Русый с хвостиком

Волосы розовые по подушке хаотично разбросаны, в рот неприятно лезут, холод из окна дует настырно, развевая тонкие светлые шторы. Лаки совсем рядом лапами своими отпихивает и зевает, клыки тонкие оголяя. Весна давала о себе знать подтаявшими сугробами снега и маленькими зелеными почками на деревьях. Постель на кровати вся комком вместе с вещами — кто-то со всех сил пытался заснуть, да вышло только под утро. На кухне и чай совсем не согревает. Сковородка находится в самом дальнем недоступном ящике кухни, пальцы об нож в раковине спокойно режутся, шерсть светлая по всей поверхности разбросана. Яичница мерзкая и невкусная, ебаный Лаки под руку лезет и мурчит ужасно громко, ноги отвратно мерзнут, плитка ледяная, холодом прожигала ступни в носках. У кого-то сейчас точно крыша поедет. Утро начинается не с кофе — а с белоснежных хлопьев за окном и Лаки, который к телу ближе жмется и мяукает настырно. Чайный пакетик зеленью растворяется в кипятке, так же, как руки в шерсти котячьей. Сиам убегает быстро из кухни, возвращаясь также быстро на своих двух. Ваня в Сережу с разбега влетает и к окну прижимает, Пешков с треском головой ударяется о стекло и кряхтит от напора русого. — Сереж, я тебя умоляю, хватит. Хватит себя убивать, — Сережа виском к стеклу прижимается, взглядом от Вани бегает, пока все нутро в тисках чужих коготков сжимается, алые капельки по душе скатываются, оставляя за собой разводы неравномерные. — Я не хочу этого. Русый волосы яркие пятерней назад зачесывает, открывая ему светлый взор на розовые щеки и большие лазурные глаза. В белом дневном цвете глаза ненатурально блестели, как стеклянные или кукольные. Слезы на контрасте с холодной щекой чувствовалась очень горячей и слишком инородной. Пешков уставился прямо в синеву. Слова крутились где-то между горлом, языком и мозгом, парень, кажется, заставлял работать свое тело на полную. Если бы его нейроны могли издавать звуки, они бы точно скрипели и трещали как множество шестеренок, которые все пытались напечатать хоть одно подходящее слово. Где-то меж четвертым и шестым этажами было совсем тихо, не было никаких прежних криков, невыносимо громкого мяуканья какого-то кота, не было звона тарелок или деревянных стуков. Потому что устали. И мысли не было, что с неделю назад, двадцать седьмого ноября, какой-то странный на вид парень окажется еще и вскоре укуренным какой-то мерзкой травой. Осенний снегопад оказался немного непредсказуемым, погода в телефоне писала минус один и сильный снегопад всего-то на пару часов. Огромные белые хлопья укрывали все дороги, машины и тротуары. Час пик. Пробки стояли в обе стороны дороги. Слякоть, лед, мокрые и запотевшие окна, мельтешащие огни светофоров и уличных вывесок, люди спешащие где-то укрыться — Санкт-Петербург. Елена со своим мужем спешили скорее домой из магазина. Двадцать восьмого числа, около десяти утра, Пешков получает звонок от незнакомого номера. Ваня просыпается в простынях в полном одиночестве и ожидает его только стикер с быстро выведенными буквами: просьба не волноваться и оставаться дома, пока он не вернется сам. Тридцатое ноября было последним. В стеклянных глазах отражались венки, черные ограждения и куча таких же пустых глаз. Выгравированные имена родителей блестели в белоснежном свете снега. Всего лишь какая-то очередная табличка с именами, пусть знакомых, пусть родителей. Рядом — какой-то двоюродный брат в плечо пихает и пристает со странными вопросами. — Что ты чувствуешь? — крашеный коротковолосый блондин голову наклоняет и к своей сигарете огонек подносит, — будешь? — Сережа отрицательно мотает головой и отворачивается к могиле. — Что я могу чувствовать? Мне неприятно. — кажется, снова снег начинается, кажется, в груди ломит и ломается, кажется, он ничего не чувствует. Вина. — Не грусти, братан, все окей будет, — парень дым выпускает и дергается от снега, прилетевшего прямо в глаз. Не окей, ничего, блять, не окей. — Да, наверное, — но пред глазами улыбка мамина всплывает, грустный папин взгляд, такой родной. Краем глаза Пешков сестру видит подошедшую, она не смогла приехать раньше. Сережа хорошо ее знает, она робкая, стеснительная, не любит внимания, всегда плаксой жуткой была, и родителей, как никого другого, любила, она не выдержала присутствовать на захоронении. Весь народ, бабушки, дяди и тети, племянники этих теть, дедушка со знакомым говором нерусским уходит за ними вслед. Только лишь Женя и двоюродный брат, назвавший себя Максом, остались рядом. Сестра ему в плечо навзрыд ревела, пока Макс с ограждения снег сгребал и руки поглубже в карманы сувал неловко. Домой Сережа, вернулся ближе к вечеру, Лаки взволнованно крутился в ногах. Весь заплаканный и замерзший, за чашкой чая парень сел все рассказывать. Почти в два ночи Ваня умолял посмотреть что-нибудь, отвлечь со всех сил пытался, но в ответ ему лишь кричали и командовали уйти. Так продолжалось днями, на Ваню кричали, запирали в ванной, Сережа постоянно пялился в потолок, и каждый раз начинал плакать, в этом полном бессилии он русого не мог отпихивать, хоть и никаких объятий он не желал. Зеленый по карему ложился мягко-ласково, Сережа воском плавился в тонких пальцах и мягком хвосте. Шерстинки бежевые в ладонях ледяных путались. Ваня на колени к парню вылез, он часами под руки подставлялся и ластился, Пешков будто благодарно на это мял длинный хвост, почему-то волнение и тревожность легко грязью с тела сходили.

***

С самого утра Сережа в телефоне зависал, не обращая внимания на Ваню. Он потягивался сладко, наблюдая за парнем, громким зевком все же привлекая внимание того. Пешков телефон отложил и к Ване на кровать вылез, ложась рядом и обнимая полуголого и сонного. Может, мордашка выражала обиду, но хвост в радости заходился сзади, он за талию того обхватил и ближе прижался, телефон пиликнул, оповещая о новом чьем-то сообщении. — Вань, есть хочешь? — в ответ кивают часто, под одеялом, как точное подтверждение живот урчит, с чего русый тушуется и голову прячет от глаз насмехающихся, — тогда оденься и пошли, я что-то приготовлю. Кудрявый встает быстро и топает на кухню, параллельно отвечая на сообщение. Почти полчаса Сережа у плиты тратит на сырники, потому что устоять от голубого молящего взгляда невозможно, но, конечно, с условием что ему помогут. Ваня с вымазанными в твороге и муке руками стоит и хвостом своим мотыляет очень радостно, смотря на маленькие кругляшки на сковородке. Пешков обжигается о раскаленную сковородку, на что у Вани уши резко дергаются и в сторону к звуку разворачиваются. — Ну, Сереж, — тот уже руку под ледяную струю воды подсовывает и пищит от боли — блин, что мне принести? — русый туда же руки сует и остатки смывает, к розоволосому разворачивается и голову в вопросе наклоняет, ухом задевая яркую копну волос. — Не переживай, все нормально, — телефон вибрацией заходится, но теперь со звонком — подай, пожалуйста, — русый телефон протягивает, вытирает перед этим руки от воды об футболку. На экране белым по черному пишется «Леха». Свободной от телефона рукой Сережа оставшиеся сырники вилкой переворачивает, на тарелку к остальным кладет и Ване на стол ставит. В холодильнике русый джем малиновый находит и радостно садится есть, даже не подождав Сережу. — Та вот, только что сырники приготовили поесть, да, не сам, — Ваня с ртом забитым едой на голос поворачивается и жует, слушая разговор — с другом — Пешков голову чешет задумчиво и неловко, за столом чуть не давятся от смеха, — угу, да, конечно, если хочешь, заходи, — хвост шторы задевает и колышет, отвлекая Сережу, — ага, да-да, давай, увидимся. Пешков напротив Вани садится и голову на руки роняет. Вилку себе берет, макая в джем сырник, и в рот пихает, наслаждаясь, наконец, еще теплой едой. Русый ушами дергает и головой кивает к парню, бесшумно спрашивая. — Фто свучиось? — не пережевав выдает. — Полный пиздец, короче, друг мой придет скоро. — Так в чем проблема-то? — Ваня напоследок рот вытирает и исчезает в горке вещей, мяукая под футболкой со штанами. — Ну ты совсем что-ли? Я сказал, что с другом готовил, приходит он такой, а друга-то нет — Сережа руки вскидывает и за русым наблюдает, который снова на себя одежду натягивает, и вздыхает как-то неспокойно, — на, надень, — парень кофту с себя снимает и на Ваню через руки натягивает, капюшоном уши прикрывая. — Ладно, как хочешь, в принципе, хоть поем нормально, ура, — хвост о кофту изнутри бьет, конечно же, кудрявый просит быть Ваню аккуратнее с этим и следить за телом, тот отмахивается, но все же садится тихо-смирно. Леша, и правда, довольно быстро подходит и уже вот под дверью в звонок тычет настырно. Ваня нервно свой сырник доедает и на стуле усаживается поудобнее, закидывая ноги на стул и прижимая их к себе руками, парней ждет. Длинноволосый парень представляется просто корешем Сережи и садится напротив русого, рассматривая кухню и подмечая красоту и гармоничность белой мебели. — Бери, — Ваня тарелку Леше подсовывает с приготовленным, там как раз оставалось три штуки. — Ой, спасибо большое, я не поесть пришел, вообще-то, но приятно, спасибо, — Сережа с комнаты своей стул еще один тащит, чтобы рядом с ними сесть, живут они все-таки вдвоем только, гостей не бывает никогда. Леша о жизни рассказывает бурно, жестикулируя много и разбавляя историю шутками. Манера речи была приятной ушам, пусть Ваня немного херово из-за капюшона слышал, но вполне сносно, контролировать себя сложно, скинуть жаркую кофту охота давно, нельзя. Сережа говорит, что Леша — давний знакомый, со школы еще, рассказывает, что они раньше общались очень много, за границу ездили вместе. Рассказывал историю и о том, как Сережа сводил друга с понравившейся девушкой с университета, кудрявому на протяжении пары дней приходилось проникать в универ незаконно, так как он там не учился, и приставать к девушке и потихоньку, буквально под ручку, вести ее к Леше. Ваня смехом громким заходился все время, и толстовка уже не такой назойливой и жаркой казалась, и хвост вытащить не хотелось, Леша оказался правда очень приятным. Приятным и милым. Приятным и веселым. Приятным и красивым. Приятным и, сука, любопытным. — Серег, а че у тебя кофта в шерсти, но кота я еще не видел? Покажешь малого? — все, что выдает в ответ, это долгое «э-э-э» и неловкое молчание. Кота нет. Есть только Ваня, у которого кровь леденеет и ладони под столом потеть начинают, инстинктивно хочется спрятаться, но тот себя одергивает, понимая, что перед другом Сережи не-льзя. — Бля, я просто задумался, прости. Кот был, да, я его подруге отдал, как родители умерли, я просто не вывозил за ним ухаживать, — Ваня- очень хороший актер, он ему голову на плечо роняет и по бедру гладит, конечно не для поддержки кудрявого, а чтобы Леша поверил. Гора и больше поддержки была оказана в полной мере. — Да? Так год же прошел с аварии. Сейчас русому даже немного обидно было, что друг Сережи не узнает, насколько Ваня хороший, ведь это он его сутками и неделями успокаивал, за ручку ходил в магазин, спал в обнимку, укрывал под утро, когда ночью холодало резко, а отопление еще даже включать не собирались. Он часами напролет стоял на кухне до боли в ногах, лишь бы еды наготовить на пару дней вперед, потому что он спит каждый раз почти по двенадцать часов, а сам Пешков ни за что не поест. Он Сережу в щеки целовал, когда тот спустя почти три недели улыбаться начал без зазрения совести. По ушам слово «авария» все же ударило, но терпимо. — Ты про то, что шерсть есть даже спустя год? — в ответ угукают и губы почему-то неловко поджимают, — от кошачьей шерсти очень сложно избавится полностью, я знал людей у который умирал кот, а шерсть была на вещах и во всей квартире почти четыре года. — Охуеть, реально? — парень аж вскрикивает, Ване просто повезло, что тот на Пешкова вылупился и не заметил, как сильно дернулся капюшон, а точнее, как резко он уши поджал от испуга. — Да — шерсти Лаки было правда ненормально много, она клоками повсюду валялась, что сколько бы они полы не мыли-вытирали-подметали, напрасно совсем. Стрелки летят, как ненормальные, если бы у Сережи в квартире были бы огромные, полутораметровые часы с огромным маятником, то они бы точно с невероятным грохотом сейчас бы отстучали ровно девять вечера. У Пешкова все рот не затыкался, истории летели, как облака на ускоренной съемке. У Леши все не было дел никаких, ни звонков важных, историям из жизни и смеху тоже не было конца. У Вани задница уже алюминиевая, сил смеяться нет, слушать тоже. Из-под капюшона кофты звуки уже казались неприлично громкими, не выдерживая такого давления на свои уши и мозги, Ваня ушел в спальню, перед этим прихватив стакан с принесенным Сережиным другом соком. Ваня провалился в сон в ту же секунду, когда свалился на постель, сон догнал буквально в полете. Пришлось запереться в комнате, потому что кофта шестисотой кожей ощущалась, и терпеть это русый больше совсем не в силах. — Сереж, я пойду, наверное, спасибо за компанию, — Леша руку пожимает, приобнимает и по плечу хлопает, в коридоре меж комнатами стоит, на пятки с носков перекатываясь, из-за двери слышно, как Ваня сопит, почти храпит во сне, — надеюсь, я не утомил тебя также, как малого, — большим пальцем назад тычет в дверь. — Не страшно, я не делал планов на день, поэтому не знаю, чем бы занимался, — обнимаются быстро, и тот со свистом улепетывает по лестничному пролету к такси. — Когда он такси успел заказать? — в голос спрашивает у самого себя и идет Ване в двери стучать. Конечно же, открыв двери монеткой спустя две минуты стучания, русый сидел весь сонный в одной только футболке и без штанов. На столе ноутбук открытый с каким-то страшным фильмом где-то на середине и стакан с немного отпитым соком. Глаза кулачками потирал и перетаптывался на месте, пол холодный, январь дал о себе знать. Скоро Сереже двадцать четыре, цифра пугала до жути, в таком возрасте люди чуть ли не женятся на ком-то, успешными становятся, а Сережа тревожится по мелочам, с котом своим в обнимку спит и Ваню любит, он милый. — Долго спал? — крышкой ноута хлопает и рядом с русым на край кровати садится. — Не знаю, смотря когда этот твой кореш ушел, — Ваня на кровати раскидывается звездочкой, оставаясь ногами на полу и задирая футболку по самое белье. — Ушел только что, — Ваня смотрит, как на идиота, в карие и бедром пихает в чужое, — где-то полчаса, — секунду думает и отрезает, напоследок шлепая Ваню по бедру с громким хлопком, из-за которого он еще точно пару дней кусаться будет. Всегда когда Пешков голубоглазого «на место ставил» на теле чужом ссадины, синяки и укусы оставались, за которые Сережа получал так же только больнее. Когти острее, зубы острее, да и пинается Ваня отвратительно сильно, конечно, как пяткой в плечо прилетит, так вообще не смешно становится. Лишь вопросы на утро появляются о гематоме, на что Ваня голову отворачивает и в свою подушку утыкается, еще и мыча что-то невнятно.

***

— Сере-е-еж! Иди сюда, — с комнаты соседней розоволосый прибегает в одних штанах с кофтой в руках и стоит перепуганно. — Дурак? Зачем ты кричишь так? Все в порядке? — Не знаю, — Ваня плечами одергивает и вещь протягивает к парню — зырь, наушники сломались, — экран телефона показывает, что разъем подключен и все работает, но сами динамики ни звука не издают. — Херово, — снизу тяжело вздохнули и по голому чужому животу рукой ниже прошлись. Одевшись и сьев, что было в холодильнике, Сережа сел все свои контакты в телефоне перерывать, наушники эти слишком круты, чтобы их просто выкинуть, а способ с подгибанием провода не сработал, к сожалению. Половина — это старые друзья, которых он больше года не видел точно, парочка старых номеров людей, с которыми он общался один раз, номера родителей грустно висели, Сереже не хотелось их удалять, это память. Он звонил каждому, кто хоть когда-то подавал надежды на умного, хотя закрадывались такие себе мысли, когда очередной знакомый бросал трубку со словами что-то типа: «я хз», «вопрос не ко мне», «спросите у кого-то другого». А Пешков лишь просто хотел найти какую-то мастерскую, где смогут починить не за все деньги мира его бедные наушники. — Алло, привет, ты случайно не знаешь… — безэмоционально спрашивал кудрявый уже у десятого, надежда висела по последней сопле, такой, как Ванина точно, ибо тот заболеть весной умудрился. — Привет, Сереж… — нашел. Ваня возле такси стоит и трясется, как осиновый лист, сам напросился поехать за компанию. Сережа водителя благодарит и руку девушке подает, чтоб та в лужу прямо под дверьми не наступила. Спасательным кругом оказалась Аня, которая с точностью знала, где помогут и довольно дешево, из русого электрик и, вообще, хоть кто-то так себе, но благо шатенка легко и с радостью согласилась поехать показать. Пешкову с месяц назад двадцать четыре стукнуло, ого-го — сказал бы кто-то. Сережа говорит: пиздец. Конец марта, но, конечно, огромные снега и кучи его лежали на каждом углу, в Питере, в общем, так всегда. Ваня шапку ниже натягивает, напрочь забывая о своем, возможно, не сильно прекрасном виде, сейчас ему бы только согреться. В отличии от русого Аня чувствовала себя прекрасно, капюшон куртки на макушку накинула и потопала вперед, ведя двух закутанных чудиков за собой. Приехав к какому-то до высокому дому, Сережа еще там обрадоваться успел, что она не поведет в какие-то далекие-дали, так было часто раньше. Но не будь Аня собой, она бы и не повела и в этот раз по «страшным» путям. На деле всего лишь под мостом прошли и сквозь парковку подниматься по длинным железным ступеням надо. Они все скрипели, через одну ржавые были, на вид им оставалось всего пару месяцев тут доскрипывать. Снег и слякоть на металле так и хотели, чтоб Ваня вниз куда-то полетел, ему приходилось идти очень медленно, тем самым отставая от пары. — Давай руку, — у русого глаза в секунду загораются, и он, как за последнюю надежду на жизнь, цепляется, за руку Пешкова хватает, царапая ладонь. — Мальчики! — был бы Ваня Лаки сейчас, упал бы на ноги, а не задницу, так еще и кудрявого за собой утащил. Благо они уже добрались до высоты и полетели просто вниз, на «пол», а не кувырком по лестнице. — Блять, Вань, ты — такое уебище, — Сережа отряхивается, смахивая снег прямо русому в лицо, на что тот фукает и оплевывается в сторону. — Сам уебище, — огрызаются они до самого магазина, оглядываясь и стараясь не пугать местных дедов и каких-то супер важных на вид парней. Место завораживающе-ужасное — Сережа не мог слов подобрать. Шанхай. Ебаный. Магазинчики, прилавки, куча народу, какие-то давние вывески и надписи, магазин на магазине, блять, буквально. Аня Пешкова за руку берет, тот в свою очередь Ваню, и идут вот так странно, поднимаясь все выше по ступеням. Все скрипит, трещит, ступени настолько высокие, что русый кряхтит где-то там внизу. — Ань, а ты, — паузу делает, чтобы отдышаться, — уверена, что мы правильно пришли? — Не ной, — отрезает Сережа и за шкирку Ваню поднимает, и в нужные двери пихает прямо за Аней. Аня с умным видом мужчине рассказывает что да как, Сережа с таким же видом договаривал за ней и доставал из рюкзака пострадавшую технику. В помещении еще пара людей бродит, ждут кого-то или что-то. И, конечно, Ваня один из них. Чехлы всевозможные висят, стекла на устройства, детали для техники под стеклом с ценниками, у русого голова взрывалась от этого всего, первый раз в таком месте так-то. Но вот чего не скажешь про Аню, вот она же — девочка-девочка, но было ощущение, что она и сама эти клятые наушники починить смогла бы. За дверьми, кажется, снег опять начинается, хлопьями летит и покрывает все натоптанные дорожки, где козырьком не прикрыто.

***

Апрель. Повсюду снег тает, листочки на деревьях раскрываются помаленьку, неспеша. Мамы своих детей в куртки кутают, но уже не зимние, а в те, которые полегче, в которых дышать и двигаться легко. Обстановка в кровати странная — русого рядом нет, на его стороне постель даже не теплая. Из-за дверей ветерок прохладный веет, Сережа ноги к себе ближе прижимал и ежился от холода, весна-весной, но, сука, холодно, как в январе. Успокоившись и согревшись, кудрявый принял, что Ваня всего лишь на кухне, оттуда и холод идет. Пешков одеяло к носу задирает, кудри зачесывает, чтобы в глаза и рот не лезли, и не успевает он как следует хотя-бы подремать, как на кухне что-то звонко падает, и в мутных глазах рисуется бежевый силуэт приближающийся. В следующий момент силуэт на кровать запрыгивает, все больше принимая контур. На ноги наступает больно и по боку идет, на ребрах останавливается, выжимая из Сережи, кажется, последний воздух и садится, смотря прямо в глаза. — Лаки, ты меня напугать, заморозить и убить решил? И, конечно, Лаки — та еще вредина. И, конечно, кот в секунду тяжелеет, стоит Сереже взгляд в сторону отвести, как на нем уже Ваня рассаживается и придавливает к кровати всем весом. — И тебе доброе утро, — улыбается мягко, глазками своими голубыми хлопая и переворачивая розоволосого на спину для его же удобства. — Ты, падла, — кряхтит и толкает его назад, глаза закрывая быстро, ведь русый не научился не забывать, что он без одежды остается. Под пристальным взглядом и командами, что найти в шкафу, Ваня одевается и снова к Сереже прыгает, звездочкой в полете, задевая рукой парня, выбивая из него очередное айканье. Целый день Ваня буквально кружит вокруг Сережи. На руки просится, в объятья лезет. Даже косички пробовал плести на волосах, но выходило, честно говоря, херово. И настолько, что Ваня от стыда убежал на кухню, когда Сережа смеялся так сильно, смотря в зеркало, что слезы ручейками на щеках оставались. Сережа над чайником стоит, заварку кидает, плейлист рандомный слушает в ютубе, на фоне где-то в квартире Лаки с ума сходит. Ваня же не может устроить такой грохот? Так ведь? Пешков сахар размешивает, как свет на кухне вырубается, и лишь тень человеческую в дверях видно. Парень задницей к столешнице прижимается и ждет уже русых выкрутасов. Ваня голыми ступнями ближе подкрадывается, в свете от окна видно, как он руки протягивает. На шею в очередной раз вешается, ладонями под ворот на шее лезет глубже. Русый языком по шее ведет к линии челюсти, руками чувствует, как мурашки табуном бегут по телу чужому, усмехается, зубами задевая нежную кожу. Пешков на столешницу усаживается, опираясь о Ванины плечи. В почти полной темноте Сережа лишь блики голубых может увидеть, они взглядом раздевают. Растворится, пропасть, убежать, утонуть, провалится — хотелось куда-нибудь деться лишь бы не быть «под» Ваней. Но сука. Русый телом прижимает парня, заставляя упереться затылком о шкафчик. Сережа стонет где-то невесомо, тихо над ухом и отпихивает. Хвостом мягким ведет по руке, в ладонь укладывается и щекочет серединку. — Вань, хватит, — рукой тянется к выключателю светильника прямо над столом. — Весело, — яркий желтоватый свет русую макушку подсвечивает. — Ты где мою рубашку нашел? — Ваня за стол садится и кривляется, губы дует, щурится. — Ну вот так, если ты думал, что это Лаки с ума сходит и на шкаф лезет, то это был, я — пока кудрявый очень внимательно слушает и край кофты мнет, русый рядом встает и чай крадет из-под носа. — Я все равно не сильно его пить хотел, — стул скрипит под Пешковым, он голову о руки опирает и в Ваню всматривается. Время за полночь катится за разговорами ни о чем. Челка от ветра на балконе подлетает. Ваня голову роняет на плечо Пешкова, мычит что-то невнятное, под руку свою сует и ухом дергает, чуть не сбивая чужую сигарету. От холода руки сводит, челюсть ходуном, но от Вани тепло идет, возле Вани быть хочется. Когти ладони цапают, явно отвлекая от губ на щеках. — Вань? — Люблю.