По сердцу твоему

Открывать глаза не хотелось. Он должен был, какая глупость, конечно должен был. Шэнь Цинцю не мог никому доверять настолько, чтобы позволить себе валяться в бреду. Ну и что, что тело ныло и требовало отдыха, вначале нужно было убедиться, что никто не воспользуется его слабостью. И все же поднять веки получилось с большим трудом. Зверь внутри ныл и убеждал, что все хорошо и можно отдохнуть. На краю убывающего сознания трепыхалась мысль, что Лю Цингэ слишком благороден, чтобы напасть на него. Даже до того, как тот узнал о статусе Шэнь Цинцю. Впервые разум и внутренний зверь было согласны. Голова раскалывалась, тело горело, смысл тихого: “Все будет хорошо, шисюн”, — дошел не сразу. “Что за глупости…”, — успел подумал Шэнь Цинцю, но мысль тут же утонула в тумане. Он не заметил, как его положили на что-то мягкое. Потом раздался шорох ткани, и в воздухе запахло чем-то… успокаивающим. Шэнь Цинцю нахмурился, пытаясь понять, что это, но сознание уплывало. Когда он пришел в себя в следующий раз, глаза получилось открыть уже чуть легче. Хотя повернуть голову он даже не попытался — это ощущалось все такой же непомерной задачей. К тому же он и так знал кто находится рядом. Он будто не только отчётливо слышал запах альфы, но знал всем телом. Должно быть эффект пережитого совместного недо парного совершенствования и остатки его собственной ци в меридианах Лю Цингэ. Ничего больше. А потом Шэнь Цинцю сообразил почему так стремился прийти в себя, вопреки протестующему телу. Что за заноза свербила на краю сознания. Он лежал в гнезде. Которого у него не было и не могло быть. Которого не должно было быть. Конечно оставался вариант, что это он сам в бреду соорудил… это, но Шэнь Цинцю не привык лгать себе. Это Лю Цингэ принес мягкие подушки и одеяла (боги, где он их взял? Кто это видел? Кто знает?). Это Лю Цингэ зашёл к нему в спальню, а Шэнь Цинцю даже не проснулся. Шэнь Цинцю открыл глаза и сел. Нужно было все исправить. Он даже не совсем понимал, что именно “все”, но привычка бороться до конца, даже когда надежды уже не осталось, перевесила сонную слабость навалившуюся на плечи. Лю Цингэ стоял на коленях посреди комнаты. Ровно, не сутулясь. Шэнь Цинцю даже не сомневался, что простоял он так всю ночь, а не разыгрывал сейчас комедию для единственного зрителя. Будь проклят Лю Цингэ. И вся его семья. И весь Цанцюн скопом. И… Злость клокотала в груди, не находя места. Ведь злился Шэнь Цинцю сам на себя. Идиот несчастный. Что теперь делать? Кого-то можно запугать, кого-то — подкупить, кого-то — поманить славой. Лю Цингэ ничего из этого не было нужно. И значит Шэнь Цинцю оставался перед ним абсолютно беззащитным и беспомощным. Но одно орудие у него все же оставалось. — Лю-шиди конечно может пропустить подарки на помолвку и сразу перейти к строительству гнезда, но уведомить Чжанмен-шисюна все же необходимо. Лю Цингэ не смутился. Будь проклят Лю Цингэ и дальше по списку. — У тебя нет гнезда. Это опасно. — И ты решил... что? Построить его за меня? — Да. Шэнь Цинцю замер. — Ты... — он не находил слов. Лю Цингэ молчал. Конечно он решил. Так просто. Так… унизительно. Но гнездо пахло так хорошо. И так безопасно. Шэнь Цинцю ненавидел себя за эту слабость, но тело уже расслаблялось, потянувшись к теплу. Лю Цингэ смотрел прямо и открыто. Шэнь Цинцю не знал, кого он в этот момент ненавидел сильнее: себя или его. — Я уйду, — сказал Лю Цингэ. — Но... если тебе что-то понадобится... — Убирайся, — прошипел Шэнь Цинцю с, как он надеялся, привычными злостью и раздражением в голосе. Лю Цингэ кивнул и вышел. Дверь закрылась. Шэнь Цинцю лежал, стиснув зубы. Гнездо никуда не делось от того, что он прогнал Лю Цингэ. Шэнь Цинцю мог бы встать и уничтожить его, но… К его ужасу, это помогало. Тело больше не болело, а ци текла ровно. Если Лю Цингэ ведет себя так, будто все в порядке, то почему бы Шэнь Цинцю не поступить так же? Он всегда умел импровизировать. И если… когда. Когда Лю Цингэ отпустит уничижительное замечание на общем собрании глав пиков или выступит с требованием запретить омеге покидать Цанцюн, то Шэнь Цинцю ответит. А пока… Он закрыл глаза и наконец уснул.