Вампиры южного округа

      Поезд только начинает трогаться, когда Ростов запрыгивает последним в вагон, держась за протянутую руку Рахима. Под ногами платформа медленно издаёт первый «чу-чух — чу-чух», предвещая пассажирам веселую поездку, в особенности — Твангсте, что только предстоит познакомится с прелестями и атмосферой советской железной дороги. Вагоны слегка качаются из стороны в сторону — неустойчивые старые прожившие войну рельсы тому причиной. Скоро их обязательно должны будут сменить, в это верили люди после объявления победы, как и верили в то, что всё в скором времени встанет на свои места. Города России, заразившиеся этим грустным оптимизмом и надеждой, поддерживали такой взгляд. — Хах, покачивает, — ухватывается за перила плацкарта Донской, когда вагон сильнее потрясывает и заставляет найти дополнительную точку опоры, и извиниться у сидящего пассажира за случайную оплеуху. — Прошу прощения. А этого, — Алексей снова обращается к Тарханову, — с костылями, забрали? — Да, куда он от нас денется, — усмехается Астрахань и ведет его дальше — в глубь вагона.       Здесь всё также, как и в любом другом таком же вагоне: семьи машут руками в окно знакомым и друзьям, провожающих их домой, на малую родину; те в свою очередь машут им, зовут обратно и просят присылать письма; другие — особо голодные — уже раскрыли все приготовленные закрома; по вагону ходит проводница, объясняя технику безопасности и отвечает на вопросы пассажиров; военные едут с Москвы домой порадовать близких наградой, собственной жизнью и здоровьем, общаются между собой и делятся чем-то, иногда казалось, очень сокровенным; где-то на верхней койке ворчит старая женщина. Её неразборчивое бурчание напоминает отдаленно жалобу на холодный ветер из открытого окна соседнего плацкарта, где людям до ужаса душно. И все шумит, переговаривается, гудит и всю симфонию человеческих эмоций дополняют и структурируют периодические и ускоряющиеся гулкие шаги состава.       Среди, кажется, этого бесконечного скопления душ и кроватей, отыскать невозможно одну нужную. Но так только кажется. За очередной тонкой стеной Рахим наблюдает небольшую семейку с рыжим котом, что ластился к рукам девочки. Город, вероятно, смутило присутствие этой семьи здесь, а тех — его пристальный и анализирующий взгляд. — Извините, а здесь была пара товарищей, не видели? — семья вопросительно переглядывается и выносит отрицательный ответ. — Ты чё вагоны перепутал?! — лицо Донского резко отворачивает астраханец от себя, тихо ругаясь о том, что тот заорал ему прямо в ухо, и ничего вовсе он не перепутал. Последнюю его реплику поддерживает голос за стеной. — Рахим, мы здесь! — Обознался, простите, — невинно улыбается Астрахань, дергая на себя Ростов-на-Дону, чтобы тот не задерживался, а то уже — гляди — гладит протянутого маленькой девочкой кота.       В следующем плацкарте они наконец-то находят своих товарищей. Шокированный контрастом менталитетов немец старался отвлечься разглядыванием зданий и архитектуры за окном, а ещё его напрягали до ужаса два бездонных кровавых озера напротив, что скучающе обводили силуэт немца. Это молчание нагнетало.       Даже спустя пару часов, когда все соседи всеми людьми были случайно изучены, внимание Вильгельма никто толком не привлёк. Только неугомонный Астрахань пытался завести с ним диалог, но на одном немецком полуслове он остановил Твангсте, напугано оборачиваясь на соседа. — Далеко ли Гриша? — спрашивал в такие моменты Тарханов. — Далеко, у входа в вагон.- отвечал Донской, заглядывая в коридор и легко замечая грозную фигуру. Когда Волжский вернулся, всё также доносились шум и разговоры людей друг с другом, что создавало ощущение, что весь поезд — одна большая семья. Только Вильгельму здесь не место.       Время уже перевалило за девять вечера, и многие уже спокойно легли или с силой заползли на свое уютное ложе, постепенно засыпая. Время Твангсте после незамысловатого разговора с Рахимом, в котором последний уже не столь официально (как-то происходит каждый раз на собраниях) познакомился с ним и представил его попутчиков, скоротал за книгой немецкой классики — Гёте. Хоть и прочитана она была им много раз, каждый новый — он находил что-то, на что раньше не обращал должного внимания. — Эу, Фриц, — выдернули резко из мыслей. Твангсте безразлично обернулся на этот оклик. — А вы шибко чистоплотны? Один день без душа переждёшь, коль нет? Рахим толкает в бок Ростов, когда вспоминает о том, что через одну клетку плацкарта от них лежат военные и напоминает об этом тихо Донскому. — Ой, да не кипишуй, а? Ничё не будет. — хмурится в ответ, и вновь обращает внимание Твангсте на себя, — Ну так? — Неприятно, но пережду. — выделяются глухие согласные и картавая «р». — Завтра же будет? — Душ? — Вильгельм согласно кивнул. — Естественно, если Волжский на Волгу нас с мылом не отправит, да, Гриш? Непоколебимое сталинградское спокойствие, которое первое время немец счёл за пассивную агрессию, развеялось мягкой улыбкой на шутку друга. — Чтоб вы ещё с бурлаками за мочалку подрались? — отыгрывается в обратную город, на что хихикает Тарханов, а Донской саркастично цокает, стараясь запрыгнуть на верхнюю полку. Послышался глухой удар о потолок и звонкий смех Рахима. — Твою…- протянулся болезненный стон сверху, пока справа уже в безмолвной агонии смеха задыхался Астрахань. Волжский тихо прыснул и послышался низкий сдавленный смех. Он облокотился на руку, расслабленно улыбаясь и наблюдая, как Рахим медленно пытается восстановить дыхание. — Ты всё ржешь, коняка! — прилетает в Тарханова наволочка от подушки. — А я между прочим забыл за чем полез сюда. — Совсем голову отшибло, вместе с памятью, — откашливается Тарханов, садясь сбоку от Твангсте и наблюдая, как и что тот читает. — Warum mußte mich der teufel reiten das zu tun? — еле проговаривает Тарханов так, что Вильгельм слегка морщиться от того, как коверкают его родной язык. — Ну как? — Не… — Хреново, — доносится сверху. — Ой, да иди ты лесом, я не тебя спрашиваю, а специалиста. — крикнул в обратную Тарханов и, вернувшись взором к Твангсте, придвинулся к нему ближе. — Не очень, но было…- Твангсте на мгновение задумался, — слышно, что старался.       Их милую беседу и непрерывный зрительный контакт, во время которого Твангсте заметил странный оранжевый блеск в глазах южанина, разорвал голос Сталинграда и протянутая в просьбе его широкая ладонь. — Можно? — Гриша намекает на книгу, и его невербальный знак ему на удивление понимают и протягивают. — Вау, — тянет Рахим. — Чё там? — вновь доносится сверху. — Вот, неугомонный, — шепчет под нос Астрахань, — Гриша читать немецкую книгу сейчас станет. — Страница. — кидает вопрос Твангсте он, вызывая недоумение на его лице. — Назови любой номер страницы в этой книге. — Сто тридцать два. — Волжский зашелестел страницами. — Также, но со строчкой. — Семь. — Сверху, снизу? — Сверху, — Рахим тихо ухмыльнулся ответам немца, пряча взор порыжевших глаз в толпе, что, правда, не удалось скрыть от Гриши. — Иди умойся. — отправляет того подальше от потенциальной жертвы Сталинград, после вновь переключая своё внимание на книгу, — Итак… — Я уйду когда ты прочтёшь. — Итак! — бросил грозный взгляд на друга Волжский, чтоб его больше не вздумали перебивать, — Herr Doctor night gewichen! Frisch! Hart an mich an, wie ich euch führe. Heraus mit eurern Flederwisch! Nur zugestoßen! ich parire. — Не плохо, — тут же вынес вердикт Твангсте. Немецкий Волжского ему был весьма приятен, и стало интересно, что послужило причиной такого отточенного навыка. Не мог же он за военные годы его так выучить? — А что мы прочли? Можно узнать перевод? — поинтересовался Тарханов под толстый невербальный намёк от Волжского, что тому уже пора свалить и привести дьявольскую сущность в порядок. — Ну, доктор, я вас приглашаю! Вперёд, смелее! Не робей! Валяй шпажонкою своей! Коли смелей — я отражаю, — переводит в рифму Твангсте. — А моё? — не унимался парень. Зашелестели страницы книги, и спустя пару секунд Вильгельм выдаёт новый перевод: — Я рад бы к черту провалиться, Когда бы сам я не был черт! — Эт точно про тебя, товарищ Тарханов, — смеётся Донской. — Ой, кто бы говорил, — встаёт с места Рахим и, поднявшись на носочки, бьёт слабо по боку Донского, под его недовольное возмущение и очередной стук головой. — Чай будешь? — обратился к Твангсте Гриша, когда их сосед скрылся за стеной. — Буду рад, — светлое лицо озарила мягкая улыбка, а золотые глаза замечают, как рубиновые напротив утопают в расширяющейся в этот момент черноте кристаллика бездонных глаз. — А чай то будешь? — снова доносится с верхней полки, на что Волжский уже устало трёт глаза и машет рукой, мол: «Не обращай внимания.» Он поднялся, не расправляя плеч и слегка сгорбившись, ушёл и вернулся спустя пять минут с кружкой чая.       Вильгельм минуту ещё рассматривал железный витьеватый подстаканник, с уникальным и свойственным рисунком только Советскому союзу и начал пить, согревая организм и чувствуя, как на самом деле оказывается прохладно в вагоне. Будто прочитав его мысли такое же замечание сделал и Волжский, но вслух. — Видимо погода ночью испортиться. Дождь или гроза будет. Они зачастили. — Осень. Холодно. — пожался Твангсте, представляя, какая мерзлота тогда будет зимой, и, желая перевести тему, он продолжил, — А я могу поинтересоваться? — Да, спрашивай, — согласно кивнул Волжский, после делая глоток горячего чая. — Вы очень хорошо говорите на немецком. Учились ему? — и страшно, и интересно было догадываться «откуда» и понимать, что подобный вопрос может разозлить такого, как Григорий, человека. — Старая немецкая колония по-соседству со мной научила многому, в том числе и говорить на немецком. И я бы не сказал, что был очень рад этим знаниям в сорок втором, но они точно оказались полезными. Правда, прибью я теперь быстрее, чем разберусь, что сказано на немецком. — намёк о военном пост-травматическом синдроме дошел до Твангсте сразу. — Я буду аккуратен в своей речи, — обещает он, вновь слегка улыбаясь и допивая кружку чая. Спустя недолгое время все уложились по местам и в вагоне потушили свет. Сон охватывал всё тело приятным, недавно выпитым теплом чая, и уснуть проблем не составило. Вот только не на долго.       Прошло четыре часа с начала сна, как Калининград просыпается от чувства тревоги. Он не помнит, что́ точно ему снилось, как, сколько, но это было что-то тяжёлое и болезненное.       Доставая из-под полки костыли, он обещает себе, что больше туда их не положит, ведь доставать их в темноте невыносимо тяжело. Как только у него это удается, он встаёт и ковыляет в уборную. А когда он вышел обратно, он заметил приятное обстоятельство: в поезде стало тише, чем было. Если вечером детские визги, плач и говор доносились, то сейчас все мирно сопели под убаюкивающую колыбель поезда.       Свет фонарей сверкал по вагону, а противостоящий ветер трепал местами повешенную белую занавеску на окнах. И всё равно вагон казался душным и жарким настолько, что было трудно вдохнуть.       В какой-то момент белый свет фонарей показался Вильгельму с розовым оттенком, позже он всё сильнее и сильнее перевоплощался в красный алый свет. Весь вагон, каждая клетка плацкарта преобразилась в этом странном, непонятно-откуда-возникшем, алом сверкающем освещении. Вильгельм выглядывал в окно, чтобы убедиться, что фонари в действительности белые. И правда: те горели ярким светом, имея слегка желтоватый отлив, не более.       Каждый фонарь обрамлял темнозеленый ниб листвы мимо пролетающих деревьев. Каждый из них погруженный во мрак вызывал какое-то непонятное чувство, вызывающее мысль о навязчивом символизме всей его поездки. Вот он — поезд — мчится в известный пункт, в известном направлении, а мрак так сгущается перед ним, что возникает мысль: «А есть ли что-то в этой тьме? Не бескрайняя ли она? И какой выход из нее? А то он мчится на всех парах, стуча колесами, раскачиваясь после каждых пролетающих двух метров, а куда? И не будет ли это движение бесконечным напоминающим кошмар на яву? А если и станет, то остановиться ли? Или только сильнее даст дёру, расколится до температур, что в преисподней не бывает, и слетит с рельс, пронося километры по воздуху с бешеной скоростью, разрывая воздушную гладь, давая пару моментов осознания того, как внезапна может оказаться смерть каждого пассажира, мирно спящего на бордовых койках.»       Поезд словно в согласии мыслям немца раскачивается ещё сильнее, хоть Твангсте сейчас и старается отогнать навязчивый и пугающий символизм. Как только он отвернулся от окна, плацкарт его снова обогрел утомляющим зноем дыхания каждого живого организма: наверху, сбоку, на одной койке, расположился старый пожилой мужчина, что во сне что-то ворчал и тяжело-тяжело выдыхал густой, наполненный злобой воздух; по диагонали от нее, мимо пару плацкартов, внизу, спал болеющий маленький мальчик лет шести, над которым сидела всю ночь плачущая мать, слезы её видно никогда не было, как и глаз, но тихий дрожащий её голосок на выдохе слышался и обременял всю плацкартную клетку тоской и грустью. И такие тяжелые выдохи и вдохи перебивались, мешались друг с другом, то умножаясь, подхватываемые другими; то исчезая на мгновение затишья; а потом из самого дальнего угла вагона разнесётся самый громкий храп, и за ним снова зацикливается оркестр звуков, стонов, вздохов, шепотов, бормотания, причитания, молитв и так без окончания.       Вильгельм устало потёр глаза. «Wie auch immer, ich werde heute Nacht einer der Bestandteile einer seltsamen Wiege sein» — он, постукивая тихо костылями, поплёлся к своей клетке, случайно замечая, что из его попутчиков остался только Сталинград, остальные исчезли. Убедившись в том, что Калининград точно не видел, куда эти двое могли подеваться, он от усталости смирился с их пропажей и улёгся на противоположную Волжскому койку.       Взгляд невольно приковала фигура города-героя. Не то чтобы она вызывала у Вильгельма какое-то необоснованное благоговение, нет, ничуть. Скорее, это было не больше, чем чистый интерес и редкая возможность рассмотреть особенности уникального тела. Хоть он и ценил больше культурные и заложенные воспитанием и жизнью моральные ценности, а также интеллект каждого малознакомого ему человека больше, чем его физические данные, здесь (Вильгельм не мог противиться действительности своих мыслей) он не мог оставить себя без мысли, что и внешне город был поразительный:       Широкоплечий, высокий и грозный, он даже лёжа напоминал неподъёмную глыбу камня, из которой вытесали рельефное, мощное тело одного из сильнейших богов древней Греции. И такому экспонату место только в музее на ровне с самыми легендарными работами скульпторов.       Сам же город, не как воплощение, а как географическое местоположение, скопление дат, историй и людей, Вильгельм никогда не видел, только слышал о нем и то, не об архитектурных его особенностях, и не о географических составляющих, а об менталитете и характере проживающих там гражданах и исторических событиях недавно оконченной войны. «Es ist wieder einmal unangenehm zu erkennen, dass ich an diesem Blutbad beteiligt bin.» — пролетает мысль вместе с тем, как слабость окончательно захватывает его сознание.       По сторонам слышались неясные звуки, голоса и шорохи мешающие сну коснуться Вильгельма, и не дающие дрёме отпустить его. Мучает. Томит. Раздражает. Тяжелый выдох спускается с уст, на пол. — Тяжело спится рядом с убийцей? — проносится тихо сквозь дымку несуразных мыслей. Твангсте хотел открыть глаза и ответить что-то, но те не поддавались, и только сильнее чувство неподъемности наливало расколенным металлом лёгкие. Хотелось закашляться, но этого не удавалось. — Тяжело?.. Давай я помогу? — низкий голос шелестел шепотом у самого уха, на удивление немцу, только охлаждая его кожу, а не опаляя дыханием. В следующие пару мгновений где-то у лопатки слабо ноет тонкая кожа, а после — непонятная эйфория накрывает тело бисером мурашек до кончиков пальцев. Тяжесть исчезает и силы совсем покидают Твангсте. Душный вагон не давит своей духотой и звуками, в ушах раздается только тихий стук рельсов под поездом, и доносится слабый прохладный ветерок с окна. Тело окутывает мягкая ткань, а на глазах бегают солнечные зайчики от пролетающих мимо в окне линий электропередачи и фонарных столбов. Странная лёгкость в теле уже потихоньку растворялась, пробуждая трезвые мысли и чувства. Душа словно возвращалась в тело с удивительным удовольствием и удовлетворённостью. Спокойствие окружало их плацкартную клетку: за столом, что был напротив глаз немца, помешивал тихо чай Сталинград, засмотревшись на пролетающие мимо зелёные поля, над которыми нависло темно-серое небо, в один момент послышался тихий раскат грома, а в алых глазах за мгновение до него отразилась тонкая и яркая полоса электричества, соединяющая небо и землю; старушка с бокового сидения, не смотря на бушующую зарницу за окном, тихо щебетала о недавно прочитанной книге внуку, а тому из уважения приходилось слушать поток неинтересных ему историй; во всем вагоне стало до необычайности тихо, и только с другого его конца послышались шаги, переговоры, вскрики и переливающийся смех двух парней, на которых громко шикнул какой-то спящий пассажир. Парни лишь на пару мгновений замолчали, а потом побежали дальше, переговариваясь уже шепотом и тише смеясь: — Эу, Гриш, — алый взгляд быстро метнулся к тем самым двум парням, что теперь стояли в своей клетке, облокачиваясь по разным её сторонам. — Ты злишься? — к чему-то спрашивает Тарханов, наблюдая, как полное спокойствие и умиротворенность сменяется на недопонимание. — Чё гроз напускал? В четыре утра мелькала, потом — в семь, теперь — в десять часов.       Взгляд Рахима невольно упал на Твангсте, что все ещё нежился в белых простынях. За ним проследил Донской и также уставился на немца: — До чего изнеженный прусс. До сих пор дрыхнет! — запрыгнул на кровать рядом с ногами Твангсте Лёша. — Тише. — толкает в бок Астрахань, замечая, как военные с соседней клетки неестественно затихли. Спустя минуту тихое шуршание по-соседству продолжилось и они обсуждали Твангсте дальше. — На своих двоих он так и не ходит? Все на деревянных щеголяет? — оглядывал ноги немца Донской, после чего резко заглянул под сидение, где обычно лежали костыли. — Московский дуру дал окончательно, — рыщет глазами по полу Ростов, не замечая, как мягкие кудри скатываются вниз и касаются земли. — Лёша, волосы по земле волочишь, — окликает Волжский, одновременно отвлекая город от темы Москвы, — Костыли, вон стоят, — кивает на противоположный край стола Сталинград, на который облокотили временное средство передвижения. Рахим тихо хихикнул, укладывая голову на плечо давнего друга, по бок которого уселся, пока не видел Ростов. — Через сколько мы будем в Сталинграде? — потирая сонные глаза, медленно заплетающимся языком проговаривает вопрос Вильгельм. — О, спящая красавица проснулась! Проснись и пой, и умывайся! — громкий импульсивный голос Ростова заряжал всегда слишком быстро бодростью и энергией, от чего первое время каждый мог опешить, исключением не остался и Вильгельм. — Я проспал? — тревожно оглянулся на остальных Твангсте. — Никак нет, — отчеканил Григорий, — Мы приедем только вечером. — Вечером будем в Сталинграде? — Вечером, вечером в Сталинграде, — закивал Астрахань согласно, всё также опираясь на плечо Волжского, а в глазах его, вокруг рыжего кострища, словно плясали в предвкушении чертята и заговаривали его же слова:       «Вечером, вечером в Сталинграде…       Вечером, вечером в Сталинграде…!»