Вампиры южного округа

Рахим роняет с треском перо:

— Ахренеть, товарищ, вот этого я точно не ожидал.

— Спасибо всем присутствующим за предоставленные отчёты, тем кто отчёт не предоставил будет выдана дополнительная кипа бумаг в форме докладной в полном объеме: «Почему отчёт не был сдан в нужный срок». Объявляю собрание закрытым. Прошу Твангсте, Волжского и Донского задержаться. Остальным — до свидания. — командовал Московский в завершении четырёхчасового собрания. «Плохая мысль оставлять Донского наедине с открытым источником крови, хоть между ними и стоит Гриша…» — задумался Астрахань, постепенно покидая комнату и посылая невербальные сигналы поддержки. Он все равно останется их ждать: у них совместный рейс, в одном плацкарте ехать. Романтика железной дороги. И съесть кого-то в пути легко без подозрений. Желудок в ответ такой предвкушающей мысли удовлетворённо замурлыкал. Взгляд карьих глаз перехватывают темно-бордовые. — Я вас жду, не беспокойся, — сообразил Тарханов и остался караулить дверь собрания: Красивая красная вывеска двери: кабинет 374. «Лёша ее ненавидит» — улыбнулся Астрахань, разглядывая каждую буковку и прислушиваясь в слова за ней: Московский говорил тихо. Волжский перестарался в колдовстве — его магический фон накрыл всех, а не только Вильгельма, из-за чего спокойно стало всем. — Прошу в следующий раз следить за собственным состоянием своего организма и поведения, а также за поведением своих товарищей, товарищ Волжский. — Так точно, — ему протягивают сложенный лист бумаги со скрытым посланием: «Донского на завод, на исправительно-воспитательные работы.» Волжский что-то чиркает в листке, пока Московский, чуть ли не ругаясь на упрямого арийца, требует с него чего-то, и скоро протягивает лист с заметкой: " Так, точно, но могу перепредложить: «Может просто в Церковь?» Суровый взгляд столицы говорил понятнее любого слова. — Понял, так точно, Михаил Юрьевич. Разрешите идти? — Алексей пусть идёт. Ты тут нужен, — кидает взгляд с Григория на Твангсте с намёком город, мол: «Поколдуй во благо государства советского!» Волжский рассматривает бумагу перед упирающимся Твангсте. Буквы аккуратным каллиграфическим изгибом заставляют быстро осознать, что с немца просят присяги в верности советскому обществу, его потаканию, а также извинений в письменном виде от лица нациста за многочисленные жертвы. С первыми пунктами немец справился, а последний — проклинает. — Михаил Юрьевич, ну может у человека позиция иная-… — Глубоко безразлична мне его позиция. В нацистской Германии — нацистский город. — Но сейчас то он советский… — снова суровый взгляд алых глаз. «Вот не страшно ни капельки, я тебя так запугаю когда-нибудь — век сниться в кошмарах буду» — пилит в ответ взглядом Григорий. — Понял вас, — становится позади Твангсте советский город. Вильгельм готов был поклясться тогда, что на его шее пятно осталось выженное от чужого взгляда. Внезапная слабость подкосила и, словно алкоголь, дала в голову. Немец что-то вертит в руках, пишет по воздуху будто, а сам не видит ничего — все плывет, все качается, и искрами идёт по капиллярам кровь в глазных яблоках. Сладкое удовольствие растекается по венам, из которого выдергивает почти моментально Московский криком: — Клыки втянул! — Was? — опомнился Вильгельм чувствуя, как шею опаляет жаром, и смахивая, как ему казалось, наваждение ладонью с кожи. — «Ты что уснул?» — Я тебя спрашиваю. Дверь справа, не спотыкнись. — выкручивается Москва. «Ты — упырь хлеще меня, Московский.» — Волжский наблюдает, как только что возможный обед скрылся за скрипучей дверью. — Тоже на завод отправишься, — ворчит столица, на самом деле, видимо, раздумывая над тем все же, какое наказание дать городу на Волге. — Нет. Хватай под кастыли этого и езжайте вместе в Сталинград. Проводи ему лекции советского воспитания о патриотизме, а сам учись жажду контролировать, бессовестный. При мне чуть кровь не сосёте, так скоро и из меня начнёте! — Да ты сам кровь похлеще нашего высасываешь, — скоро послышалась грозная громкая нотация и все такая же спокойная фраза Волжского: «Разрешите идти?» Астрахань встречает за дверью в коридоре дорогого товарища. Прищуривается с хитростью и обращающет внимание южанина на задержанного Донским немца. — Этого под кастыли в Сталинград? — W-Was? — Вильгельм шокировано оглядывается на города окружающего его. — Да, — вместо Волжского отвечает Московский, позади него, закрывая дверь, — а Донского — на завод. — Что? — вскрикивает Ростов, но того останавливают, от возможных разбирательств. — Ладно, все равно собирался туда идти за статистикой работ. Волжский оглядывает немца, вновь задерживаясь взглядом на шее. Время будто замедляется, зрение становится чувствительней, позволяя увидеть, как с бешеной скоростью бьётся артерия под кожей, гоняя алую-алую арийскую кровь…

***

— Врали немцы про свою голубую кровь — вовсе не голубая, а самая обычная — красная. Как у всех, — смеётся голос рядового, оттиравшего обмундирование от немецкой крови. — Упрямая только, собака, — не выводится, блять, видно в крови у них у всех это занудное упрямство. — В самом деле, ничем она не отличается от нашей, придумали сказок эти фрицы и верят в них. Самомнения у них больше, чем этой крови… «А нет есть в ней свое» — сыпется порохом, течет каплями низкий голос. С губ течет. Потоком. Алая. Мешана с дыханием русского солдата. По костям погибших людей. По могилам теплым. Поливает. — " Сладкий до горечи проклятый фриц. И каждую каплю рад бы был выпить, да тошнит уже от неё. Отвратная, мешанная с их наркотиками, но другой нет питаться. Горькую боль ярости и отчаяния запивать алой горечью арийской паршивой кровью, словно алкоголем. Дрянь. Последняя гадость, фашистского яда…» — дрожащий шаг за шагом, он завершил Уран. Позади лежали тела иссохших за минуты немцев.

***

— Скоро поезд будет. Пора на вокзал.