По сердцу твоему

Шэнь Цзю ждал, пока закипит вода, лениво размышляя, ворвётся ли Лю Цингэ по своему обыкновению без стука, или, как воспитанный альфа, подождёт разрешения войти. Ночью он забылся тяжёлым сном на пару часов, но проснулся ещё до рассвета, да так и не смог снова уснуть. И теперь мысли текли лениво и медленно. Вчерашняя паника улеглась, покрылась илом усталости. Шэнь Цинцю знал, что одно неосторожное слово или взгляд снова всколыхнут её, но пока наслаждался тишиной. Порошок чжуюй без следа растворился в пиале, и он залпом выпил горький раствор. Обычно он обходился мазями и полагался на своё совершенствование, но сейчас ци в меридианах текла лениво и медленно, и если Шэнь Цинцю не хотел, чтобы о его статусе узнали и все остальные, то нужно было терпеть отвратительно горький отвар. Запасы чжуюй всегда хранились в боковой комнате: даже если бы Шэнь Цинцю не был склонен к искажениям ци, его всё равно пришлось бы принимать несколько раз в год во время течек. Но по крайней мере, даже если какому-то не в меру любопытному ученику вздумалось бы пробраться в бамбуковый дом, он бы всё равно не нашёл ничего подозрительного: чжуюй использовался для восстановления баланса энергий при многих болезнях и не только омегами. Шэнь Цинцю только успел закупорить горшок с лекарством, как по телу разлилась противная липкая волна. Меридианы затопила энергия, подстёгнутая порошком, но внутреннего баланса Шэнь Цинцю так и не удалось достичь, более того, прерванная медитация только ухудшила его состояние. До этого он не замечал последствий, потому что ци в меридианах практически не осталось. Но стоило только восполнить резерв, как вся новая энергия тут же принялась разрывать тело на части. Он упал на колени, пытаясь удержать раскалывающуюся голову. Шум в ушах и чёрные мушки перед глазами сделали его ещё более беспомощным. Рот наполнился горькой слюной. Если бы у Шэнь Цинцю оставалась хоть толика силы, он бы сумел сдержаться, но всё уходило только на то, чтобы оставаться в сознании. Его вырвало чаем и порошком, а затем и просто желчью. В глазах чуть прояснилось, но прикосновение к плечу всё же застало врасплох. Шэнь Цинцю дёрнулся, пытаясь вырваться, но сейчас он бы не смог справиться и с новорождённым котёнком. Но рука исчезла. И только тогда Шэнь Цинцю учуял знакомый запах. Лю Цингэ всё же вошёл без стука.

***

Лю Цингэ спал плохо. Обычно он засыпал в любом месте и в любой ситуации: эффективность воина зависела от эффективности тела, а отсутствие сна мешало поддерживать тело на пике возможностей. Но искажение ци всё ещё не улеглось до конца, ощущаясь будто мелкими разрядами молний под кожей. И самое главное, что не давало сомкнуть глаз — его ошибка. Он был так уверен в своей правоте. В том, что Шэнь Цинцю — бесчестный и беспринципный альфа, не обладающий и каплей той преданности Цанцюн, что и сам Лю Цингэ. Ведь думай он не только о себе, но и о школе, то не ходил бы по борделям, попусту растрачивая энергию ян; не сбегал сразу после общих собраний, позволяя остальным оставить на себе метки запахом — доказательства принадлежности; принимал бы вызовы на тренировочные поединки от Лю Цингэ, чтобы тренировать свои жалкие навыки боя. Вот только… Что омеге делать в борделе? Лю Цингэ не знал, но точно знал, что энергия инь, которой у Шэнь Цинцю было больше энергии ян, не тратилась безвозвратно от любовных утех. Так что если он и ходил в бордели за… этим, то на его совершенствование такие походы никак не влияли. Оставаться после собраний и позволить стае прикоснуться к себе, подтверждая их единство… Что ж, Лю Цингэ и представить себе не мог, как омега мог добровольно отказываться от защиты, которую предлагала стая, какую силу воли должен был иметь, чтобы раз за разом уходить. И какую силу, чтобы не показать боль от того, что зверь внутри, должно быть, воспринимал как исключение из стаи. Но, учитывая что Шэнь Цинцю притворялся альфой, от него бы ждали ответных меток — простого прикосновения запястья к рукаву должно было хватить. Вот только омега не мог имитировать запах альфы. А если бы он просто оставался и не давал никому свой запах… Что ж, Лю Цингэ не привык врать себе: он бы первым высказал всё, что думает о самовлюблённых козлах, считающих себя лучше остальных. И вызвал бы Шэнь Цинцю на поединок. Что было ещё одной его ошибкой. Поединки. Вызвать омегу на бой издревле было способом заявить на него права. Даже если Цанцюн и не признавал такого варварства, многие, даже благородные семьи, придерживались этих обычаев. Неудивительно, что Шэнь Цинцю использовал любые грязные трюки, только чтобы победить Лю Цингэ! Он не мог позволить себе проиграть, даже если никто и не знал о его истинном статусе. А Лю Цингэ раз за разом врывался к нему в дом, нарушал территорию омеги. И ещё больше злился, когда Шэнь Цинцю пытался прогнать его любыми способами. И Лю Цингэ ничего этого не замечал, раз за разом оскорбляя Шэнь Цинцю. Не замечал, что все оскорбления — это попытка защититься. Лю Цингэ первый бы потребовал наказания для любого, кто обращался бы так с омегой. И он бы пошёл и признался главе школы и получил своё наказание, но Шэнь Цинцю явно скрывал свой статус. А Лю Цингэ и так принёс ему достаточно проблем. Оставалось одно — загладить свою вину перед Шэнь Цинцю лично. И поэтому, проворочившись всю ночь, с первыми лучами солнца Лю Цингэ отправился на Цинцзин. Прохладный утренний воздух помог окончательно проснуться. К бамбуковому дому он подошёл, ясно ощущая окружающие энергии, и поэтому сразу же заметил неладное. Талисман, который дал вчера Шэнь Цинцю, поменял цвет. На стук никто не ответил, и он решил войти, не дожидаясь разрешения. С Шэнь Цинцю станется проигнорировать своё здоровье, как Лю Цингэ успел узнать. В нос ударил запах желчи. Шэнь Цинцю сидел сгорбившись на полу и, кажется, не замечал чужое присутствие. Лю Цингэ подошёл совсем близко, опустил ладонь на плечо, привлекая внимание, и только тогда Шэнь Цинцю дёрнулся. Лю Цингэ тут же отступил на шаг назад. Если бы не энергия Шэнь Цинцю в меридианах, он бы боялся очередного искажения ци. Рядом с ним Лю Цингэ мучали противоположные желания: стать как можно дальше, потому что Шэнь Цинцю его боялся, и в то же время — подойти ближе, обнять, закрывая собой от мира. Но золотое ядро вело себя как никогда смирно. Ему помощь омеги дала неоспоримые преимущества. Шэнь Цинцю — только боль. Но раз уж он не мог дать Шэнь Цинцю то, что тому было нужно… — Девчонка. — Что? Шэнь Цинцю выглядел озадаченно, но Лю Цингэ сейчас говорил так внятно, как только мог. Рядом с какофонией запахов думать получалось плохо, его вело от желаний внутреннего зверя. — Девчонка с твоего пика. — Нин Инъин? — Да, она. Позови её. — Зачем? Был бы рядом кто другой, не напряжённо замерший, бледный и дрожащий от слабости Шэнь Цинцю, Лю Цингэ бы зарычал. Это же очевидно! — Она твоя стая, и она омега. Это поможет. В глазах Шэнь Цинцю промелькнуло что-то, чего Лю Цингэ понять не успел, и он тут же подобрался, будто готовясь к бою. — Лю-шиди намекает, что этот мастер настолько жалок, что кинется за защитой к своей ученице? Что? Как вообще… Да за кого Шэнь Цинцю его… Нет. Нельзя поддаваться привычной злости. Пусть даже Шэнь Цинцю эту злость привычно и вызывает. — Нет! Я… — Лю-шиди, конечно, может думать обо мне что угодно. «Как и всегда», Шэнь Цинцю не произносит, но Лю Цингэ будто всё равно слышит. Даже если бы он соображал нормально и не дурел от феромонов Шэнь Цинцю, то всё равно Лю Цингэ, наверное, не смог бы подобрать нужных слов. Как объяснить ему, вечно недоверчивому, что теперь понимает и был не прав, и постарается загладить вину? Никак. Лю Цингэ, несмотря на то, что, вопреки мнению Шэнь Цинцю, всё же не был необразованным солдафоном, не умел так хорошо подбирать убедительные слова. Лучше всего у него выходило действовать. — Тогда пойдём. — Куда? — с Шэнь Цинцю можно было бы рисовать иллюстрацию к подозрению. Лю Цингэ это проигнорировал. Он вообще решил, что пока будет игнорировать всё, что не понимает. И пока Шэнь Цинцю его прогонит. — Если ты не хочешь позвать кого-то со своего пика, то тогда тебе нужно в твоё гнездо. — Хорошо, я пойду. Шэнь Цинцю согласился так быстро и просто, что Лю Цингэ тут же заподозрил что-то. Что именно — он и сам не знал, но точно знал, что с Шэнь Цинцю просто не бывает. Значит, что-то было неправильно.

***

Шэнь Цинцю согласился и тут же мысленно проклял себя. Слишком быстро. А Лю Цингэ, как оказалось, не был таким уж идиотом. И был всё таким же упрямцем. И конечно же, худшие опасения подтвердились. Лю Цингэ ответил так же быстро. — Нет, я провожу. — Альфа в спальне омеги? — попытался смутить его Шэнь Цинцю. — Не знал, что манеры Лю-шиди настолько ужасны. Лю Цингэ покраснел, но не отвёл взгляда. Почему провокации Шэнь Цинцю на нём больше не работали? Это последствия искажения ци? С самим Шэнь Цинцю что-то не так, и он потерял хватку? Или Лю Цингэ всегда был таким бесстыжим, просто он этого не замечал? В конце концов тот не постеснялся ворваться в явно занятую комнату борделя. — Никто всё равно не узнает, а я не стану вести себя неподобающе. Только провожу. Лю Цингэ стоял и ждал. А Шэнь Цинцю почему-то не хотел признаваться. Любому при одном взгляде на него было понятно, что Шэнь Цинцю — неправильный омега. Да он никогда и не желал быть «правильным». Правильный омега умер бы в доме Цю, повесившись, чтобы сохранить свою честь. Но признаться, что он не способен даже сохранить гнездо, всё же очень не хотелось. Но Лю Цингэ был упрямым. Таким же упрямым, наверное, как и сам Шэнь Цинцю, и теперь ни за что не отступит. Хранить тайны надо было ещё вчера, не надо было его вообще спасать. Никогда ничего хорошего не выходило, если Шэнь Цинцю пытался кому-то помочь. Так чего теперь пытаться пересилить судьбу? Бесполезно. — У меня нет гнезда. — Почему? — Лю Цингэ глядел не с отвращением или жалостью, а с недоумением, будто не понимал, как такое вообще возможно. — Ты действительно такой идиот или притворяешься? — Оскорбление прозвучало как-то на редкость беззубо. Должно быть, Шэнь Цинцю устал сильнее, чем ему казалось. — Потому что никто не знает о моей сущности, я не могу прятать гнездо в доме. Вот теперь лицо Лю Цингэ исказилось, как Шэнь Цинцю и ждал. Но выражение это почему-то больше напоминало страх. Чего бы ему бояться? Лю Цингэ развернулся и ушёл. Шэнь Цинцю опять нарушил какое-то табу, о котором даже и не подозревал, потому что некому было его этому научить? И табу настолько серьёзное, что Лю Цингэ переборол своё чувство долга и ушёл. Отсутствие гнезда было настолько ужасным? Шэнь Цинцю было плевать. Сейчас по крайней мере. Потом надо будет узнать, насколько разозлился Лю Цингэ. Разозлился ли он достаточно, чтобы рассказать всем о том, кто на самом деле Шэнь Цинцю. Кто с его пика настолько глуп, чтобы в открытую выказать недовольство тем, что омега стоит выше него, и кто умён, чтобы только подумать, но не говорить вслух, — и избавиться от обоих видов. Шэнь Цинцю собирался встать и уйти, но было так лень. Кровать, хоть и без гнезда, была бы удобнее пола, но Шэнь Цинцю спал и в более ужасных условиях. Пол по крайней мере холодил горящую кожу. Шэнь Цинцю закрыл глаза. Ему не помешают. Лю Цингэ, как и все, ушёл. Как и должно было быть. Зыбкий, непонятный мир, полный осторожных, неловких прикосновений, возвращался к своему нормальному состоянию. Тому, где Шэнь Цинцю был один. Голова продолжала кружиться, прохлада комнаты медленно проникала внутрь разгорячённого тела. Когда холода станет слишком много, он проснётся и как-нибудь доберётся до одеяла. Если удача хоть немного на его стороне, то Лю Цингэ просто сбежал, забыв про одеяла, и Шэнь Цинцю сможет в них завернуться. Лю Цингэ был прав, это и вправду помогает. Неизвестно, сколько времени прошло, но Шэнь Цинцю в полусне почувствовал, как его несут куда-то, и знакомый запах, который почему-то не вызывал беспокойства.