анданте

       Брендон опустил локоть на стол, подпер щеку ладонью и задумчиво, даже сентиментально, посмотрел на сидящего напротив Билли; на то, с каким непроницаемым выражением лица он ел переваренную кашу, политую абрикосовым вареньем, как подцеплял острием ложки полукольца банана, как пил чай, изредка сплевывая плавающие наверху чаинки в пепельницу; сейчас, в свете утреннего солнца, он выглядел живее: лицо не казалось бледно-измотанным, глаза потухшими, а мимика — восковой; но Брендон понимал — это коварная игра светотеней и горячего чая, придавшего тень румянца на щеках, ведь взгляд Билли — равнодушно-отсутствующий, пусто-стеклянный, а улыбка последние годы даже не пытается коснуться его губ; и ему, Брендону, до покалывающих кончиков пальцев хочется его рассмешить, разозлить, растрогать… вывести на эмоции, но если и получается, — пусть редко, но получается, — то длится это мгновения, столь скоротечные и мимолетные, что едва удается запечатлеть их в памяти.        Брендон поймал себя на мысли, что слишком давно не слышал его смех, не видел ямочек на щеках, морщинок в уголках глаз и взгляда теплее покрытого коркой льда егермейстера тоже; Билли казался ему манекеном: неприлично-красивым, невозможно-холодным, невероятно-пустым внутри и, порой, до дрожи пугающим снаружи; то, как он смотрит часами в одну точку, то, как произносит слова, — механически, как нейросеть, — то, как работает на износ, будто не чувствует усталости;        казалось, эмоционально Билли умер там, сперва в доме, затем на подъездной дороге, затем в салоне автомобиля, затем на причале и лодке, увозившей их четверых на другой, чужой материк.        — Если ты сегодня свободен, — начал Брендон, потянувшись к его руке, и медленно, едва-касаясь, постучал кончиками пальцев по костяшкам, — мизинец, пауза. мизинец, безымянный, средний, указательный, пауза. безымянный, средний, указательный, — может… съездим в магазин? кофе, сигареты, молоко… Бену ватманы нужны для проекта, Блейку — активатор режима самосохранения, но это, как ты знаешь, не так легко купить…        — Хорошо.        Билли поднялся из-за стола, собрал грязную посуду, выбросил осевшие на дне чашки чаинки в мусорное ведро и повернул вентиль раковины; зашумела вода, вспененная губка заскользила по тарелкам, за окном в порыве ветра кружились опавшие листья, в радио, продираясь через шумы статики, Боб Келли запел «One Little Kiss Will Do It», Брендон почувствовал разливающееся в груди тепло, а Билли молчал, привлекая к себе еще больше внимания, и покачивал головой, вспоминая шестьдесят восьмой день рождения бабушки, красиво украшенный бальный зал отеля Кенсингтон, скользящие по полу туфли и их танец, медленный, в чем-то — нелепый, но несомненно трогательный; он был выше нее на голову, а она едва стояла на ногах без посторонней помощи; он помнит, как ее руки дрожали в его ладонях, помнит, как часто она дышала и срывалась на кашель, помнит запах духов, до сих пор засевший в носовых перегородках, — немного гортензии, немного лилии, — помнит тепло и каждое произнесенное ей слово; ты рожден королем, Билли, никогда не забывай о том, кто ты есть.        — Потанцуем, мистер?        Билли повернул голову на голос, посмотрел на поданную руку, на мерцающие на свету мелкие камни на кольцах, поднял взгляд выше, на его лицо, миловидно-улыбчивое, прислушался к первым тактам «Loneliness Ends With Love» и кивнул, откладывая мыльную губку и берясь за полотенце; их танец, в двух квадратных метрах пустого пространства кухни, больше похож на медленное покачивание, у Билли — теплые и все еще влажные руки, а у Брендона по позвоночнику ментальной волной вибрирует спокойствие, стоит крепче сжать его ладонь, запустить пальцы второй руки в волосы на затылке, прижаться щекой к щеке, прикрыть глаза, почувствовать, — по-настоящему почувствовать, — музыку и проникнуться словами; между ними — молчание, спокойное дыхание и немного тепла, которого так остро не хватало последние годы; где-то там, глубоко в груди, в области сердца, Брендон знал — Билли возвращается, медленно, постепенно, путаясь в темноте, выбираясь из лабиринтов мыслей и откапывая себя из удушающей жажды мести… и сколько бы дней, месяцев и лет еще не понадобилось, он найдет дорогу домой, а пока — достаточно и этого, поэтому Брендон прижимается губами к его щеке, аккурат по давно-затянувшемуся шраму от пронесшейся по-касательной пули, отстраняется и шепотом благодарит за танец, всего на мгновение замечая в его глазах пару сверкающих звезд.        — Пойду, пиджак накину.        Брендон, прижавшись плечом к дверному проходу кухни, растирал покалывающие пальцы, смотря за тем, как Билли на ходу поправил растрепанные волосы перед тем, как скрыться в комнате; ему потребовалось тридцать секунд, чтобы набросить пиджак, подхватить с тумбочки бумажник и нацепить широкие солнцезащитные очки, демонстративно не обращая внимание на стучащие по внешним подоконникам дождевые капли. На небе ничего, кроме неба, всегда говорил отец, когда они попадали под сокрушительный ливень, Билли никогда не цитировал его вслух, но мысленно — постоянно.        В приоткрытое окно автобуса ворвались предгрозовая духота, накаляющееся статикой электричество и прелость подгнивающих в мусорных баках-изгоях листьев; Брендон, старательно избегающий физического контакта с сопящим на соседнем сидении мужчиной, смотрел на стоящего рядом Билли, на его руки, сложенные на верхнем поручне, на бледно-серое лицо, настолько-идеально подходящее сейчас мрачному, искалеченному временем, стихией и безработицей Детройту; они последние десять лет живут на чемоданах, переезжают из одного неблагополучного города в другой, ищут районы победнее, дома пообшарпанее — меньше туристов, меньше местных, задающих вопросы — не привязываются к людям, не позволяют привязаться к себе — города-призраки и идентичные им горожане.        Билли втолкнул дребезжащую тележку в разъехавшиеся двери, встряхнул головой, сгоняя дождевые капли, и, постучав пальцами по ручке, равнодушно посмотрел на Брендона, выбирающего овощи и фрукты в первом отделе; ветка томатов, связка лука, тыква — значит, все-таки пирог — лук порей и грибы, далекие от понятия «свежесть»; Брендон уже давно не обращается к нему, не спрашивает, что он хочет на обед или ужин, просто кладет продукты на дно тележки, иногда задумывается, иногда трет кончик носа, иногда разговаривает сам с собой, но никогда не докучает болтовней;        — Отпразднуем?        — Первую победу празднуют идиоты.        Брендон театрально закатил глаза, но все-таки поставил бутылку красного вина в угол тележки, для надежности поддержав ее тостовым хлебом и пачкой кукурузных хлопьев; мука, в виде хождения по узким рядам магазина, продлилась еще двенадцать минут — Билли засекал, искоса смотрел на помятый, вздувшийся от воды список в дрожащих пальцах, иногда переводил взгляд на потолок, на суетящихся людей, выбирающих в холодильнике индейку подостойнее и думал о том, что бесценное время можно было потратить на чтение книги, на сон, на записи в блокноте, на расстановку фигур на доске; первая пешка съедена, первая из восьми, а Питер Марч, бездарно выставленный на всеобщее обозрение, не имеющий ни ума, ни защиты, даже не понял, как оказался под прицелом; он крал из фонда, крал из кошельков меценатов, крал отовсюду, куда мог дотянуться заскорузлыми руками, наивно полагая, что никто не заметит, и, возможно, никто бы не заметил, будь он чуть осторожнее.        — Билли.        — Что? — он повернул голову, сосредоточился на плитках шоколада в руках Брендона, равнодушно пожал плечами, но вслух сказал: — с фундуком. Две пачки Marlboro, — уже улыбающейся девушки за кассой, — нет, зеленых… и зажигалку. Побуду снаружи.        — Он незаинтересован, — холодно сказал Брендон, стоило дверям съехаться, и нарочито-громко опустил тыкву на кассовую ленту, подталкивая ее вперед и освобождая место для остальных продуктов.        — Я не…        — Вот и замечательно, — он глубоко вдохнул, выдохнул, успокаивая себя тем, что его попросту бесит чрезмерная доброжелательность всех американцев, пусть и сосредоточенная в лице этой конкретной девушки, точнее в ее взгляде, точнее — сладком голоске с томными придыханиями впридачу. — Еще бутылку воды из холодильника и аспирин, пожалуйста, — он дважды обвел пальцами выбитое «Билл Уоллес» перед тем, как приложить карту к терминалу оплаты и холодно улыбнуться на прощание.        Из тепла магазина — в холод улицы, Брендон на мгновение застыл под навесом, смотря на Билли, стоящего у разрисованной граффити стены, на его поднятое к небу лицо, на капли дождя, разбивающиеся об кожу, на истлевшую сигарету в пальцах, на полупрозрачный дым, слетающий с губ, и туманно встряхнул головой, запивая две таблетки аспирина глотком минеральной воды.        — Пойдем? — не дождавшись ни ответа, ни реакции, Брендон подошел ближе, вложил бумажник в карман пиджака и, прижавшись плечом к плечу Билли, проследил за его взглядом; небо затянуло тучами, вдалеке раздался гром, птицы, сорвавшись с мокрых крон, разрезали крыльями воздух, рядом с ухом, едва слышно, осенним листопадом прошелестело: «помнишь?» — Конечно, я ничего не забыл, — «связанного с тобой», дополнил внутренний голос, рука скользнула по тыльной стороне ладони, пальцы, едва-касаясь, постучали по костяшкам, — мизинец, пауза. мизинец, безымянный, средний, указательный, пауза. безымянный, средний, указательный. — Автобус подъезжает.        — Может пешком?        Сейчас молчание казалось благоговением; несмотря на усилившийся дождь и проезжающие мимо машины, дополнительно заливающие разбитые тротуары водой, было спокойно и в некотором смысле — тепло; они шли рядом шаг в шаг, плечом к плечу, пили из одной бутылки и смотрели четко перед собой — на толпящихся на остановке людей, на пустую возню со спицами зонтов и на прыгающих по лужам детей; обычная жизнь — заботы и проблемы, знакомые если не каждому, то точно большинству;        Брендон взял Билли под локоть, посмотрел на мокрые ботинки, на джинсы, ставшие тяжелыми от непрекращающегося ливня, и прижался покрасневшей от холода щекой к его плечу, надеясь впитать крупицы тепла; они ускорили шаг, сворачивая с главной дороги на размытую тропу полуразрушенного парка — не обращая внимание на непогоду, прогуливающие школу подростки скользили по покрытию баскетбольной площадки, висли на шатающемся кольце, пытались передавать друг другу мяч и смеялись так громко и искренне, что всего на мгновение Детройт показался вполне пригодным для жизни городом; он знал — Билли по душе Новый Орлеан, шумный, многолюдный и беспомощный перед разрушающей стихией; после недели переездов из одной ирландской деревни в другую, на Луизиану обрушилась «Катрина», унесшая тысячи жизней, разрушившая дома и инфраструктуру, обнажившая политические и гражданские проблемы общества, и, как прискорбно это не звучит, создавшая лучшее место для того, чтобы спрятаться или исчезнуть; и бабушка, слабая телом, но не духом, громогласно заявила в прессе, что «B'FOUR» был и остается благотворительным фондом, помогающим людям по всему миру; она знала, что Новый Орлеан будет только началом, отправной точкой на пути к громкому возвращению в Лондон, и так же знала, что это ее последний ход в шахматной партии; она потеряла одного короля и всему, чему успела, научила следующего — король умер, да здравствует король!        Билли, почувствовав слабость, поставил обувь на полку, развесил мокрый пиджак на спинке одинокого барного стула в коридоре, передал пакет с продуктами и, оставляя в воздухе лаконичное «я сейчас», направился к ванной, запрокидывая голову, прижимая костяшки пальцев к носу, стараясь не забрызгать хлынувшей кровью коридорный пол; Брендон, не взирая на негласный запрет, удержал коленом закрывающуюся дверь, вошел следом, старательно не обращая внимание на исчезающие в сливе сплевываемые кровавые сгустки, и, прошептав «не страшно», мягко скользнул ворсом смоченного в холодной воде полотенца сперва по подбородку, затем по губам и в завершении — по кончику носа.        — Выйди.        — Билли…        — Выйди, — строже, холоднее, отчужденнее; он бросил выдернутое из руки Брендона полотенце в барабан стиральной машины, набрал в дрожащие ладони несколько горстей воды, умыл лицо и, сплюнув кровь, принялся за ополаскиватель, дробя зеркальное отражение презрительным взглядом, — оно задвоилось, затряслось, расширилось, вновь сузилось — бесчувственные пальцы обхватили ободок раковины до побелевших костяшек, с губ сорвался резкий выдох, в грудной клетке бешено заколотилось сердце, отдаваясь болью в висках и в каждой артерии. — Я в порядке, — Билли прикрыл глаза, борясь с надоедливыми пятнами, что ослепляли мерцанием, и, пошатнувшись, уперся ладонью в стену, царапнув полумесяцами ногтей кафель, — в полном порядке.        — Не сомневаюсь, — проглатывая дрожь в голосе сказал Брендон и, собравшись, мягко обхватил пальцами запястье Билли, оглаживая подушечками выступающую костяшку, — давай побудем «в полном порядке» в комнате? несколько минут — не дольше, — он удивился собственной невозмутимости, простоте произнесенных слов, не обращая внимание на барабанящее под ребрами сердца и липкий страх, скользящий потом по виску, — скоро Блейк проснется… ума не приложу, как он с таким лицом пойдет на собеседование…        — Ногами?        от неожиданности Брендон рассмеялся, интуитивно прижался щекой к плечу Билли и, скользнув рукой выше, некрепко сжал пальцами ребро ладони, чувствуя кожей бившую его дрожь.        — Пожалуй, ты прав, — он приоткрыл дверь, выглянул в коридор и, прислушавшись к тихой возне на кухне, потянул Билли за собой, — да помогут нам крепкие уоллеские ноги, — спальня встретила полумраком плотно-зашторенных занавесок и блеклым светом ночника, Брендон помог Билли опуститься на край кровати, на автопилоте набросил одеяло ему на плечи и, послушно кивнув, поставил телефон на зарядку. — Проветрю и уйду.        он пропустил возражение мимо ушей и, подложив подушку под поясницу, подошел к окну, раздвинул занавески, поднял жалюзи и распахнул окна, впуская в комнату свежий, пропитанный дождем воздух; темнело, вдалеке, наплевав на расколотые плафоны, зажглись уличные фонари, по дороге, громыхая неисправной подвеской, промчался мусоровоз и, наехав на выбоину, оставил больше мусора, чем удержал в баке. Детройт, он улыбнулся, вспоминая многозначительную интонацию Блейка — действительно, казалось, что именно здесь ничего не может ни удивить, ни повергнуть в шок: уличные псы, поедающие голубей, голуби — гоняющие котов, коты — прыгающие с деревьев на людей, наркоторговцы-волонтеры… список, понимал Брендон, можно перечислять бесконечно, поэтому он обернулся через плечо, сочувственно посмотрел на прикуривающего сигарету Билли, на его пустой взгляд, смотрящий на огонь бензиновой зажигалки, на губы, выдохнувшие тонкие струйки дыма и, подойдя ближе, сел рядом на кровать.        — Лучше? — Билли кивнул, провел ладонью по лицу и, удостоверившись, что кровотечение остановилось, сдержанно улыбнулся, передавая начатую сигарету. — Поспишь?        — Монстров под кроватью проверишь?        — Иди ты.        — Иди ты, пока обладатель крепких уоллесовских ног не добрался до вина.        Брендон в притворном ужасе распахнул глаза, спешно затушил в пепельнице сигарету и, погладив Билли по мокрым волосам, выбежал в коридор, снимая находу куртку.        — Блейк Джозеф Уоллес, немедленно положи пакет на место и повернись с поднятыми руками.        — Во-первых, бабуленька разрешала полбокала за ужином, во-вторых, я не пью полусладкое и, в-третьих, — спокойно сказал Блейк, отойдя от стола и открывая обзор на расправленный на нем ватман и разложенные рядом акварельные краски и кисти, — не стоит благодарностей, — подмигнув здоровым глазом, он снял защитную пленку с пачки и, вытянув сигарету зубами, приложил указательный палец к губам, — я — совершеннолетний, не забывай.        — В Англии, — уточнил Брендон, бросив в протянутую ладонь зажигалку, — если заикнешься, что в Лондоне — время ужина, утоплю в раковине.        — Молчу-молчу, — Блейк приоткрыл дверь, прижался плечом к раме и, прикурив, выдохнул дым носом. — Слышал, что Тернера задержали?        — Что говорят?        — Говорят, Марч пошел на сделку, говорят, новый рассвет он не встретит, говорят, банды начинают делить территории — Саутуарк, вероятнее всего, отойдет итальяшкам, а Ислингтон — албанцам… не думаешь, что нужно усилить охрану в доках, пока война не превратилась в кровопролитную бойню?        Брендон потер пальцами напряженную переносицу, устало вздохнул и, подойдя ближе, поднял пакет с тумбы, свободной рукой погладив Блейка по плечу.        — Это не война, котенок, это — истребление.