анданте

       «В банке осталось три ложки кофе, в пачке — две сигареты… две с четвертью — одна надломилась по фильтру… просыпавшийся табак смахнул в пепельницу, взял двадцатку на такси — Блейк позвонил из участка, опять; приготовь завтрак, если не вернемся к утру, и, пожалуйста, растолкай Бена. Люблю, Брендон».        Билли еще раз пробежался взглядом по записке, по выдранному из его же блокнота клочку линованной бумаги, по почерку со старомодными завитками, по наспех-нарисованному сердечку и театрально закатил глаза, падая головой на подушку и дотягиваясь до изломанной сигареты; щелчок зажигалки, крепкая хватка пальцев на фильтре по линии надрыва, глубокий вдох и медленный выдох; приготовь завтрак, пробормотал он, коротко морщась и потирая глаза, растолкай Бена, спаси мир и кофе купить не забудь на обратном пути; на ворчание не было ни времени, ни желания, ни сил — Билли поднялся с кровати, лениво потянулся и, сняв телефон с зарядки, вышел из комнаты, тут же распахивая дверь соседней и стуча ладонью по верхней раме; скомканный ворох двух одеял и одного пледа шевельнулся, — Билли заметил это боковым зрением, пока переходил с CNN на Daily Mail, — из-под него вылетели недовольный стон, полузмеиный шепот, пара проклятий и бледная рука с выставленным средним пальцем, исполосованным выжившим в бою с нервами черным лаком; Джентельмены не грызут ногти — звучало по меньшей мере пару сотен раз, но, кажется, с Беном, изрядно задержавшимся в подростковом бунте, Билли говорил на разных языках.        — Какого черта… ты…        — Я.        — А где…?        — Блейк, — продолжать светскую беседу не хотелось, смотреть на копошение и попытки выбраться из слоев одеял — тоже, Билли, не отрываясь от дисплея телефона, указал рукой на настенные часы и вышел из комнаты, не закрывая за собой дверь, — на завтрак хлопья, ванная освободится через три минуты, а палец этот я тебе в жопу засуну, понял? — понял, судя по стиснутым челюстям и раскрасневшимся щекам, по наморщенному носу и рьяным попыткам распутать пальцами влажные волосы;        Билли толкнул ладонью дверь ванной, положил телефон на ободок раковины и, повернув смеситель, набрал холодную воду в ладони, чтобы смыть с ресниц колющую пустотой вуаль сна; вновь снилась непроглядная темнота ночи, пронзительный крик матери, череда выстрелов, грохот обрушившихся на подъездную дорогу оконных стекол, вновь темнота, вновь паника, вновь страх, вновь властное «увези их» сокровенным шепотом отца и его лицо, бледное, восковое, что смазанным силуэтом запечатлело подсознание, а потом еще выстрелы, два в заднее стекло, один — в затылок.        — Двигайся, — недовольно проворчал Бен, подтолкнув его плечом, и посмотрел в зеркало, сперва на себя, затем на него, выдавливая чрезмерное количество зубной пасты на щетку;        до «плечом к плечу» их разделяет практически пять дюймов, до братского сходства, пусть и приблизительного — световые года; Билли и Брендона генетикой наградил отец: точенные лица, густые волосы, которые, как не взъерошь, выглядят фантастически-послушно, очаровательные улыбки, как у всех голливудских звезд разом, выразительные зеленые глаза, высокий рост и спортивная фигура; в Блейке больше от матери: рыжеватые волосы, полупрозрачные ресницы и брови, веснушки по всему телу и выражение лица, будто вот-вот вырежет улыбку Глазго, если не ножом, то бутылочным стеклом; Бен же — нелепое слияние, парень из соседнего дома, на которого не только внимания никто не обратит, но и едва ли запомнит: бледный, невзрачный, практически кареглазый и подростково-нескладный; нет, если присмотреться, то можно найти знакомые черты: отцовский точенный, чуть приподнятый нос, материнские губы и линия бровей и взгляд, как у братьев — прямой, немигающий, предостерегающий… видевший смерть.        — С молоком или с соком?        — Что?        — Хлопья.        — С соком, — торопливо ответил Бен, сонно моргнув, и стер ладонью плюхнувшуюся на дно раковины полосу зубной пасты; как давно он вышел из ванной, как давно шумит чайник, как давно льется вода? — Нет, с молоком.        — Принято, — донеслось из кухни, хлопнула дверца холодильника, на обеденный стол с тихим стуком опустилась миска, в коробке зашуршали хлопья. — Поторопись — размокнут, — Билли высыпал слипшиеся комья кофе из банки в чашку, залил кипятком, размешал, мысленно напомнил Брендону о том, что джентельмены не суют мокрые ложки ни в кофе, ни в сахарницы, отпил глоток, с трудом проглотил — горький, противный, как сранная лакрица — на любителя.        Бен прошлепал босыми ногами до кухни, забрался на стул, вооружился ложкой, приступил к начинающим размокать хлопьям, исподлобья глянул на Билли — тот, как обычно, поставив согнутую в локте руку на крышку холодильника, давился ненавистным кофе и пустым взглядом пялился в телефон; константа, заебавшая удручающим постоянством; что именно он выискивал в прессе, зачастую — желтой, Бен не знал, но несколько раз искренне интересовался, получая в ответ привычное «ищу дорогу домой».        Хлопья полностью размокли, всплыли брюхом в молочной реке, Бен поморщился, поводил по ним острием ложки, посмотрел на Билли, допивающего кофе, и смирился с тем, что взрослым положено перебарывать себя еже-секундно-часно-дневно; повернулся вентиль плиты, на конфорку опустилась сковорода, открылась дверца холодильника, лоток потерял четыре яйца, поддон — два томата и луковицу, вилка тостера вошла в розетку; до известных кулинаров, прекрасно знал Бен, Билли далеко — его не учили готовить, а времени, чтобы учиться самому не было;        — Будь с ним поласковей, — сказал вошедший в кухню Брендон, повернул вентиль плиты, не позволяя яичнице сгореть окончательно, и забросил два ломтика хлеба в тостер, тут же запрыгивая на пустой участок тумбы и снимая солнцезащитные очки, — хотя бы сегодня.        — Я тебя услышал, — Билли недовольно цокнул языком, когда пальцы Брендона обхватили сперва болтающийся наконечник ремня, чуть дергая на себя, затем — пояс брюк. — Что еще?        — Звонила школьный психолог, — продолжил он тише, стоило Билли поддаться, чуть наклониться, упереться ладонью в дверцу шкафа, полностью перекрывая Бену обзор, — он снова «зависает» — она считает это переутомлением и настаивает на терапии.        — Сколько?        — Я отказался, — Брендон пожал плечами, отвечая прямым взглядом на его неодобрительный, — ему не нужны препараты, им обоим они не нужны.        — Аргументируешь позже, — в коридоре послышались тихие стуки, недовольные хрипы, лаконичное «блядь» и перезвон ключей, упавших на комод. — Джентельмены не разбрасывают обувь, — напомнил Билли и, выглянув в дверной проход, покачал головой — у Блейка рассечение на щеке, лилово-желтый синяк под глазом и сбитые в кровь костяшки на дрожащих пальцах, — полка справа, — у Блейка непроницаемое лицо, гнев, запертый за лопнувшими в глазу капиллярами, и улыбка, похожая на оскал, он выжидает полминуты, двигает разбросанные ботинки ногой, не сводя с Билли убийственного взгляда, медленно наклоняется, придерживая рукой ноющие ребра, и ставит их на полку, картинно отдирая прилипший к носку лист. — Умывайся и садись завтракать.        — Поласковей, — напомнил Брендон, вновь дернув ремень брюк на себя, — мы же договорились, — Блейк захлопнул за собой дверь в ванную с такой силы, что ложка выпала из пальцев Бена и звучно опустилась на дно опустевшей миски; после — разлилась пугающая тишина, что проносится по городу в предверии чудовищного ливня, воздух заискрил, вот-вот грянет гром. — А вот и завтрак, — картинно потерев ладони сказал Брендон и, дотянувшись до тарелки и деревянной лопатки, разложил остывшую яичницу на только что выпрыгнувшие из тостера ломтики хлеба, — держи, котенок, садись за стол, чай будет через минуту.        — Рассказывай, — заговорщицким шепотом проговорил Бен, стоило Блейку плюхнуться на стул и, задрав майку, мазануть обезболивающим гелем по саднящим ребрам, — что ты делал в баре?        — У бара, — поправил Блейк, — мимо проходил, — он потер пульсирующий висок, откусил хлеб с яйцом, окинул взглядом болтающуюся шкурку томата и, натянуто улыбнулся, стоило чашке опуститься на стол, — там девчонку в подворотне хотели, ну… ты понимаешь.        — Ужас.        — Детройт, — равнодушно ответил Блейк и, покосившись на впитавшиеся в хлеб кровавые сгустки, провел кончиком языка по зубам — все на месте, успех. — А ты как?        Бен пожал плечами, откинулся на спинку стула, в попытке разглядеть хоть что-нибудь, кроме мускулистой спины Билли и пальцев Брендона, стучащих по крышке осиротевшей кофейной банки, но не увидел ничего — казалось, они общаются телепатически, либо читают друг друга по губам, либо оба находятся в книге рекордов в номинации: «самый тихий шепот».        — Сегодня лабораторка по химии и лекция полового воспитания, — Бен поиграл бровями, Блейк усмехнулся, с трудом прожевывая подгоревший кусок хлеба и запивая его крепким чаем, — сиськи покажут.        — Придурок, — он прижал ладонь к ноющим ребрам крепче и больше зашипел, чем рассмеялся, — когда хер покажут, в комплексы не ударься.        — Иди ты, — фыркнул Бен, поднявшись из-за стола, и, собрав грязную посуду, направился к раковине. — Кто меня в школу отвезет?        — Школьный автобус, — серьезно сказал Билли, повернув голову, — как и всех детей в этом районе.        — Там чертов Алекс Корни!        — И?        — Мы не ладим.        — И?        — Я отвезу.        — Он поедет на автобусе, — холодно, чеканя каждое слово, подытожил Билли, и вытянул зубами из пачки сигарету тут же щелкая зажигалкой, крепко затягиваясь и передавая ее Брендону, — это не обсуждается.        — Ты невыносим.        — Потому что вижу в нем мужчину, способного постоять за себя без помощи старших братьев?        — Он сильнее!        — А ты — умнее.        Бен от неожиданности приоткрыл рот и удивленно моргнул — это что, был комплимент? реальный, произнесенный словами, вылетевший изо рта Билли? Нет, наверное, показалось; да, точно показалось.        — Завтрак на холодильнике, — сказал Брендон, подмигнув, и, сбросив столбик пепла в раковину, передал сигарету Билли, — сэндвичи, яблочные дольки и лимонад с подозрительными шариками.        — Тапиока, — уточнил Бен, спешно вытирая руки и поднимая ланч-бокс, — если не вернусь, ищите мои останки в волчьих пастях вблизи острова Бель, всем пока.        — Там бы волков для начала найти, — задумчиво проговорил Брендон и спрыгнул с тумбочки, картинно разглаживая ладонями заломы на рубашке, — давай, котенок, посмотрим, что там со швами, — Блейк обреченно вздохнул, приподнимая упавшую на глаза челку, и приступил ко второму тосту, — ну, вроде неплохо, — признал Брендон, обхватив пальцами его подбородок, и осмотрел лицо со всех сторон, — все такой же красавчик;        а вот и дурацкая привычка щелкать по носу подоспела, Блейк никогда не скажет этого вслух, но ему нравится… то ли тактильность Брендона, пропитанная лаской и заботой, то ли его голос — теплый, как августовский вечер, то ли смех — жизнерадостный и мелодичный; в эти моменты, кажется, даже всегда-отстраненный Билли замирает на мгновение, не может отвести взгляда и выдавливает легкое подобие улыбки, всего на секунду, не дольше, но даже ее хватает, чтобы понять, что он сделает все для того, чтобы его семья всегда была дружной, крепкой, сильной и непобедимой. Блейк это знает, всегда знал, но последние годы это видится особенно четко — теперь понятно для чего и почему он ведет себя именно так: не потакает их желаниям, учит самостоятельности, воспитывает, как умеет, как успел воспитать его отец — мужчиной; Билли пришлось стать главой семьи в четырнадцать — пока его сверстники пробовали первую травку и неумело дрочили под одеялом, он работал в мексиканской забегаловке семь ночей в неделю, с трудом держался на грани почти-отстающего в школе, приносил в дом каждый заработанный цент и немногое свободное время посвящал перестановке шахматных фигур на доске; как он не свихнулся, Блейк искренне не понимал — наверное, отцовская закалка, наверное, безысходность, наверное, страх, смешанный со злостью, наверное…        — Вот, выпей и попробуй поспать, — Блейк кивнул, принимая стакан с бурлящим в воде аспирином, и, поднявшись из-за стола, вышел в коридор, находу бросая: «спасибо за завтрак». — А ты почему еще на ногах? — рука скользнула по напряженному плечу вниз, кончики пальцев очертили выступившие на предплечье вены, дошли да запястья, сжали ладонь, некрепко и крепко одновременно.        — Сколько их было?        — Билли…        — Сколько?        — Сказал, что один.        — А на самом деле?        — Трое.        Молчание — привычное, осязаемое, тревожное; Билли прожигал взглядом ручку подвесного шкафа, дышал едва-слышно и стойко терпел попытки Брендона сгладить острые углы неспокойной обстановки; его: «все будет хорошо, мы со всем справимся», он слышит чаще, чем «доброе утро», чаще, чем «спокойной ночи», чаще, чем «я тебя люблю» — гораздо чаще;        свободная ладонь скользнула по напряженной спине, пальцы обвели выступающие лопатки, шейные позвонки, продвинулись выше, зарываясь в волосы и легкими движениями массируя кожу головы — Билли прикрыл глаза, изгоняя из мыслей кипящую в висках злость, медленно выдохнул носом; да, так лучше — с Брендоном не страшно и не стыдно побыть чуть менее сильным, пусть и на несколько минут.        — Билли.        — Что?        — Ничего, проверял здесь ли ты, — Билли обернулся через плечо, коротко улыбнулся и кивнул, дополнительно подтверждая, — хорошо, тогда давай поговорим.        — Давай.        — Завтра… я подумал, в виде исключения, что мы могли бы… ну, знаешь… запеченная индейка, тыквенный пирог, засахаренный батат, запеканка из зеленой фасоли…        — Звучишь, как неуверенный в себе продажник, — признал Билли, вытягивая последнюю сигарету из пачки, щелкнул зажигалкой, крепко затянувшись, и повернулся к Брендону лицом, — ты меню ресторана пытаешься навязать или праздник урожая?        — Навязать, — Брендон коротко поморщился и щелкнул пальцами, негласно прося разделить сигарету на двоих, — я пытаюсь вкусный ужин в семейном кругу.        — Я должен присутствовать? — Брендон кивнул, Билли обреченно закатил глаза. — Зачем?        — Ужин в семейном кругу.        — Как жаль, что я работаю.        — У тебя выходной.        — Уже нет.        — Ты, блядь, невыносимый человек, — раздраженно сказал Брендон, ударив его по плечу, и выпустил носом струйки дыма перед тем, как поднять вентиль раковины и затушить окурок в стене воды, — разрезание индейки не сделает тебя американцем.        — Другие дни для ужина в семейном кругу ты принципиально не рассматриваешь? — парировал Билли и, скрестив руки на груди, безразлично уставился на разноцветные буквы-магниты на стенке холодильника, — а разрезание индейки, например, через неделю, посчитаешь богохульством?        — Билли!        — Брендон!        — Заткнитесь оба!        Брендон потер ладонями лицо, глубоко вдохнул, медленно выдохнул, повержено покачал головой и поднял из вазы яблоко.        — Мир?        — А была война?        — Бесишь, — притворно-недовольно сказал Брендон, откусывая большой кусок и передавая яблоко Билли. — Давай, твоя очередь.

Запомните: у каждого человека есть антагонист, у яда — противоядие, у силы — противодействие; если существует яблоко раздора, то должно быть яблоко примирения, поэтому вот, прошу, наслаждайтесь.

       — Моя очередь, — согласился Билли, переводя взгляд с магнитов на руку Брендона, на сверкающие в утреннем свете кольца, на стекающие по пальцам капли сока, и аккуратно взял яблоко за плодоножку, — а вроде взрослые люди.        — Перестань ворчать.        — Перестань облизывать пальцы.        — Зануда!        — Невежа!        — Выпустите мне в башку восьмерку Велрода, чтобы я больше никогда не слышал ваш блядский срач!        — Доволен? — саркастически спросил Брендон, расстроенно качнув головой. — Вот оно — твое воспитание во всей красе.        — Наше: от меня патриотизм, от тебя — сквернословие.        — Иди на хер, — спустя полминуты молчания сказал Брендон и потер костяшкой указательного пальца кончик носа, заглядывая в холодильник. — Завтракать будешь?        Вместо прямого ответа Билли надавил на кнопку включения чайника, снял две чашки с сушилки, открыл подвесной шкаф, пробежался взглядом по сортам чая и, картинно задумавшись, выбрал классический эрл грей.        — Почему листовой?        — Хлопья.        — Он же с соком ест… — Брендон устало вздохнул, посмотрел на наручные часы, на холодильные полки, снова на часы, — ладно, будем сплевывать в пепельницу и есть овсянку на воде… блядь, что за день… а, точно. Ты как?        — Нормально, — Билли обновил главную «Daily Mail», потянулся к пачке сигарет, но, вспомнив, что она пуста, повысил громкость на старом приемнике, отстраненным взглядом смотря на закипающую в кастрюле воду и на нож в руке Брендона, нарезающий банан полукольцами, — а ты?        — Тоже, — Брендон, отставив в сторону доску с бананом, создавал ложкой водоворот и всыпал овсяные хлопья в кастрюлю, нервно прикусывая внутреннюю сторону щеки, — сколько еще блядских «нормально» мы скажем друг другу, пока не признаем, что все ни хуя не нормально?!        — Я работаю над этим.        — Ты только и делаешь, что смотришь в сранный телефон! — Билли потер напряженную переносицу, прокатил телефон по столешнице и вышел на задний двор, лениво разминая сведенные лопатки и вдыхая промозглый воздух позднего октября; Брендон неверяще смотрел на дисплей и медленно моргал, прочитывая шепотом каждое слово в короткой статье: «ЭКСКЛЮЗИВ: полиция начала расследование в благотворительном клубе B'FOUR (основанным Дэвидом Уоллесом, прим.) Питеру Марчу предъявлено обвинение в мошенничестве с ценными бумагами…» на тыльную сторону ладони упал комок кипящей на сильном огне каши, Брендон даже не поморщился, стряхнул руку на автопилоте, стер остатки полотенцем, повернул вентиль плиты, переставил кастрюлю на соседнюю конфорку и выглянул в окно, смотря на мерившего периметр заднего двора Билли; они встретились взглядами всего на секунду и оба почувствовали разлившейся в крови адреналин;        это только начало, произнес Билли, прекрасно зная, что Брендон — мастер чтения с губ, верь мне. Верю.