Наш?
— Я тебя больше не люблю.
Несколько быстрых, но таких тяжёлых слов дались ему непросто, особенно, когда напротив он видел искренне печальный и растерянный взгляд, жаль только не карих, а голубых глаз. Как раз в этом и была проблема, а ещё в том, что Катя совсем не похожа была на Максима, светила тоже, но по сравнению с тем, как светился Заяц она для Серёжи была лишь блеклой искоркой, такой же, как миллионы других, и он правда не хотел, чтобы она рядом с ним потухла окончательно, он не заслужил её такую, правда, он и Макса не заслужил.«Поговорим, пожалуйста…»
«Я думал, ты уже всё, что хотел сказал»
«Макс…»
«Я должен подумать»
«Спасибо»
Он ничего не обещал, не называл точной даты, и Серёжа понимал его прекрасно, он бы, наверное, вообще послал после первой попытки хоть что-то сделать. Но проблема в том, что сам он такой судьбы не хочет, правда, и решает тут не он. А человек, который имеет право выбора не пишет уже неделю, после последнего сообщения, но ведь не он в этом виноват, виноват целиком и полностью Серёжа, не давший настоящим чувствам на несколько секунд выключить мозг, чтобы успеть принять верное решение. Он понимает, помнит на себе колючий взгляд карих глаз, что сделал больно, очень больно, ему казалось даже, что Кате так больно не было, она понимала, знала, а Макс не знал, он единственный искренне верил во что-то настоящее, то что и правда было, но вот только из Серёжи хранитель этого «настоящего» вышел ужасно, и теперь каждый день грудь изнутри разрывали несуществующие осколки искренности.«Я готов поговорить»
И Серёже не надо вглядываться в буквы, чтобы правильно понять смысл текста, потому что он от этого не изменится, он пытается себя сдержать, но рвущиеся наружу эмоции захлестывают с головой, не давая всплыть на поверхность, чтобы вдохнуть, наконец. Он даже не думает смотреть на часы, чтобы узнать, сколько времени и разумно ли сейчас вообще ехать, его, если честно, время суток сейчас волнует в последнюю очередь, он не останавливается, даже когда выбегает на улицу и понимает, наконец, что уже ночь, но Серёже и на это плевать сейчас, если честно. Он смотрит ещё раз, перечитывает одну единственную строчку еще раз десять, пока едет в такси по нужному адресу, перечитывает ещё, когда поднимается на лифте и перечитывает в последний раз, прежде чем зажать кнопку звонка.— Привет…
И Серёжа сейчас хоть душу готов продать, лишь бы человек напротив снова поверил и посмотрел так как раньше. Чтобы в глазах напротив было лишь тепло и уют, а не иглы, пронзающие с каждой секундой лишь сильнее.— А если бы я спал?
Но вопреки словам, отходит на пару шагов, давая Серёже возможность зайти внутрь и хотя бы частично ощутить атмосферу этого места. Правда, сейчас его здесь вряд ли ждали, он не уверен даже в том, что Макс всё ещё готов его простить, хотя, может и не готов, просто сам для себя хочет понять, что в голове у человека, стоящего напротив. Сережа делает неуверенный шаг вперед, позволяя Зайцу обойти и закрыть дверь, пробивая все попытки собрать слова в предложения резким щелчком защелки, он вздрагивает, а после все же снимает куртку и вешает на крючок. Молчание давит, не давая сосредоточится, Макс, стоящий уже напротив, смотрит с такой болью во взгляде, что даже если бы он так ничего и не сказал, Сережа бы все понял. Он бы вообще мог решить, что его слова ничего не изменят, но Заяц, громко выдохнув, садится на пол прямо в коридоре, опираясь на стену так, будто на нем сейчас пару тонн цемента, и устало поднимает взгляд на все еще молчащего Сережу. Помявшись еще пару секунд, он садится у противоположной стены прямо напротив, не специально, но умещая ноги как раз поочередно с чужими. Макс ничего не говорит, только прикрывает глаза и протирает лицо широкими ладонями, будто пытаясь смыть усталость.— Прости…я знаю, что не с этого следовало бы начинать, но это первое, что я хотел бы сказать, я з…я не знаю насколько больно было тебе, знаю только, что жалею об этом наверное больше, чем за все то, что делал в жизни до этого. Я знаю, что я трус, знаю, что поступил с любимыми людьми ужасно. С одной стороны не высказав все с самого начала, с другой побоявшись сделать правильный выбор в нужное время. Знаю, что повел себя как эгоист, не дав выбора. Катя…она, она была для меня как что-то постоянное, устоявшееся, я не боялся рядом с ней, знал, что поддержка будет всегда, знал, что могу прийти со всем…я…
— Но ведь я…
— Я же говорил, что трус, понимал прекрасно, я видел, что ты готов дать мне всю необходимую поддержку, просто боялся прыгнуть в неизвестность, успел понять, правда, что мои чувства в Кате, не смотря на время проведенное вместе с ней, это что-то спокойное, они как свечка, не обожгут, не тронут, они просто есть и их надо сохранять, я думал так очень долго, наверное, потому что у меня не было опыта, чтобы понять, что может быть что-то другое, я был с ней будто всю жизнь, а другого как будто и не было. А потом появился ты… Ты яркий, Макс, невероятный, шумный, ты без тормозов, ты…
Он улыбается собственным мыслям, легко ударяясь о стену позади.— Да ты готов поругаться с бабкой на рынке только потому, что та придирается к твоей кофте, ты открытый, ты не боишься действовать, говорить, думать, даже если понимаешь, что дальше все пойдет непонятно куда. Ты для меня стал настоящим пожаром, в который я, не подумав, прыгнул с разбега, решив, что после свечки мне уже ничего не страшно, но не только сам обжегся, еще и тебя потушил, а я никогда такого не хотел. Я ушел, думая, что всем станет лучше, не подумал только о том, что после огня у свечки будет холодно. Я знаю, что любил Катю по настоящему, но после встречи с тобой уже не мог как раньше, я не чувствовал того же, что было с тобой, мне не хватало, этой спонтанности, не хватает. Катя она…чудесная, она попыталась сделать все, как раньше, а я…я пытался подыгрывать нашей «игре» в правду, только игрок из меня не лучший… А теперь, я даже не знаю, могу ли я просить про второй шанс, потому что боюсь, что ты стал для меня всем…
— Ха, интересно то, что, когда ты написал, я подумал, что чтобы ты не сказал, я в любом случае выслушаю, но потом точно закрою за тобой дверь с обратной стороны, но, видимо, я свою уверенность в себе переоценил.
Макс открывает глаза и смотрит на Сережу, во взгляде все еще есть боль и обида, но теперь там появилось что-то еще, теперь это не колючие иглы, пронзающие насквозь, а скорее ощетинившийся котенок, боящийся сделать что-то не так. Шевелев выдыхает так, словно ему впервые за все время дали возможность дышать, прикрывает глаза и упирается лбом в чужое колено.— Я такой дурак, Максим, я ужасный, отвратительный человек, но если ты хотя бы на секунду сможешь довериться снова, я обещаю тебе, что твой огонь станет самым ярким из всех существующих на этой земле, я не позволю никому даже на мгновенье задуматься о том, что его можно потушить, только секунду, секунду и я…
Он не знает уже что говорит, заговариваться и путаться в словах получается намного лучше, чем строить предложения, но его прерывают коротко брошенной фразой и все остальное уже не так важно.— Наш огонь…
