почему начинают ненавидеть москву

В Нижнем Киру ждал дом, теплые руки и бесконечные объятия. У Марины все по полочкам в доме, чашка вымыта и покоится вместе с кухонной утварью на настенной сушилке, зеркало чистое, блестящее, она всегда смотрится туда пару минут перед выходом, поправляет длинные русые волосы, от них пахнет фруктами, иногда шалфеем, иногда корицей. У нее множество веснушек и преданный взгляд. С ней – в разведку, на необитаемый остров, на конец света. Марина надежная. Она – прямая цитата из песни найтивыход, нутром излучающая поддержку. «Спасай меня!» - и Марина спасает. В родных мещерских многоэтажках промозгло настигает ветер с Волги, дующий сквозь дома и куртку. Кира затягивается впервые после проекта, дыму внутри Медведевой тепло и приятно. Дома тоже. «В квартире без тебя было пусто». Оно и видно. Слишком чисто, на стульях не скапливаются позавчерашние футболки, в раковине ни единой кружки с кофейным налетом, пахнет цитрусовым парфюмом. Марина не сильно старалась, но создавала уют одним лишь только своим присутствием. Она – непременно – незабудка, что старше на несколько лет. Улыбается по-родному, по руке гладит понимающе, показывает Кире ее инсту, где наблюдается колоссальный прирост поклонников. Медведева чаем поперхивается, видя охваты. А незабудка радуется искренне и гордится. *** В Москве в съемной однушке Юлю ждет иногда Мишель, иногда Громова с Наточий, иногда никто. На руках севшая дудка и скромные накопления на айфон. Рассрочку так и не одобрили, суки. Чикина знает, что Медведева уже неделю как вернулась в свою столицу закатов. Знает, что она чувствует сейчас. Знает, как той неуютно резко проснуться в славе на свободе. А еще знает, что в ее, наверняка, светлой и просторной квартире ждали. Юля тупо давится своей улыбкой. На сердце тоска. Осенние заморозки пробирают до мурашек. Чикина бы укуталась в чужие руки, но не из чего выбирать. Она кутается плотнее в свой пуховик и беззаботно обезьянничает на камеру, виснет на ручке, дергая дверь подъезда. Будни похожи друг на друга. Юля слилась с ними в серый цвет поздней осени. Утро четверга начинается после полудня с острого желания утихомирить сушняк и розового уведомления на тапке. В сообщении скрин Юлиного поста с фотосессии и захваченный к нему первый и самый залайканный комментарий: «*Понравилось пользователю «Кира»*» «Первый раз вижу, а уже нравится, гыг» «Не ну рил понравилось так-то» «Че как?» У Юли в висках застучало волнением и трепетом. Они не общались около трех месяцев, не виделись около трех месяцев, не смеялись над тупыми шутками друг друга около трех месяцев. А как теперь с ней шутить? Про помидоры не выкупит…

«В Москву перебралась вот. Че-то делаю постоянно, то там, то сям»

Чикина мнется в постели. Сообщение выглядит безжизненным и сухим, будто бы это не она только что чуть не выронила телефон себе на лицо в приступе истерии от нелепого комплимента. Юля, по правде, ждала возвращения Медведевой. Быть к ней совершенно равнодушной не получилось бы, если бы даже захотелось, - аудитория постоянно напоминала ей о ее новоиспеченной «жене». «Жена» пишет первой, «жена» не забыла, что восемнадцатилетний комок неловкости и смехуечков без причины существует и живет с Кирой на одной планете. Всего-то четыреста километров, пфф.

«Рада видеть тебя у себя в лс, здравствуйте»

Дописывает осторожно медленно Чикина и отправляет нервным движением сообщение вдогонку. Писать что-то банальное по типу «скучала» - не их история. Не брутально. Не под стать сдержанной Кире. Не в стиле смущающейся и краснеющей с поводом и без повода Чикиной.

«Как дома?»

Юля знает, что ответят «тепло» или «хорошо». Знает, что незабудки любимые Кирины цветы. «Скучно» Юля решает, что ей зажегся зеленый свет. *** В Москву Кира решает ехать резко и неожиданно, даже без уговоров Юли. Ей только-только двадцать три, нельзя ограничивать свою жизнь лишь мягкими тапочками и излюбленными барами на Рождественской. Чикина ничего не требует, травит свои шутки в диалоге, скидывает забавные кружочки в телеге, парирует что-то о дорогом московском такси, ругается на персонажей из «Очень странных дел», посыпая их хуями. Медведева улыбается и вспоминает, что три месяца назад Юля вызывала точно те же легкие и беззаботные эмоции. От нее веяло пылающей юностью, придурью, детской несерьезностью. Зачем-то в голове проносится одно маленькое воспоминание, что болью мажет по сердечной мыщце. Небольшой укол совести в купе с дотлевающим бычком. Кира никогда не сделала бы больно человеку, которого любит. Или уже сделала? Объемная спортивная сумка собрана на пару дней. В дороге на самолете час. Кира стучит по часам, переминаясь с ноги на ногу. Дома ей пожелали доброго пути и поцеловали на прощание. Что-то странное скручивается в животе, будто Медведева уже своим спонтанным отъездом делает что-то неправильное и аморальное, будто крученым кидает камень в огород своей семьи. *** Юля в полном ахуе с ответа Киры на смешливое предложение Чикиной подогнать как-нибудь в сердце России. «Ок. Ща билеты возьму». Прямая, без витиеватых линий, без заебов, без головной боли. Кира просто идеальный пример человека разумного. Чикина сидит с минуту и пялит в экран на присланный спустя четверть часа скрин билета. Самолет. Только вернулась и уже богатая. В ноги отдает несвойственным для девушки приливом активности. Она прыгает по комнате в приступе эйфории и неудержимой радости, подкрепленной волнением и смущением. Они по сути и не знают друг друга особо. Пообщались на проекте две недели, пошутили, посмеялись, словили неловкость в паре моментов, разъехались. Юля создавала Киру в своей голове по крупицам того, что помнила, а остальное додумывала. А теперь абсолютно живая иллюстрация Юлиных мыслей через несколько дней будет ожидать ее в Домодедово. Чикина звонит Кате и полчаса орет в трубку своим нескончаемым потоком слов, несвязно клеющихся в предложения, садясь и подрываясь со стула раз за разом. Внутри щелкает выключатель. Лампочка загорелась. *** В московском аэропорту оживленно чересчур. Глаза разбегаются, прыгают с человека на человека, выискивая худую фигуру. Кира думает, что Чикина – ходячий энерджайзер, и представляет ее в виде кислотно-зеленого Бёрна. Медведева не рисовала образ Юли в голове, но точно знала, что, если ту рассмешить, пока она пьет, у нее фонтан брызнет через нос. Юля оказывается скованной и стеснительной. Руки глубоко в карманы прячет, тушуется. Кира это списывает на долгую разлуку, по-братски обнимает за плечи, хлопает по спине и желает скорейшего расслабления. Юля выдыхает, но расслабление получить не получается. На Медведевой все та же розовая кепка, все те же узкие штаны. Ну пуховик, да, незнакомый, Юля еще не видела девушку в предзимнем обличье. А еще у Киры все те же выразительные карие глаза, что смотрят с напором и уверенностью. Сейчас бы Юля варварски эту уверенность у Киры выкрала и себе бы поглубже заныкала. В Юлиной однушке Киру встречает Мишель, приглашает с порога сразу в Париж, прыскает вместе с Чикиной, разувающейся за спиной, и разряжает обстановку. Здесь все по-другому. Несколько кружек с чайными пакетиками внутри на столе, на нем же вскрытая упаковка печенья, пепельница, две чайные ложки, в углу рассыпанный сахар. В раковине тарелки, аккуратно составленные в стопку. Открытые дверцы настенного шкафа, оттуда виднеются блинные принадлежности. Кира оглядывается вокруг и узнает себя. Чикина наконец начинает улыбаться по-настоящему. Кира замечает и улыбается Юлиному забытому смущению. Сейчас станет чуть легче. Они долго смеются на кухне, Мишель с увлечением рассказывает про ахуительно-пиздато-невъебенный отдых заграницей, про вечерние закаты, про то, что несказанно рада тому, что Чикина не спалила квартиру без нее. Юля рассказывает, как позавчера развела мужчину маргинальной наружности на танцы вместе с ней. Кира рассказывает про внутряки на проекте, на что охотно поддакивает Гаджиева, что провела там достаточно. Юле особо вспоминать нечего, но слушать о том, что связало настолько разных людей из противоположных концов страны сейчас в одной слабо освещенной кухне, приносило приятное удовольствие. Кире стелют на скрипучей раскладушке, на которой она сама настояла. Мишель уговаривала ту уступить ей место на ностальгическом лежбище и лечь к Юле в теплую подогретую постельку, заговорчески подмигивая, но встречает неодобрительный отказ. - Я кто, чтобы хозяев с их законного места выселять? Не поспоришь. Юля поджимает ноги под одеялом, думает, что это из-за нее. В груди что-то опускается. Вспоминается один из неловких моментов, произошедших за короткие пару недель. Среди ночи Гаджиева подрывается, впопыхах собирает сумку, красится, цепляет линзы, будит всех своим ураганом и скоропостижно улепетывает в неизвестном направлении. Девушка занятая во всех смыслах. Юля закрывает за ней дверь, прощаясь со сном, тяжело вздыхает. Кинула ее наедине с Кирой, с которой почему-то мысли в порядок не приводятся, сердце спокойно не бьется. Да еще и среди ночи. Пусть и не удивительно для Мишель, но все равно предательство на глаза. В комнате включен ночник. Волосы Медведевой подсвечивается темно-желтым от лампы и бледно-голубым от экрана телефона. Вживую она в тысячу раз красивее, чем на прямых эфирах Пятницы. Чикина прислоняется к дверному косяку, зависает слегка, утопично смиряется с тем, что сон Киры тоже с ней попрощался. Медведева поднимает глаза, вскидывает брови, констатирует, как заостренным лезвием по бледной коже: - Мы одни. - Вижу, - хмыкает Юля, не отлипая от косяка. Пусть хоть что-то ее держит. – Не удивляйся, частая практика, любит она ночные приключения. Есть к кому все-таки. - У вас на кухне курят? – приподнимается на локтях Кира, бросая взгляд на тонкие ноги, неприкаянно держащие их обладательницу в тени коридора. - Ну ваще у нас для этого балкон, как у всех нормальных людей, - показывает фак с издевкой Чикина и идет на кухню за пепельницей и сигаретами. – Хуй знает, почему она на кухне, вытряхивали, наверное, - бурчит под нос Юля, параллельно накидывая куртку на плечи. Кира, видимо, ненормальная. Курить на кухне – вполне себе норма. Оставлять душащий запах табака по всей квартире тоже. Одеваться среди ночи и отодвигать скрежещущие задвижки на балконной двери – нет. Они садятся на темном ковре в маленьком помещении – полу-улице, закуривают банальные Чапман с ванилью, сладость приторного фильтра на губах заставляет скривить лицо. Юлино лицо не кривится, она молчит. Тонкие пальцы подносят сигарету ко рту, губы медленно липнут к ней. Кира сглатывает. Юля была ее наваждением. Коротким, двухнедельным, но наваждением. Совала свой нос во все дырки, врезалась своей непосредственностью в личное пространство Медведевой, в душу зачем-то лезла, опиралась на нее, когда поправляла шнурки. А еще… - Как дела с дамой сердца? Вопрос в лоб. От Юли такое редко встретишь. Не ее манера. Расстояние между ними резко становится ощутимо, как пара миллиметров. Кире хочется отшутиться, хлопнуть Юлю по спине, поддеть вопросом: «А что, ревнуешь?». Хочется головой в снег еще не выпавший закопаться. Чувство вины давит на грудную клетку, по ней снова проехалась бетономешалка. Она думала, что, приехав в Москву, она словит титановый похуй. Но голубые глаза Чикиной, бросающие загнанные взгляды, окунают ее с головой в самое начало проекта, где не было никакого теплого нижегородского дома, никакого понимающего плеча опоры, никаких длинных русых волос. Кира понимает, что Юля, собирающаяся словить тот же похуй, получает по щам с той же силой, что и Медведева. Она тоже, блять, ничего не забыла. - Да как обычно, - в глазах Чикиной она кто? Кому она сердце разбила-то? Разве кто-то кому-то чем-то был обязан? – Все нормально, - заключает. - Я рада, - боже, Юля, ты правда рада! Ты знала ее две недели, шутила с ней две недели, хвостом за ней ходила две недели, целовала запястья две недели. Всего-то. - Нет. Не рада, - хмыкает Медведева очевидной лжи. Дым встает поперек горла. – Мы с тобой, типа, обсудим это или хуй забьем? - Не знаю, - Юля пихает Кирину коленку своей и раздраженно выдыхает. Вообще-то она ничего не собиралась вспоминать, ничего не собиралась обсуждать, ничего не собиралась чувствовать. Три месяца без кареглазой матершинницы прошли так отлично, вечер прошел так отлично, что эту иллюзию дружбы не хотелось портить пустыми разговорами о глухой недосказанности. После выгона Юля в инсте моментально подписывается на аккаунт Киры, без интереса листает актуальные, пока не натыкается на отметку закрытого профиля. Очевидно. Пусто. Безразлично. Костяшки сжимаются в кулаки. Глубокий вдох и больше ничего. Чикина и не такую хуйню переживала. Тема должна оставаться закрытой на ключ с пятью оборотами. По крайней мере, Юля так считала. - Значит, обсудим, - Кира тушит сигарету, плюет за ней в пепельницу, заставляя окончательно потухнуть. *** Ее зовут Юля. Ее имя отчетливо засело в голове. Она подставляется телом под брызги шампанского, вскидывает руки в радостном восторге, улыбается во все зубы. Думается, беззаботная. Юля везде рядом. На танцполе, на барной стойке, на испытаниях, на первой церемонии вручения символов причудливой формы. Чикина в первые двадцать минут знакомства зовет трахаться в туалет, смеется, она несерьезна, она нестабильна, она лучезарна. У нее ямочки на щеках. Кира целомудренная и Кира в отношениях. В один из первых вечеров банный лист а.к.а Чикина лезет к Медведевой с обильным вниманием, прыгает около ее кровати на втором этаже, смеется, спать не дает, мешает. Кира раздражена, подушкой голову накрывает, пытаясь отделаться от назойливого комара. Жаль, Юлю не прихлопнуть газетой. - Ну пусти, мне спать негде, Амина место скоммуниздила! – шутливо хныкает Юля, доебывая в режиме хард. Ей была симпатична девушка, на первых съемках провозгласившая себя абьюзером, а потом заботливо обнимающая и прячущая в своем изгибе шеи слезы Чикиной. - Отъебись уже, шкодина, - тянет сонная Медведева, сверх меры уважающая свой комфорт и сон. Юля тоже каким-то образом на воплощение комфорта походила. Притащила колбасу копченую на съемки, чем не бабушкина знакомая манера быть сытой в любой непонятной ситуации. - Не отъебусь, пока не пустишь, я тихонько рядом посплю, - Чикина скачет до Кириного лица и обратно, энергию не зная куда деть. Юля знала, что сегодня ее точно будет ждать теплое спальное место на втором ярусе. Кира вздыхает, выебывается для вида еще пару минут, чувствует затылком настырный Юлин взгляд и добреет. С барского плеча к Юле падает разрешение переночевать в святая святых Кириной кровати. - Не приставай ко мне и спи, - бубнит девушка с карими угольками и отворачивается к стенке, оставляя Юлю с носом. Или спину перед носом, как хотите. Энергия от лучезарной Чикиной не уходит, сколько ее не прогоняй. Хочется увлечь интересную личность с распущенными светлыми прядями, покоящимися на мягкой подушке, в бесконечный недельный диалог о пустяках. «Не приставай, ага, еще чего». - Мне с краю не нравится, ты меня столкнешь, я ебнусь, - скандирует Чикина на одном дыхании в затылок Киры. Хихикает, когда видит, как бледные плечи поднимаются от глубокого раздражения. - Пожалуйста, дай мне поспать, утихомирься или слезай, - Медведева оборачивается через плечо и натыкается на любопытные небесные глаза, сверкающие в полутемноте. Она издевалась специально, играла с Кирой забавы ради. Медведева тоже умеет играть. – Если поменяемся местами, спать будешь? - Да, - «нет». Юля привстает на локтях, перекидывает сначала одну ногу через Киру, потом руку, чувствует, как к ее лицу прилипли чужие глаза. Кира хватает коленку второй ноги Юли, останавливая корпус девушки восседать на себе сверху. Медведева знает, что Чикина смотрит на нее сейчас с ответным интересом и готовностью подписаться под любой причудой девушки под ней. - Плохая девочка, - одними губами произносит Кира, перенося руки на бедра в розовой атласной пижаме. Заинтриговать Чикину хотелось с первого ее появления в неоновом свете софитов около барной стойки. Трахнуть тоже. - Тебе нравится поза наездницы? - уголками губ произносит Юля с хитринкой в глазах. Она кладет на Кирины кисти свои и сдавливает их чуть, заставляя плотнее вцепиться в свое тело. Ведет чужие руки выше по собственным бедрам, оттопыривает большие пальцы рук, заставляя коснуться лобковой кости сквозь ткань. Горячо. С Юлей горячо. Кира целомудренная и Кира в отношениях. Они ни делают ровным счетом ничего, что могло бы перечить правилам морали. Юля не тянется к Кире за поцелуем, Кира не отвечает на него, не отвечает и на предложение Юлиных пальцев забраться к ней под резинку спальных штанов, не осознает, где у Юли на самом деле горячо, не мастурбирует ей медлительными движениями, наслаждаясь нетерпеливым щенячьим взглядом, не закусывает чужие пунцовые губы, чтобы те не издавали звука в помещении, где кроме них около пяти спящих девушек. Они вообще очень много чего «не» делают. Секреты принято класть в маленькую коробку с надписью «не» открывать. Так и поступают. Они смеются над шутками друг друга, не осознавая, что это не шутки смешные, а им приятно в компании друг друга. Они первые бегут за кефиром утром, подначивая остальных, что те лохи полупокерные. Кира везде столбит около себя место для Юли, которая, оказывается, любит обнимать предметы во сне. Чикина ловила ладонь Медведевой на испытаниях с психологом, двигала к себе в карман юбки, сплетала пальцы. Не оглядывалась по сторонам в поисках посторонних взглядов, Кира тоже, на душе по этому поводу титановый похуй. Запястья у Киры пахли мылом, хвоей и чем-то особенным. Юля роняла на них легкие поцелуи, поднимаясь дорожкой губ к коже к венам на внутренней стороне локтя. Медведева закатывала глаза в исступлении и пыталась смириться с тем, что наваждение завладело ей настолько, что отношения длиною в несколько лет заплыли пеленой на глазах. - Мне кажется, что я съебну на церемонии выгона, - пинает носком бежевого лофера камешек Юля. Она легкая, беззаботная и живая. Слезы на ее глазах равны воротам в ад. Кира не умеет успокаивать, а уж тем более поддерживать малознакомых людей, даже тех, кто утаскивает тебя подальше от камер, зацеловывая губы. - Да похуй, Юль, я за тобой уйду на следующей, если что, - приободряюще треплет за руку самую юную участницу. На глазах Чикиной волшебство, храбро не выходящее за границы нижнего века. - Да стыдно, епта, первой-то, совсем, как чмо, - посмеивается тихонько. Иронично. Волшебство не удерживается в границах век на церемонии выгона, разливаясь реками обиды по пухлым щекам. Кира пытается успокоить Юлю теплыми объятиями, тихим шепотом в самые уши о том, что она обязательно справится, но кроме искусного оргазма наспех у нее ничего не получается. Колени Чикиной дрожат в последний раз, Кира пытается запомнить каждый ее вдох, потому что уверена, что между ними этого никогда не повторится. Юля уедет, и в ту же минуту Кира снова станет целомудренной. *** В Чертаново за окном выпадает первый снег, оседая на сухих ветвях мерзлых деревьев, покрывает детские площадки, серые крыши домов, располагает свой трехмесячный лагерь на облезлых старых подоконниках. Теперь Кире есть, куда зарываться с головой. Кира без кепки своей ебаное божество. Оправдывает свои поступки, мнётся, но глаз от неё не отвести. Юле физически больно смотреть на ее неопрятные завлекалочки в блонд. Медведева для Юли далекое и неприкасаемое, слишком для нее недоступное, изумительно прекрасное. У нее острые колени, выглядывающие из домашних шорт, чернильные загогулины вдоль и поперек всей правой, Юлины зеленые тапки на ступнях. Пальцы в замок, руки неприкаянные. Ей перед Юлей стыдно? Или перед собой? - Я, может, и чмо ебаное в твоих глазах, но то короткое, что между нами было, было взаправду, я абсолютно ни в чем, касаемо своих чувств, тебе не пиздела, - Кира смотрит перед собой, ловя взглядом левитирующие узорчатые снежинки. На Юлиных ресницах они смотрелись бы красиво. - Кир, честно, можешь не оправдывать свой поступок. Мне лично ты ничем обязана не была, огорчает только тот факт, что я в этом треугольнике ебаном двухнедельная игрушка из киндер-сюрприза, - Юля давно пережила свою злость и обиду на Медведеву, пять тысяч раз нахуй послала, на пять тысяч первый смирилась, что Кира слишком глубоко в мыслях сидит и нахуй идти совершенно не хочет. – Подумала бы тогда ты не об игрушке, а о своем постоянно важном, нижегородском. - Я думала, осуждала себя, - Кира считает, что Юля слишком часто роет рытвины в ее сердце за последние несколько часов, - но решала, что ты постоянно важное в тот период времени. Кира ответно коленом Чикину пихает примирительно. У Медведевой сиплый голос и виноватые глаза. Юля прощает ей все семь смертных. - Поднимай жопу, шлюшка моральная, буду чаем тебя поить, - Юля улыбается и решает, что Медведева тоже была ее наваждением. Только единственное, она ей не пиздела ни о чувствах, ни о том, что у нее никого нет. Они принимают коллективные решения «прошлое в прошлом», «на обиженных воду возят», «Москва – точка невозврата и примирения». С чаем по горлу проливается горькая возможность того, чего никогда не будет между ними. Кира обжигается. Юля в очередном приступе саботажа переворачивает милую уютную старую раскладушку, перекрывая Медведевой пути вернуться на прежнее место. Медведева смеется с ебанутой, головой осуждающе качает и ныряет рыбкой под голубое ватное одеяло. Чикина не сразу успокаивается, балаболит без умолку пустячные факты о жизни, которую Кира пропустила, будучи на проекте, рассказывает о самой вкусной шаурме в их районе, показывает фотографии из узкого проема домов, в котором чуть не застряла, ловит Кирины заинтересованные взгляды. Чикина, еб твою мать, перестань быть такой собой. Они засыпают под утро под заунывный ветер с улицы, бьющий по стеклам, и под истории Киры про любимую ласточку, мирно припаркованную где-то в Канавинском районе. Юля засыпает на излюбленном Кирином моменте про стоимость обслуживания тачки в автосалоне, а Медведева не может удержаться от желания провести по молочной коже щеки спящей красавицы тыльной стороной ладони. Москва, в которой существует Юля Чикина, которая, честно-честно, была просто наваждением, становится станцией Кириного грехопадения. Утром заявляется Мишель с настойчивыми планами на день, придуманными ею за бессонную ночь. Киру везут к Патриаршим сквозь паучьи сети многоветкового метро, знакомят с новыми людьми, которых Мишель обнимает у входа, показывают какие-то пруды, покрывшиеся тонкой коркой льда. Медведева кидает в воду подобранный камень, мечтая, как пяткой в детстве, разбить тонкий лед и звонко им хрустнуть. Лед не лопает, Кира грустит, а Юля щелкает ее по козырьку кепки. Вокруг засохшие ветки, торчащие остро в разные стороны, ночной снег на них растаял. За сучьями виднеются серые переулки, машины, громко дающие по газам, свет в окнах. В конце ноября темнеет рано. Солнце быстро покидает свой пост, и Кира печалится, что Юлины голубые сферы теперь не будут так ярко подсвечиваться. Вечером они долго собираются в хорошо изученный всеми поколениями пацанок клуб на Ленинградском. Кире до пизды куда, лишь бы Чикина продолжала оставаться в том же расположении духа, в каком проснулась. В телеге приходят сообщения одно за другим, на них отвечает с участием и улыбкой. Послезавтра дома будет шарлотка, но это только послезавтра. Юля почти не пьет, смотрит трезво и ясно, придуривается много, заставляет Медведеву улыбаться до ушей. Они не одни. Ни в клубе, ни в городе, ни на планете. Но глаза Чикиной слишком резко заразительно сверкают в лучах стробоскопа. - Ты заебала, Кир, - орет в ухо Чикина, подпрыгивая к ней в ритмичном движении на танцполе, прижимаясь почти вплотную. - По поводу? - Я весь день на себе их чувствую, - тыкает в сторону Кириного глазного яблока Юля и улыбается. Она ни на миг не забывала, как играть в их игру. Медведева всем своим существом показывала, что вчерашние ночные дипломатические разговоры о невозможном и окончательно законченном между ними, – блеф. Кира улыбалась растерянно. Компания неугомонной Юли сводила с ума, заставляя все чаще бросать взгляды на ее губы, щеки, изгибы шеи, оголенные ключицы, выглядывающие из-под футболки и пальцы, часто касающиеся Киры невзначай. Все это Кира имела в коротком периоде своей жизни, что казался тогда забавой. Сейчас от невозможности коснуться ломало кости в неистовстве. Чикину скорее хотелось переубедить в правильности совместного тактичного и разумного решения оставить между ними лишь дружбу. Чикину и переубеждать ни в чем не надо. Пока она плавилась от ощущения постоянных глаз на всех частях своего тела, пока чувствовала кратковременную победу над капризным Нижним, пока продолжала мыслями возвращаться в счастливое лето, она была готова принять Киру даже с ее багажом, тянущимся из другого города миллионника. Мишель Кира отыскивает быстро, слезно просит сегодня тоже по-хорошему съебаться, оставив Францию для свидания с багетом у Эйфелевой. Гаджиева смотрит с укором, бросает взгляд на Юлю вдалеке, качающую головой и руками под бит, произносит: - Если она потом проплачет мне все плечи, я ее тебе заказным письмом вышлю, - грозно и насупленно. - Вышли, - подмигивает Медведева и вприпрыжку убегает кружиться около веселой Чикиной. В чертановской пятиэтажке Юлины губы на вкус, как черника. Кира пробует их спустя долгие месяцы и не может остановить бешеное биение сердца. Юля подставляется под чужие губы, руки, прикосновения, зарывается в белые волосы, вдыхает их запах, стараясь запомнить, как отчетливо они пахнут Юлиным постельным бельем и ванильным Чапманом. Кира целует, параллельно шепча извинения, облизывает, заклеивая раны. Юля чувствует в себе длинные пальцы, глаза под веками закатывает, а из головы не уходит горькая мысль, что на незабудку она совсем не похожа. Провожать Медведеву воскресным вечером в аэропорт оказывается не так печально, как думалось сначала. Она будто бы стала чуть доступнее и реальнее. Все еще чужая, не Юлина, но уже слегка московская и помеченная. В Кириных глазах сожаление и уныние. Она только сейчас поняла, что Чикина имела свойство влюблять не только за две недели, но и вновь за пару дней. - Хватит себя виноватить, Кир, - хлопают по-братски по плечу уже Медведеву. Юля улыбается, в ней ни капли поддельности. – Но в следующий раз все-таки давай придерживаться правила «прошлое в прошлом». - Ха-ха, смешно, - лыбится тлетворно Медведева и понимает, что ненавидит свое решение приехать спонтанно в Москву. *** Через пару недель Юле прилетает в мессенджер скрин авиабилета в один конец.