. И все-таки, что бы это русое чудо с виляющим хвостом сзади не творило, его любить от всей души хотелось, хотелось спать в обнимку, готовить ему, да хоть с ложечки кормить. Просидевши в телефоне около двух часов и сделав все нужное, Пешков зевает в руку и к зарядке тянется, кончиками еле дотягивается и скрипит жалостно, но все-таки подключает, пока Ваня во весь свой рост вытягивается и мурчит по-котячьи. Ночью Ваня мирно спит, утыкаясь Сереже прямо в грудь и тихо-тихо посапывая. Пешков его ближе к себе только прижимает и волосы его со рта своего выплевывает. Самое главное: это с утра пораньше проснутся и Ваню быстро разбудить, а то совсем не круто будет, если возле Сережи какой-то парень ушастый лежать будет, еще и в обнимку с ним.

***

В квартире тишина стоит, от белых пустых стен эхо от шорканья тапочек по стенам прыгает. Сережа ноги еле ноги передвигает, сейчас в обморок свалится, или хуже — его вырвет прямо на пол на кухне. Полгода — именно за столько времени у Пешкова жизнь с ног на голову перевернулась. Из хорошего, относительно — парень квартиру начал снимать, от родителей съехал, приходилось целыми днями работать в кафе. Из всего списка, куда только мог пойти, небезызвестная кафешка оказалась самым лучшим вариантом. Только неделю Сережу кофе учили готовить, заставляли меню на память запоминать, ведь он обязан к людям подходить и заказ спрашивать, не все же, блять, глазастые, со стены меню огромным шрифтом прочитать не могут. Улыбаться все подряд и быть любезным — тоже весьма неотъемлемая часть. Шатен заказы забывает, отвлекается на телефон, волосы все мешаются невероятно, желание съехать проклиналось уже двухсотый раз, а всего-то две недели он работал. Так сильно умолял работы, что стажировался лишь четыре дня, а там и взяли, людей мало, все безалаберные, лишь женщина, что на кухне работала, была ответственным и всеми обожаемым шефом. Из всех, к сожалению, доверять хотелось только ей. Съемная квартира стала домом, уже через пару дней, как стоило заехать. Первым на кровать запрыгнул, конечно, Лаки, на голом матрасе качался, будто на траве, на такси целый час ехали, устать успели все. Ваня конечно умолял чуть ли не на коленях, чтобы он так поехал, в переноске вообще не круто сидеть, да и музыку в наушниках не послушаешь. Жить отдельно от родителей хорошо, но почти полностью пустая квартира — выбор, честно говоря, отвратительный, но что поделаешь, когда ты родителей заебал уже, да и сам устал невыносимо. Пешков очень сильно о переезде задумался еще тогда, в свой день рождения, когда Ваня очень странным образом набросился. К слову, сейчас Ваня на столешнице сидел, ногами болтая безмятежно. Хвостом пакет сзади с фруктами задевая и неприятно шурша, смотрит на парня внимательно, руки напрягает, вот-вот к нему спрыгнет. Ближе него у Пешкова нет никого, он и опора, и источник вечного тепла, и защитник от кошмаров, от атак панических. — Сереж, ты как себя чувствуешь? Может, поешь, наконец? — нервничая, все-таки спрыгивает и к шатену подлетает быстро. — Да… — хрипит, глаза закрываются, ноги подкашиваются, Ваня плывет немного, голова раскалывается, Сережа сутки не ел. — Я вот… макароны приготовил, вот фрукты могу нарезать, вроде какие-то шпроты там были… — Ваня без разбору все, что было, перечислял, лишь хоть на одном чём-то у Сережа глаза перестали быть такими пустыми. Поправился, сильно поправился, на весы не нужно было становится, чтобы видеть, видеть эту отвратную картину. Перед сном, раздеваясь, перед душем, переодеваясь, он видел лишь не худого себя. Но Сережа не плачет, не падает в обморок, не бежит выблевывать то, что прожевал только что, он просто молча жует спагетти, которые под нос подсунули. Ваня напротив на белый пластиковый стул садится, внимательно наблюдает за ртом Пешкова, глотает ли, жует и ест ли вообще. У него как и у парня нет близкого, да и быть не может. Поев, Сережа выглядит, точно живет лучше, да, и хотя бы не ничтожно, что уже несказанно радовало. Сережа в комнату идет, подобрав штаны с футболкой, что на кухне лежали, за ним Лаки волочится. Сережа спать ложится, Лаки к нему запрыгивает и рядом ложится, кладя голову на лапку и наблюдая за парнем, а если переворачивается, то на другую сторону вылазит. Сережа в туалет идет, Лаки за ним заскакивает и сидит смирно. — Лаки, блять, ну хватит уже. Со мной все в порядке, перестань за мной целый день ходить, — Пешков дверь коту открывает и почти пинком выгоняет. Тишина в комнате, тишина в стенах, тишина на кровати, тишина между Сережей и семьей, не пишет никто. Сестра будто совсем позабыла, будто и не было никогда у нее какого-то там брата. Мама с папой пишут иногда, но только гадости в адрес парня. То Сережа полный на фотках, которые он сам по просьбам шлет, то недовольный, то злой, то вообще в кровати, мол: «ужас! ты еще даже не встал, а уже к телефону полез!». С таким общением Ваня — точно самый лучший в этом мире. На улице ужасно и невыносимо жарко. Солнце выжигает узоры на глазах, палит волосы, плавит кожу, не описать, как сильно Сережа ненавидел жару. В дни когда Пешков спокойно может поспать хоть до трех дня, он каждый раз просыпается около десяти утра, надевает первое попавшееся в шкафу, Лаки в охапку берет, и на лифте спускается вниз. Лаки в песочнице валялся, на качели запрыгивал, за шатеном бегал. Где-то на лавочках дети мороженое ели и наблюдали за этой смешной парочкой, никого ни на секунду не смутило, что, вообще-то, с котами не выходят гулять на улицу, они же домашние. А сиам совсем так не считал, он в горку залезал и вылазить не собирался, бегал по всей площадке, в кустах прятался. — Лаки, пожалуйста… — Пешков валится на лавочку под деревом с отдышкой, голову назад закидывает и тихим ветром наслаждается. Стук о лавочку и очень тихое «мур» — Лаки все-таки пришел и сел рядом с парнем. Сережа успел пожалеть, что не дал Лаки нормально проснутся и самому решить, как идти, он устал, теперь жутко хотелось говорить, но и домой совсем не хотелось. Ветер будто о стену разбивается, больше не подкидывает кудри в разные стороны, становится не так хорошо, с каждой секундой накрывает ощущение, будто ты в духовке. — Пошли, Лаки, — подрывается с лавочки. быстрым шагом топает к подъезду, сиам сзади плетется и мяукает настырно. Уже возле консьержки Сережа подхватывает кота и к себе прижимает. С трясущимися руками двери открывает и на пол сразу валится, Лаки убегает быстро куда-то, а Сережа руки сложил в замок и к голове приложил, будто она тяжелее за две минуты стала раза в два. Ваня прибегает взволнованно и на колени рядом валится, обнимая парня. — Сереж, хватит, все хорошо, успокойся, — русый в лоб Пешкова целует, по спине успокаивающе водит руками, чуть ли не на него садится, чтоб ближе быть. — Нахуя ко мне приставать? Зачем? — всхлипывает совсем по-детски. Не виноват Сережа, что он такой, не виноват, что волосы длинные любит, не виноват, что не спортивного телосложения, не виноват, что, блять, котов любит. Если бы не Лаки, его бы еще в лифте побили ни за что. Под шумок, пока этот парень шикал, руку свою кровоточащую Сережа прижал к себе, из лифта выскочил и быстрым шагом к двери умотал. Ване пришлось буквально на руки ему все-таки вылезти и держать около себя, что-что, а слезы его он не переносил никогда. По волосам рукой гладит, свободной под кофту ныряет и бока оглаживает, а Пешков только ближе жмется. Всхлипывает громко, сопли, слезы по футболке Ваниной размазывает, в любое другое время он бы мгновенно отпрыгнул на пять метров, но сейчас в голове лишь одно. Успокоить своего мальчика, чтоб не плакал, чтоб чувствовал близость, чтоб защищенным себя чувствовал. За полгода они успели еще ближе стать к друг-другу, Ваня все больше странных движений в сторону Сережи делал. То во сне ногу на него закидывал и прижимался к животу пахом, от того, что вещи на русом всегда Сережины, они велики, про белье и речи никогда не шло. Шатену было очень неловко ночью просыпаться и чувствовать чужое тело слишком близко.

***

Перед глазами эльфы прыгают, маленькие белокожие девочки с длинными ушами и зелеными венками на головах хороводы водили. Сережа средь них как родной совсем, на колоде сидел и в глаза девушке вглядывался. Она была самой особенной из всех, у нее волосы длинные и светлые, глаза стеклянные, как два маленьких океана, она ручки к нему тянула. Пальцами ведет по бедру все выше, так мягко, будто перышком. По паху скользит, но совсем не прикладывая силы, невесомо, она глаза прикрывает и разворачивается на месте, поворачиваясь к нему спиной, но по паху все быстрее что-то елозить начинает, рук ее нет, она уже и не тут, рядом Ваня. Русый сидит спокойно себе, в телефоне Сережином что-то листает, пока хвостом член Пешкова оглаживает сквозь трусы. Шатен вскакивает перепуганно, но хвост и не шелохнулся. — Ваня? Что ты… — Ваня разворачивается с улыбкой широкой, телефон откладывает и на бедра парню залазит, руками хватает за бока и сжимает сильно, заставляю Сережу вскрикнуть. Пешков скинуть русого с себя пытается, подмахивая бедрами вверх, но хвостатый только больше щурится и вжимает его в постель все грубее. Ваня опускается резко, останавливаясь на уровне карих глаз, спрашивая. Кусает, впивается в губы розовые, Сережа мычит в поцелуй и руками за плечи худые цепляется, блаженно глаза закрывая. Где-то под боксерами все тверже становится, русый отрывается и скалится. По линии подбородка языком мажет и кусает, клыками острыми впиваясь почти до крови, почти до вскриков под ним. Сережу хватает и вверх поднимает, принимая вместе с ним сидячее положение. Кудрявый много моргает, сонно тянется к лицу светлому и сам губы целует с какой-то не присущей ему нежностью, язык все дальше проталкивает, и его принимают, конечно. Сплетаются, связываются, совершая странные движения между их ртами, внутри раскаленное все. За спиной у Вани хвост взбудоражено виляет сам по себе. Сережа отдаляется, оставляя за собой лишь тонкую полупрозрачную нить их слюны. Русый руками обхватывает парня, к себе прижимая крепко и ластится, бодая головой его щеку, тем самым чуть ухом не залезая ему в рот. Сережа ушки мягкие мнет довольно, пока Ваня руками по телу голому скользит, коготками царапая изредка, трусы подцепляет легко и вниз тянет, шатен смирился наконец. Смирился с Ваней, что вытворял что-то непонятное, что в трусы ему лез, что сейчас член пальцами тонкими в кольцо брал и движения поступающие делал. Пешков стонет куда то в шею русому, ноги потряхивает от всей нахлынувшей приятности. Русый под себя парня подминает, стягивая с того окончательно белье, так как спал он только в нем. Штаны Ванины отлетают на другую сторону кровати, приземляясь рядом с боксерами чужими. Мыслей нет, голова пуста полностью, Сереже хорошо было. Все мысли о «неправильности» все больше стирались с каждым касанием живота чужими пальцами. Было совсем не до этого, когда ты нагим лежишь пред кем-то, что глаза тебе выпиливает синевой. — Сереж? — ноги его раздвигает и садится меж ними, закидывая обе себе на бедра, и наклоняется снова к лицу, спрашивая неловко и в нос затем чмокая. В ответ кивают медленно, но уверенно, бедра подкидывает, ударяя полувставшим членом по чужому животу, от чего Ваня сначала тушуется и розовеет лицом, но потом ухмыляется и возвращается назад, возвышаясь над Пешковым. Сережа глаза закрывает блаженно, чувствуя себя прекраснее, чем когда-либо, внутренняя свобода, непрекращающееся чувство того, что тебя любят, милый Ваня, что молча руками тело мнет нежно и кончиком хвоста по коленям водит. Русый два пальца в рот чужой сует, Пешков бездумно обхватывает и обсасывать начинает, вырывая у хвостатого стон тихий, фаланги языком обводит медленно, облизывает сладко, и мыкает, когда мокрые пальцы высовывает. Язык свой изо рта за пальцами высовывает улыбаясь, в глаза смотрит и не замечает как пальцами, уже в него медленно входят. — В-вань! — вскрикивает громко и сжимается, слыша шиканье над ним. — Расслабься, солнце, — в голове развевается все туманом, голос тихий и нежный совсем к нему обращается. И Сережа правда расслабляется мгновенно. Родной голос на подкорке мозга печатается словами «верить и доверять». Ваня пальцами мокрыми все глубже входит, наблюдая за головой Пешкова, что из стороны в сторону хаотично мотается. — У меня тоже есть доступ в интернет, Сереж, — щурится будто насмешливо, но с тем, как нежно он бока и ребра ощупывал, это не складывалось воедино, — что я в телефоне делал только что? — но снизу молчат. Молчат, пока кончики пальцев не дотягиваются до особенного комочка нервов. Сережа стонет протяжно и насаживается больше, широко глаза влажные раскрывает и руками в предплечье вцепляется ногтями, на это Ваня начинает пальцы внутри сгибать ритмично, и ребра другой рукой считать. У Пешкова звездочки перед глазами мигают, глаза закатываются, он дышит часто и громко, рука на животе вздымающемся старается придерживать тело, но мало удается. Ваня спешно выходит пальцами, напоследок раздвигая ножницами дырку. У русого член колом стоит уже давно, Сережа снизу хмыкает беспомощно, не желая чувствовать этой пустоты. Ваня нагибается к Пешкову за поцелуем, впиваясь сладко в чужие губы с нежностью напирая и с характерным звуком отлипая. Ваня входит медленно, уши к голове плотно прижимая, шипит громко сквозь зубы, клыками губы свои прокалывает от наслаждения, бедрами назад подает, почти выходя из Сережи и расслабляя до этого торчком стоящий хвост. Кудрявый назад пытается отползти от переполненности, Ваня хвостом ноги щекочет, стараясь отвлечь парня. Зрительный контакт пытается установить, рукой в шею вцепляется, на себя его голову поворачивает и глаза взглядом выедает, до чертиков смущая. Ваня двигается медленно, слушая всхлипы со стонами под ним, по животу гладит, скользя к груди. Хвост напрягает сильно, что аж в спину болью отдает неприятно. Сережа пристает на локтях, чтоб слизать капли крови с губ, хвост чужой оттягивает, получая сильный толчок в задницу, но хвост еще больше тянет, мыча от боли, смешанной с наслаждением. Ваня вдруг начинает вбиваться быстро, разрушая тишину меж ними. Стоны с мычанием смешиваются, русый за волосы на затылке назад тянет, укладывая обратно на кровать парня. Ваня в губы впивается, быстро нагибаясь и сильно в последний раз толкаясь в Сережу, кончает и рукой доводит и того. Выходит из Пешкова и за штанами своими тянется, уходит за салфетками на кухню. Возвращаясь, вытирает Сережу и в лоб целует, кудрявый лежит полностью без эмоций. — Сереж, все хорошо? — Вань, это ужасно, зачем ты это сделал? — отворачивается обижено, не желая даже одеваться, и одеялом накрывается. — Ну, Сереж, не обижайся только, я тебя люблю, вообще-то, — переворачивает парня и обнимает, трусы ему подсовывая. Ваня Пешкова за шею обхватывает и голову его к плечу своему, слыша тихие всхлипы над ухом. Русый ластится к шатену, Сережа хвост чужой на спиной видит и начинает всхлипывать еще громче. — Ва-ань! Я ужасен! — в голос реветь начинает и сопли о его плечо вытирает. — Ну все, хватит, оденься лучше, — в руках тает и в коленях остается лишь Лаки, оставляя горку его одежды. За окном дождь начинается, стекая медленными каплями по стеклу. Сережа чай ягодный на кухне пьет, Лаки на стол запрыгивает и лапой по предплечью бьет Пешкова, заставляя обратить внимание на себя. Под руку ластится и мурчит громко. Свет во всей квартире поочередно выключает, слыша тихие котячьи шаги за собой. И засыпал Сережа под тихое мурчание под ухом.