Солдат и Инфанта

Бурлящий поток рогов, копыт, глаз, клыков и чёрных душ захватил нас со Стеллой практически ошеломляющим движением, и мы, улучив миг, позволили себя унести этому живому течению в правильном направлении. Если я был впечатлён уже внешней облицовкой, то внутри здания парламента взгляд поражал ещё больше. Вестибюль утопал в роскоши, а понятие красного цвета было возведено в какую-то неописуемую величину: этот красный не горел, не кричал, а истекал, словно с пространства содрали кожу. От глубокого, бархатисто-красного намёка свернувшейся крови, до ядовито-алого, похожего на открытую в крике боли пасть. Между ними играли тона ржавого железа, увядшей розы, тлеющих углей и медленного заката над горизонтом моего родного круга Гнева. Свет исходил не от массивных люстр и изящных настенных ламп, а из самих стен, из сложных витражей, изображавших пугающе-изящные геометрические сцены вечных мук - призрачный, сумеречный, льющийся пролитым портвейном. Гигантские колонны, сужающиеся кверху, были облицованы уже знакомым по внешней отделке чёрным обсидианом и инкрустированы золотом: не мягким, а острым, как лезвие бритвы, выкладывавшим зиккураты и острые пики. Капители колонн венчали не листья аканфа, а стилизованные гранатовые плоды, лопнувшие и истекающие чёрными, словно нефть, семенами. Потолок, уходящий в бархатную тьму, был испещрён золочёными пентаграммами и сигилами Верховной Семёрки, и из центра каждого свисала люстра - не канделябр, а водопад из хрусталя и оникса, чьи грани преломляли кровавый свет в тысячи холодных, колких зайчиков, будто рассыпанные осколки загубленных Адом душ. Пройдя сквозь сердито запищавший металлодетектор, я едва не врезался лицом в узкую и острую как топор грудь гаргульи в красно-чёрной расшитой ливрее. В отличии от того швейцара из "Гнёздышка Иштар", этот рукотворный демон, созданный из обсидиана и золотой арматуры, был более приветливым и даже голос казался добрым, насколько это было возможно для комбинации из каменной породы и чёрной магии. - Ваше оружие, мистер. Я сдал кобуру с револьвером и патронами, протянул нож рукоятью вперёд и развёл руки в стороны, почувствовав себя раздетым. Не так смущённо как этим утром в отеле, но отдавать отцовские подарки в чужие руки тоже не очень хотелось. Охранник, почувствовав моё нежелание расставаться с инструментами, заверил меня, что позаботится об их сохранности, беглыми движениями охлопал мои рукава и карманы, внимательно повертел в своих чёрных обсидиановых пальцах портсигар и зажигалку и, не опознав в них ничего слишком опасного, вернул их мне обратно. - Лурам, - тихо сказала Стелла после того, как мы прошли внутрь и нашли себе столик неподалёку от стойки регистрации. - Постарайся выглядеть... не так. - Как не так? - едва слышно отозвался я. - Не показывай, что ждёшь нападения или подлости в любую секунду, даже если это действительно так. Сохраняй спокойное лицо, даже если через секунду сюда влетит вся небесная армия. - Что-то должно случиться, - ответил я, взяв с подноса проходящего мимо беса-официанта тяжёлый стакан с виски и тонкий бокал шампанского. Не сговариваясь, пить не стали, но взяли напитки в руки. - Обязательно случается. - Всё будет хорошо, если всё пойдёт по плану, - сказала Стелла, проверив наши с ней стаканы на наличие ядов и наркотиков. Как и следовало ожидать, внутрь что-то было подмешано и, вполне возможно, что это не было случайностью или общей шалостью. - Но я уже вижу по твоему лицу, о чём ты думаешь, Лурам. «Если всё идёт по плану, то мы что-то упустили» и «Что-то обязано пойти не так». - Как и то, что никогда и ничего не бывает просто. А если что-то и получилось просто, то нас одурачили. Стелла Сидиус сначала мягко улыбнулась, а потом скользнула по мне взглядом - словно только пригладила остриём кинжала, а не просто воткнула в меня с доворотом. - В твоих мыслях преобладает пессимизм, чем реализм, Лурам. Постарайся держаться расслабленным и не смотреть по сторонам так, словно в каждой цветочной вазе спрятано по гранате. Это будет нелегко, но я в тебя верю. Я улыбнулся. - Как и я верю в вас. Принцесса сделала вид, что отпила из своего бокала, отставила нетронутое шампанское в сторону и положила свою тонкую ручку на мою руку. - Это должно быть сделано, Стелла, - сказал я нежно, но твёрдо. - Я не могу просто просить тебя об этом. - Можешь, - сказал я. - Я уже здесь. Вместе с тобой. Она задрожала и прижалась сильнее. - Я не могу просить тебя о таком. - Тебе и не надо. Её дрожь ослабла через пару секунд. - Ты будешь со мной? - Для чего же ещё нам друзья? На мгновение она прижалась ко мне чуть крепче, в этом движении была благодарность. Или даже что-то чуть большее - её шея потёрлась об мою. - Благодарю. - Всегда. Когда угодно. - Я всё равно в долгу перед тобой, Лурам. - Пустое, Стелла. Я действительно рад был помочь. Быть нужным. - А я действительно нуждалась в помощи, но не могла признаться себе в этом. И на заседании, и во время поездки, и... Я перекрыл поток самобичевания, сжав чёрные пальцы принцессы в своих. - Стелла... это пустое, - мягко повторил я. - Это я виноват, что спутал тебе все планы и карты. Как знать, если бы я не сунул свой красный нос куда не следует, всё бы сложилось спокойнее и благоприятней. Предсказуемее... если такое слово вообще существует. - Я принимаю твои извинения, Лурам, - Стелла робко улыбнулась и тоже пожала мне пальцы. - А теперь, пора поработать... перьелов. - Как будет угодно. Ваше королевское высочество. Отстояв очередь и подтвердив полномочия принцессы, не забыв наградить меня милосердным гневным окриком за несвоевременно поднятое пёрышко, мы со Стеллой прошли вдоль по тёмному коридору до большого главного зала, откуда уже доносился гул множества шёпотов, больше похожий на шипение змеиного клубка. Высокие тёмные двери, украшенные золотыми ромбами, открылись перед нами, и мы со Стеллой вышли ко входу в главный банкетный зал - нас уже ждала парочка молотоголовых демонов незнакомого для меня вида, которые явно не любили носить деловые костюмы, а телескопическим дубинкам бы предпочли широкие клинки палачей или топоры. Стелла сразу же взяла ситуацию в свою правящую руку, сначала не слишком строго отсчитав их за недостаточно почтительные позы для таких важных постов, а потом - похвалила за бдительность, так что оба охранника даже не удосужились проверить наши имена в списках и обошлись лишь пристальными взглядами в мой адрес. Мне оставалось только поспешить вслед за принцессой. Леди Стелла Сидиус выглядела, шла, смотрела, вела себя именно так, как полагается той, кто есть дворянка по крови и по своей сути. В моей же помятой и избитой морде охранники увидели не перьелова и не слугу, а такого же головореза, мордоворота и убийцу. Только не такого крупного, как они сами. Мы перешли из коридора в сам зал, и чувство незаживших синяков мягко потеснилось ощущением лёгкого головокружения. Масштаб пространства был чудовищным: потолок, украшенный геометрическими золотыми фризами и зеркальными вставками, казался бесконечно высоким; по стенам, облицованным тёмным мрамором, тянулись длинные ниши, в каждой из которых мерцала сложная электрическая люстра в виде стилизованных пентаграмм. Шёпот, который мы слышали снаружи, здесь превратился в сдержанный, но плотный гул голосов - сотни гостей, рассредоточенных между столиками и у колонн, говорили почти без пауз, создавая живое, нервное и подрагивающее звуковое полотно. Воздух был густым от запахов дорогого табака, кожи, женских парфюмов и чего-то ещё, пряного и чужого - возможно, демонической крови или просто особого бальзама, которым здесь обрабатывали дерево руки невидимых глазу слуг. - Работай, Лурам. - Работаю, Стелла. И мы шагнули в разные стороны свинарника и алтаря, в тени и золото, в шёпоты и гоготы, в грязь и в шелка, наст застоялой лимфы и вихревой поток времени - и все эти противоречия в одном месте и единовременно. Но не прекращая ощущать присутствие друг друга.

***

Взяв бокал белого вина, Стелла лишь подняла хрустальную полусферу на тонкой ножке к клюву. Пить не стала - либо яд, либо неспокойная голова, а вместо этого потратила минуту, чтобы подумать о Лураме и об ответственности за сохранность этого беса, который работает всего неделю, но уже ввязался в её личные дела. Хорошо ли это? Ну, назвать жизнь и здоровье Лурама великой ответственностью было бы сравнением Дня Уничтожения с пролитым на скатерть чаем. И с ним было сложно. Лурам не был просто наёмником или слугой, нанятым для рутинных поручений; у этого беса была нездоровая тенденция с двух копыт влетать в эпицентр событий, даже когда того не требовал сценарий. Вернее сказать, не «даже», а «особенно». Он даже вёл себя как солдат, а не как бармен. Да, допустимо, что бармен, который провёл почти всю свою жизнь в кабаках и ресторанах, обладает колоссальным кругозором, умением заболтать кого угодно, вскрывать замки и стрелять - Тьма, даже лезть в самое пекло, но даже если у бармена это и получится, то он будет скрывать страх и неуверенность показушным бахвальством. А Лурам не был таковым. Сдержанный, уравновешенный, физически сильный и неадекватно спокойный, когда дела летят прямиком в Тартар. Вот и сейчас, этот бес всплывает то там, то здесь, мельком показываясь Стелле на глаза, чтобы та не потеряла его из виду и небольшим покачиванием головы отчитываясь о неудачном результате. Впрочем, бармен он или солдат, друг или союзник, принцесса за него волнуется, как и солдат волнуется за неё. Поэтому, он делал всё, чтобы Стелла избегала опасностей, драк и конфликтов и даже самого простого голода, ради чего Лурам не постеснялся ограбить кухонный склад в отеле. Стелла вновь была ошеломлена, оглоушена, хотя казалось, что Лурам уже ничем не сможет удивить её, но у бармена каждый раз находился способ вывернуть всё наизнанку, будь то яростная агрессия или самая нежная забота. «Ну что же. Пора и мне поработать». И Стелла приступила к работе. Поприветствовала не расстающегося со своей резной индейской трубкой многоликого герцога Валефора, и тот в ответ выпустил струйку дыма, что было, вероятно, знаком вежливости. Потом подошла к трону степенного и полного достоинства Загана, позволив губернатору поцеловать свою руку и одарить того дружелюбным кивком, пока его наложницы сверлили принцессу полными яда и подозрительности взглядами. Принцесса чуть замедлила шаг, профланировав мимо сидевших вместе Марбраса и Ситри, за что получила сразу два ожесточённых и мрачных взгляда, и незамедлительно их вернула в ответ с процентами - Стелла не слишком жаловала эту парочку. Сложно вести дела с теми, кто любят вплетать слабости своих же союзников ради мелочной наживы и не стесняются в этом сознаваться, словно пара особо тупых подростков. Марбас взъерошил свою гриву и набычился, но Ситри что-то шепнула ему на ухо - скорее всего, «не время», угомонив своего не слишком сдержанного спутника. Да и стражники в зале, синхронно положившие свои лапищи поверх дубинок, смогли бы заставить передумать даже самого безмозглого забияку. Стелла криво усмехнулась про себя - после недавнего похищения, принцесса чувствовала себя гораздо увереннее, но не хотела начинать драку первой. И потом, открытый конфликт на территории, где каждый является гостем королевской особы и обязан соблюдать перемирие, не слишком хорошо скажется... но есть и другие способы нанести удар до того, как заседание окончится. И Стелла резко развернулась, подходя к сидящему в закутанному в полумрак гостю заседания. Давящая на иссушённый череп и закрывающая глаза монолитная двузубая митра, больше похожая на чёрные решётчатые врата неприступной цитадели. Пепельно-серый с чёрным шитьём шарф-палий, слишком туго стянувший плечи и основание тощей чёрной шеи. Шепчущая шелестом складок неестественно-алая и сочащаяся кровью мантия, сшитая из содранной кожи трёх его лучших земных друзей, как напоминание о вечном грехе и страданиях, которые может утолить только чудодейственное зелье забвения - и Стелла позаботилась, чтобы стать его единственным поставщиком. Посох его, чёрный и сучковатый, украшенный золотой змеёй с яблоком в распахнутой пасти, отстукивал ритм по холодному камню. Этот могучий грешник не только снабжал Стеллу полезными сведениями об изменении баланса сил политических партий, но и, что немаловажно, мог гарантировать голоса четверых гоэтийских дворян на любом голосовании. Каким образом - Стелла не хотела об этом знать. - Моё... почтение... - каждое сиплое слово из пересохшей глотки кардинала преисподней звучало последней исповедью. Он сделал паузу, собирая силы, и его палец с длинным почерневшим ногтем слабо поскрёб по набалдашнику посоха. - Пустое-пустое, поберегите силы, - принцесса наклонила голову, сделала ровно одно ложное движение шеей и не стала понижать голос, чтобы её громкий шёпот был услышан парочкой недружелюбных дворян. - Я собираюсь инвестировать крупную сумму в акции герцога Барбатоса в связи с его визитом на нижние уровни Пандемониума. Успех его предприятия... рост ценных бумаг... Конечно же, это была быстро придуманная и ничем не подкреплённая ложь, но порой самый простой вариант - самый надёжный. Посмотрим, купятся ли парочка Марбас-Ситри на эту уловку или у них всё же поприбавилось мозгов. - Я... понимаю... леди... - Я рада, что мы друг друга поняли, - Стелла с хищной улыбкой отстранилась назад и грациозно поклонилась, аккуратно поставив бокал с сомнительным содержимым поближе к кому-то, сидевшему слишком близко к их разговору. - Хорошего вечера, достопочтенный Арамис... простите, аббат д’Эрбле. Услышав своё приятельское прозвище и подлинное земное имя, адский кардинал откинул голову назад и вновь погрузился в воспоминания о своей прошлой жизни, своих верных друзьях, своих любимых женщинах, и о счастливых временах, к которым он мысленно возвращался тысячи тысяч раз. Возможно, кардинал просто водил её за нос. А возможно - и это было куда вероятнее - он давал ей понять, что по-прежнему видит на три шага вперёд, и напоминал о цене своего молчания и поддержки. Работа продолжалась. Где-то неподалёку противно, словно застрявшая в трубе кошка, завизжал саксофон и гулко застучали сделанные из сухожилий струны костяного контрабаса - оркестр каннибалов. Похоже, что Королева каннибальского квартала решила, что эта политическая встреча стоит её личного присутствия. Или, может быть её кто-то пригласил. Так и есть - Стелла на мгновение задержала взгляд на Рози. Королева Каннибалов, одетая в пышное, но изрядно поношенное и покрытое засохшими пятнами бордовое платье с кринолином, с комфортом расположилась на тёмно-розовой кожаной обивке резного дивана и делала сразу ряд вещей: смотрела по сторонам своими бездонными чёрными глазами, улыбалась так широко, что уголки губ почти касались мочек ушей и со снисходительным хихиканьем не слишком усердно отбивалась от загребущих рук своего спутника, сидевшего у неё на коленях. Это был совершенно безобразный, кривой на скрытый ржавым дешёвым моноклем правый глаз, покрытый неприлично рыжей и слипшейся от пота оленьей шерстью грешник, больше похожий на дикое животное, которое поймали посреди сна за шкирку и запихнули в какой-то фрак: изначально дорогой, но совершенно растянувшийся и протёртый на локтях от постоянной носки и позабывший о слове «стирка» в принципе; вполне возможно, что владелец носил его не снимая и не меняя последнюю пару сотен лет. Рози подняла голову, когда почувствовала на себе взгляд Стеллы, и на пару секунд посмотрела на принцессу в ответ, не меняя выражение своего мертвенно-зелёного лица. Княгиня Гоэтии мысленно перебрала все разы, когда ей доводилось общаться с этой любительницей живой плоти, но не смогла ничего вспомнить, так что Стелле осталось стиснуть клюв и поиграть в гляделки с Рози с самым непроницаемым выражением, какое только могло выдать покрытое белыми перьями лицо. Принцесса вышла победителем - рыжий грешник залез рукой слишком нахально и получил в награду не просто пощёчину, а самые настоящие четыре глубокие царапины через всю левую половину лица. Судя по смеху, больше похожему на визг статики пережившего короткое замыкание радио, спутник Королевы Мясных Лавок не очень-то возражал. Тем более, что после ранения, последовали громкие почёсывания теми же испачканными чёрной кровью когтями у основания массивных ветвистых рогов и довольное громкое урчание. «Парочка счастливых свиней». Принцесса прошла мимо уже едва держащегося на ногах из-за выпитого маркиза Шакса, не удостоив его даже кивка, и направилась к колонне близ приоткрытого окна, где её уже ожидал Асмодей, приветливо улыбающийся Стелле - судя по всему, Воплощение Похоти первым начал делать шаги по плану построения дружеских отношений. - Леди Стелла, - Асмодей приподнял свой бокал и вручил второй в руки Стелле не слишком официально, словно приветствовал старую знакомую. - Надеюсь, что вам пришлись по вкусу ваши апартаменты и встреча со старой подругой вас не утомила. К слову, как ваш прекрасный бармен? В последнюю нашу встречу ему сильно досталось от того бородатого грубияна. Стелла усмехнулась, но бокал всё же приняла и рискнула, пригубив вино. Не отравлено и не похоже на то, что бы могли здесь подавать для гостей - не иначе, как самый король предложил разделить свой запас спиртного. - Номер в отеле выше всяческих похвал, благодарю. А что до Лурама… - она сделала паузу, изучая лица Асмодея, пытаясь уловить, насколько этот интерес подлинный. - Он уже на копытах. Этот бес на удивление живуч и упрям. - Весьма рад это слышать, - Асмодей отпил, и его взгляд на мгновение скользнул за спину Стеллы, туда, где в теории должен был мелькать силуэт беса со шрамом на щеке и мрачной собранностью в глазах. - Моему Физзи тоже гораздо лучше - так много впечатлений. В его тоне звучал лёгкий, едва уловимый подтекст, вопрос без вопроса насчёт схожести положения подопечных. Стелла предпочла не развивать эту тему. - Итак, - сказала княгиня самым искренним тоном. - У нас есть возможность помочь и друг другу, и нашим партнёрам. - Ну, если дела дошли до этого, что мне приходится заниматься подобными делами самостоятельно, то что ещё остаётся?   Рот центральной головы Асмодея стянулся в узкую неоново-зелёную нитку, пока остальные две головы глубокомысленно качались вверх-вниз. Интуитивно, Стелла поняла, что король подразумевает что-то ещё: Асмодей не слишком рад всему происходящему и предстоящим сложностям, но он обязательно доведёт дело до конца. Княгине оставалось лишь выяснить, как потом Воплощение Похоти будет относиться к ней самой, но Асмодей вновь её поразил в хорошем смысле. - Что же, леди Стелла, мои познания в местной фауне несколько заржавели. Вас не затруднит меня разъяснить кто есть кто, а то собралась такая труппа, а мне никто не вручил программку? Намёк был вполне прозрачен - «прошу маленькое одолжение, чтобы укрепить наши отношения в дальнейшем», так что Стелла тепло улыбнулась в ответ и жестом поманила за собой, остановившись за круглой колонной рядом с фонтанчиком. - Ну, шакальё, стервятники, попрошайки, гиены, мерзавцы, кровопийцы и просто грешные неудачники, - принцесса с усмешкой отметила, как кислое выражение лиц Асмодея постепенно разглаживается, когда король распознал полу-шутку в словах принцессы. - Большая часть грешников пришла сюда либо в поисках возможности заявить о себе окружающим, либо имеют крупные долги. Надеются, что если будут кланяться королевской дочери и хвалить её достоинства достаточно усердно, то та поможет им замять плохие дела и возвеличить хорошие. - Можно поподробнее? - заинтересовавшийся, словно ребёнок, Асмодей прищурился и вытянул все три шеи вперёд. - С удовольствием. Например, начнём со старых знакомых, - кивнула Стелла и качнула головой в сторону маркиза Шакса, который  что-то горячо, пусть и негромко, объяснял своему соседу, Фурфуру, который пытался вежливо кивать, явно желая оказаться где угодно, только не здесь. - Маркиз Шакс, не рекомендую. Худшая пьянчуга, заядлый игрок, жаден и туп до невозможности, однако уверен, что держит руку на пульсе всех подковёрных течений. - Однако, вы его терпите и даже приглашаете к себе в гости? - недоуменно спросил Король Похоти, выгнув брови домиком. - Терплю, потому что он - идеальный шумовой фон, - Стелла скользнула взглядом по залу, где Шакс теперь  повернул голову направо и теперь обдавал другого соседа – молчаливого и угрюмого грифона Глассеа-Лаболаса – струёй спиртных испарений и слюнявых политических прогнозов. - Он всегда на виду, всегда слишком громок, и его болтовня, как сточная канава, собирает все городские сплетни. Так что если подкинуть ему «конфиденциальную» служебную информацию, он разнесёт её во все уши, приукрасив в десять раз, раньше, чем успеешь моргнуть. - Полезный идиот, стало быть? - Я бы не смогла выразиться точнее, даже если бы хотела, ваше величество. - Просто Оззи. Между тем, в зале становилось всё больше посетителей, всё больше шёпотов, всё больше сплетен, всё больше лжи и всё меньше пространства с чистым воздухом. Особняком стоял красный паланкин с расшитым рубинами и золотом балдахином, под которым в огромном кресле сидел высокий, крепко сложенный, не молодой, но ещё и не совсем старый мужчина с длинной седой бородой и пронзительным взглядом птичьих глаз из-под густых бровей, больше напоминая восточного архи-мага или умудренного оккультиста. В крепкой и жилистой руке с острыми когтями был стиснут посох из чёрного дерева, в который трижды ударила молния, а плечи прикрывала тяжёлая и плотная мантия из кожи магматического крокодила. Это был герцог Вассаго и он помнил сотни таких выступлений, десятки «новых начал» и «светлых инициатив», предложенных юными идеалистами из высших кругов гоэтийского дворянства, и что большинство из них разбивалось о суровые скалы реальности. Вассаго ждал, чтобы оценить не столько пыл принцессы, сколько глубину её стратегии и поддержку, стоящую за ней. - Я с ним особо не конфликтовала, но у меня всё равно стойкое ощущение, что Вассаго меня недолюбливает, - шёпотом призналась Стелла. - А я уверен, что вы заметно преувеличиваете, - заверил её Асмодей. Внезапно гул в зале стих, сменившись приглушённым, настороженным шёпотом, а музыка каннибалов оборвалась на высокой ноте. Стелла почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с сквозняком от окна. Она и Асмодей разом повернули головы к главному входу. В зале адского парламента воцарилась зловещая тишина, когда облачённый в длинную, не отражающую света полуночно-чёрную мантию Первый Казначей Маммон, и двое его телохранителей-бухгалтеров вступили под своды здания. Воплощение Алчности был невероятно высок, с царственной осанкой и приподнятым патрицианским подбородком, но Маммон не выглядел как придворный, а больше походил на древнего оракула смерти. Заострённое, словно высеченное из зеленовато-жёлтого камня, ястребиное лицо с гладко выбритой головой было украшено невероятно огромной и широкой короной-немес, вокруг которой мерцало и вибрировало само пространство. Длинное и чёрное шуршащее одеяние, больше похожее на погребальный саван, и по чёрной ткани ядовитыми змеями ползали строго вертикальные зелёные буквы и цифры котировок акций и ценных бумаг. Символы обогащения и разорения переливались, мерцали, вспыхивали и гасли, отражая взлёты и падения адских биржевых рынков. В Маммоне ощущались и надменность властителя, и способная сокрушать целые империи неукротимая сила корысти и, чёрная словно мантия Казначея, злоба вечного неудовлетворения, а заострённые черты лица и подведённые тёмные тени под глазами, словно отпечатки бессонных ночей, проведённых в погоне за прибылью, лишь усиливали это впечатление. Его сияющие глаза цвета истлевших долларов или осквернённых изумрудов, казались способными просчитать любую душу, разложить её на составляющие и оценить в адской валюте любого вида. И пока другие демоны в зале обменивались кивками и шепотками, Маммон сохранял свою отстранённую позу, словно он был не просто гостем и участником этой адской конференции, а её бенефициаром. Лицо Первого Казначея оставалось непроницаемым, но в глубине глаз, за острыми скулами и мертвенно-желтой кожей, плескался прилив злорадства. По левую руку от Маммона ступал демон в безупречном чёрном костюме без бликов от света, а белая рубашка слепила неестественной даже для только что купленной чистотой, пока руки в чёрных перчатках вели свои точные и экономные движения: правая рука держала толстый и исписанный гроссбух, пока левый указательный палец, словно перо, вёл по бесконечному списку цифр и букв. Его голова, лишённая волос и бровей, была покрыта сетью тонких и аккуратных шрамов, словно кто-то не просто пытал бухгалтера, а вырезал на ней сложнейшие формулы. Большие очки с чёрными, непроницаемыми линзами намертво срослись с висками и скулами, став частью черепа. Вторым же был демон с письменными принадлежностями на поясе. Викторианский тёмно-бордовый фрак этого спутника Маммона, его белоснежные гамаши и лаковые штиблеты, серый полосатый костюм-тройка, цепочка золотых часов и сфера массивной литровой чернильницы, чехол для писчих перьев и фетровый чёрный цилиндр  - всё было безупречно. Его голова, бледная, лысая и гладкая, как полированный алебастр, была лишена глаз, носа, ушей и лишь нежная, почти женская линия бровей намекала на былое подобие, но зато рот занимал нижнюю половину лица - огромная, влажная расселина, обрамленная тонкими, бескровными губами, за которыми мелькали три ряда зубов. Длинные, тонкие и острые, как у глубоководной рыбы. Рабы, слуги и официанты спешили убраться с дороги Первого Казначея и старательно падали ниц на пол, чтобы избежать гнева Маммона и его слуг, но один из них - бес в униформе официанта - не был столь расторопен и случайно зацепил пальцами край мантии Воплощения Алчности. Бес замер, ожидая вспышки гнева, превращения в пепел, убийства на месте или, того хуже, медленной трансмутации в живую кучу звонких монет, но Маммон с его свитой совершенно его проигнорировали. Но наказание уже свершилось, и оно было окончательным. Прикосновение бегущего потока цифр было холоднее льда вечной мерзлоты и жарче плавильного тигля. Оно не сожгло плоть. Оно выжгло душу. Бес замер на месте, подхватив чуть не упавший поднос и пытаясь осмыслить то, что с ним произошло. Мысли текли привычно, но в них не было привычного груза: жена, дети, родители, друзья, работа и то, что он только что избежал верной смерти.  А потом наступила ясность, полная и острая, когда весь мир вокруг внезапно реорганизовался, показал свою истинную, правильную структуру. Слова рождались сами, нашёптываясь на языке, которого он не знал минуту назад: маржинальность, ликвидность, арбитраж, премия за риск. Он инстинктивно понял, что у слова «Выгода» есть ровно четыреста тридцать один синоним, и каждый из них был теперь дороже ему, чем воспоминание о материнском лице и смех родных детей. Он посмотрел на своих коллег и увидел в них не товарищей, а кредитные линии, пока не использованные до предела. Родители? Нераспакованный капитал, даром пылящийся на полке эмоций. Семья? Дорогостоящие активы с отрицательной доходностью, к тому же создающие неприемлемые операционные риски и налоговые обязательства. План созрел мгновенно, прекрасный в своей чудовищной эффективности. Занять максимум. Изъять капитал. Ликвидировать убыточные активы - тихо, быстро, с симуляцией несчастного случая. Получить страховую выплату. И тогда - вложить всё. Всё без остатка. В «Маммон Траст». И это было очевидно, потому что денежный поток никогда не должен останавливаться. Стелла и Асмодей тоже склонили головы, когда Маммон движениями своих отяжелённых чёрными браслетами рук распустил своих спутников по углам. Оставшись один, Главный Казначей сложил руки на уровне пояса ладонями вниз и холодно улыбнулся. - А, достопочтенный Маммон, успех и почёт в твоих начинаниях, - с вынужденной дружелюбностью произнёс Асмодей, пока Стелла прижалась к боку короля, не нащупав рядом знакомое бесовское плечо в белой рубашке. - Вздорная чушь, - коротко отрезал Маммон, поглаживая тонкими пальцами несуществующую бородку на своём гладко выбритом, мертвенно-зелёном лице. - Успех и почёт - это удел Гордыни, секундное удовлетворение своих амбиций. Богатство - вот что действительно важно, а не своевольные мечты, столь же далёкие от реальности, как грязь - от золота. Стелла вздрогнула, ощутив волну энергии от Воплощения Алчности. Если она и была акулой политики, то Маммон был крокодилом: древним, терпеливым и бесконечно коварным хищником. Ему не нужно было рассекать тёмные воды - добыча сама приплывала к нему в вечно голодную жадную пасть. - Однако, её отец, Трижды Великий Люцифер сумел сделать то, что считалось невозможным - собрать Гоэтию и прекратить открытые междоусобные войны, - возразил Воплощение Похоти. -  И теперь, леди Шарлотта-Бафомелия, опираясь на отцовский опыт и материнские наставления, желает нести эту идею и дальше. Асмодей примирительно улыбнулся и жестом предложил Маммону бокал вина, но тот вновь дерзким и грубым жестом отказался от напитка. - Её высочество желает восстановить баланс между грешниками и адорожденными? - голос Маммона сделался высоким, дребезжащим. - Насколько верны мои источники, не просто баланс между коренными и пришлыми, - ответил Асмодей. - Но сделать их равными, объединив общими целями, проблемами и желаниями. Никаких вечных пыток для грешников, но и достойное существование для тех, кто родился здесь - оверлорды и бандитские синдикаты уйдут в прошлое. И я уверен, что мы все от этого только выиграем, если перестанем соперничать и грызть друг другу глотки. Главный Казначей зло оскалился, а потом гнев стал надменностью: - Лучше бы твоим источникам быть подложными, Первый Советник, потому что я меньше всего желаю, чтобы блохастая чернь и рогатый сброд поверили, будто они могут быть равны нам. Стелла выпрямилась, отошла от руки Асмодея, и её тонкое красивое лицо перестало уступать Маммону в выражении надменности, взращённой на гневе, причём столь сильном, что суставы запястий стали белее оперения принцессы. - Они нам не равны, но заслуживают большего, много большего, - столь же резко ответила княгиня Сидиус. - И, как и сказал Первый Советник, все выиграют от нового положения дел, если согласятся на требования. Чего достигла Гоэтия за века взаимного всаживания ножей в спины, кроме стагнации и кровопролития? - Забавно слышать такие слова от вас, леди Сидиус, с вашей-то прозорливостью, - Маммон медленно повернул голову, и его глаза цвета истлевших долларов впились в лицо принцессы. - Но, так уж и быть, я напомню вам, что льющаяся кровь - лучшее питание для сердца экономики. Зачем нам договариваться и искать компромисс с чернью, если мы можем взять силой то, что нам хочется? Бегемот это понимает. Как никто другой. - И куда же это его привело? - голос Стеллы зазвенел сталью, скрытой под лебяжьим пухом. - Его двор пуст, его приспешники собираются тайно и все их встречи смердят недоверием и паранойей, поскольку теперь их жизни напрямую зависят от прихоти Виночерпия. Они боятся Бегемота, мы - Бегемота и друг друга, бесы боятся нас, но все мы боимся одного - тех, кто прилетают сверху раз в год. - Страх - хороший способ объединения, - возразил Воплощение Алчности, так нелепо проглотив наживку, и чем Стелла незамедлительно воспользовалась: - Но недолгий. Или вы боитесь, что если дать «черни» шанс стать равными, то ваша выстроенная экономика рухнет, а вместе с ней - и ваша корона? Маммон застыл на месте. Но промедление тут же сменилось очередной насмешкой, скривившей ястребиные черты Воплощения Алчности в полную отвращения маску. - Вот уж не знал, что вы, леди Сидиус, станете покровительствовать тем, кто сейчас сидит в соседнем зале, давятся дешёвым вином и воняют сигаретами, - Маммон настолько резко махнул рукой в сторону половины для слуг, что едва не сбил с ног своего очкастого бухгалтера. - Впрочем, мои слова не имеют большого значения, но если принцесса Морнингстар надеется выиграть это нелепое заседание, то ей придётся быть убедительной - золотом здесь не пахнет, так что ожидаю или угроз, или убеждения. Но это пойдёт девочке на пользу. Настало время помертветь для Асмодея, который до этого только наблюдал за общением этих двух. - Маммон... глупо отрицать, что замысел Шарлотты ещё неизвестен до конца, и что план будет непрост в осуществлении, но я уверен, что принцесса Магне примет во внимание твои замыслы! Я лишь надеялся, что... - ...меня можно будет убедить вышвырнуть на ветер прорву денег ради какой-то чепухи? - Маммон ответил с таким пренебрежением к Воплощению Похоти, что Асмодей ощутимо напрягся, и его грива вспыхнула потоками железной лазури. - И ты думал, что я буду ручаться за такую глупость или что мне известно больше, чем вам? Ты оскорбляешь меня, Асмодей. Что же до вас, леди Стелла, то вы слишком сблизились с бесами - оставьте эту сомнительную привилегию вашему мужу. Лицо Стеллы окаменело и почернело от стыда и обиды, а Верховный Казначей подчёркнуто-низко поклонился княгине, круто повернулся, заставив зелёную вязь на мании всколыхнуться бурным океаном, и направился пообщаться к остальным гостям. - Стелла, я сожалею, что Маммон так тебя обидел, - начал Асмодей, но принцесса с отсутствующим выражением лица коротко отмахнулась. Всплеск эмоций послужил топливом для мысли. Маммон был прав - отель потребует немалых денег, чтобы пустить его в ход и поддерживать работу. Возможно, Шарлотта надеется задействовать свою долю золота и драгоценностей из казны королевства или поднять налоги. Второй вариант Стелла сначала сразу захотела отбросить, зная мягкосердечный характер принцессы, но потом взглянула на него под иным углом - что если налоги поднимут не для обывателей, но для дворян? Инфанта мрачно посмотрела на Асмодея, и Воплощение Похоти ответил ей тем же. Богатства всех семейств Гоэтии за последнее время подистощились - больше или меньше, и лишь благодаря нагулянному жирку из старых трофеев еще эпохи Падения или ряду удачных сделок кланы ещё могли дышать и дальше. Сама Стелла хоть и смогла выстроить свою сеть торговых соглашений с кланом Восточного Района и последователями Столаса с земли людской, но этого хватит лишь чтобы загадочный проект дочери Люцифера начал осуществляться. Следовательно, нужно принудить остальных дворян выворачивать кошельки и карманы - убеждением или угрозами, но Стелла сильно сомневалась, что ей удастся это сделать без компромата на руках. А самое главное - она до сих пор не могла даже представить цели, которые собирается преследовать королевская дочь. Как, впрочем, и Лурам.

***

По сравнению с любым захудалым кабаком, где мне когда-то доводилось работать смену, эта отделённая серией толстых стеклянных перегородок секция была самой грязной и запущенной, причём она успела стать такой за каких-то неполных полчаса, став подобной рту шлюхи к концу смены. Сырое, липкое, горячее и смердящее, полное гнилых отростков и лживых языков. Одни слуги выглядели так, словно их хранили в музее за двойным пуленепробиваемым стеклопакетом. Другие были грязнее чем забытая в подсобке швабра. Одни толпились у столов, как стая голодных псов у костей, жадно скалясь и толкаясь. Другие больше походили на эталон тщеславия: безупречно одетые и смотрящие на всех, кто ниже их уровня, как на отбросы. Смех нищих слуг звучал, как скрежет когтей по металлу - резкий, неприятный и всегда означающий чью-то беду. Лакеи богатых домов смеялись так, будто раздавали милостыню - снисходительно, свысока и не ожидая ответной улыбки. В таких компаниях всегда есть те, кто одеты как с помойки, но при этом зарабатывают серьёзные деньги, а есть донашивающие одежду с барского плеча и доедающие последнюю корку хлеба с пола. А так, шла типичная холуйская попойка: все громко жалуются или хвастаются, слушают только самих себя и никого другого, жрут крупными кусками до скрипа животов и хлещут выпивку напропалую, глаза восковые, стеклянные или блестящие, а лица мокрые, зелёные или пунцовые - зависит от того, кто сколько в себя влил, сколько ещё хватит места в желудке и насколько крепки печень с поджелудочной. Мне не нашлось места среди плохо одетых лакеев, которые жадно, как в последний раз (а возможно и правда в последний) рвали руками жареных куриц, жевали до треска желваков и давились, поспешными залпами запивали мясо «мероприятным» вином. Ближе к более-менее чистым ливреям мне тоже не были слишком-то рады - мне не хватило спеси и гонора на вступительные взносы. Для первых я был слишком дисциплинированным, для вторых слишком нечестолюбив, так что я вновь подпирал плечом мрамор - на этот раз, вместо пегаса из сада Сидиус мне досталась колонна, в аккурат под выведенным маркером словом, которым обозначают отходы жизнедеятельности. Я стоял  и с плохо скрываемым раздражением слушал шум «прислужной» половины зала. Жевали челюсти, чавкали рты, рыгали глотки, языки сыпали сплетнями и лили отборную брань, по столам подзатыльниками шлёпали карты, брякали кости и стучали кулаки. То радостно, то раздосадовано. То медленно, то быстро. Я постарался извлечь из этой горы мусора хотя бы крупицу чего-то полезного ценой собственных нервов. Я слышал всевозможный вздор разной степени правдоподобия и низости: об успешной отмазке на фронт, о нерасторопности и тупости погибших и раненых на войне за Лимб, о ближайшем Дне Уничтожения и о проекте «Хазбин», но ничего конкретного. - Говорят, принцесса хочет всех равными сделать. И бесов, и грешников, и даже дворян! - громко прошептал кто-то справа - Брехня, - ответил второй, с треском прожёвывая кусок мяса. - Кому это надо? Деньги у дворян, сила у дворян. Нас просто хотят стравить. Эх, перевешать их всех надо и дело с концом, а деньги с дворцами мы и сами поделить сумеем. Я пытался заставить мозг абстрагироваться от подобного винного сотрясения воздуха, но все же весь мой барменский опыт не мог защититься от отвращения. Я сдвинулся чуть в сторону и присел рядом со старым горбатым бесом, который хмурился и вздрагивал от пьяных слов, касающихся последней войны за Лимб - тоже служивший. И я разделял боль и обиду своего сослуживца, даже если бы он служил в другом батальоне. На круге серого песка я понимал, почему херувимы из Первой Компании меня ненавидят - мы были друг другу врагами и не питали каких-то иллюзий. А здесь я сидел среди врагов, которые делили со мной одну кровь, но отвечали мне насмешками, презрением и безразличием. Я перестал слушать, потому что отдельные фразы лишь злили меня всё больше и больше, угрожая превратить отвращение в кровавую ярость, и посмотрел на «господскую» сторону. Стелла тем временем уже вплелась в разговор с группой аристократов у центрального стола. Она смеялась, позволяя Асмодею держать себя за локоть, но я видел, как её взгляд на мгновение задерживается на каждом собеседнике разные отрезки времени  - она тоже считала, тоже оценивала. Стелла тем временем вела себя безупречно: она улыбалась, кивала, касалась плеч и рук других дворян, словно старых друзей, и даже позволила себе лёгкий смех в ответ на какую-то шутку, от которой её собеседники заулыбались, обнажая улыбки столь же однозначные, как женское «я подумаю». Но я видел, как её пальцы чуть дрогнули, когда она взяла новый бокал с подноса - не тот, что стоял перед ней, а предложенный едва стоящим на ногах Шаксом. Княгиня поднесла бокал к клюву, но не сделала глотка, лишь провела краем по нижней губе, изображая вкус. В этот момент я поймал её взгляд - Стелла на несколько драгоценных секунд посмотрела сквозь толпу потенциальных источников данных прямо на меня, и в её потеплевших до рубинового цвета глазах мелькнуло что-то похожее на вопрос: «Всё хорошо?» Я ответил ей лёгким кивком и улыбкой, умудрившись не поморщиться - не до конца открывшийся глаз всё ещё болел, но после такой женской улыбки моё настроение заметно улучшилось, а гнев уменьшился. И я стоял, улыбаясь как контуженный, что было вполне объяснимо, учитывая количество перенесённых мной травм за последние сутки, и мысленно плыл по мягким волнам этого розового цвета, думая о том, что я не сбежал и сделал что-то правильно. Что я успел вовремя, когда Стеллу держали в заложниках. Наверняка её били. Угрожали. Но она не сдалась. Невероятная женщина. Храбрая, умная, уверенная, вдумчивая... и очень красивая. Высокая, стройная, с изящными движениями и изящная по своей сути, не дама в беде, но при этом часто переоценивает свои силы. Тьма, назовите меня больным садистом, но мне нравится думать о том, как Стелла Сидиус прямо сейчас поджаривается на медленном огне через сотню шагов от меня. Она превозмогает трудные и откровенно опасные ситуации, она не будет жаловаться, плакать или просить о помощи, и даже напротив - будет с яростью отвергать мою помощь. И именно поэтому я ослушаюсь её приказа и помогу ей. Конечно же Стелла будет вне себя от ярости, возможно даже покричит на меня - хотя нет, не после недавних событий с двусмысленной трактовкой. Но я ничего не могу с собой поделать, и я отказываюсь считать себя виновным в том, что порой я веду себя как упрямый первобытный бес, который спешно покинул своё выдолбленное прямо в вулкане логовище, поплотнее завернулся в содранную с дикого зверя шкуру, поднял к молодому адскому солнышку свою похожую на каменное изваяние голову с мощной надбровной дугой и заревел от ярости во весь объём незнакомых с табаком лёгких, услышав напуганный женский голос, крик или даже выдох. Зовите меня потомственным шовинистом, мужланом, кобелём, мачо, рогатым Бельмондо или просто-напросто полной предрассудков патриархальной свиньёй, но стоит чему-то нехорошему произойти именно с представительницей прекрасного пола - вне зависимости от расы, вида и достатка - как этот имп-питекантроп начинает прыгать по моему мозгу и яростно лупить боевой ритм кулаками прямо по извилинам. Нет, всё внутри меня протестует, когда страдает любой рядом со мной: мужчина, старик, ребёнок, бродячее животное, но этот протест осмысленный и, скорее всего, закончится добрым словом и мудрым напутствием. Но когда жертвой становится женщина, моя ненависть перестаёт быть рациональной. Она превращается в звериный оскал, в древний инстинкт, который бился в груди ещё у моих рогатых пещерных предков, когда они сжимали в руках дубины и плясали копытами румбу на костях поверженных врагов. Да, я просто-напросто полная предрассудков патриархальная свинья, которая любит женщин и не любит, когда с женщинами случается что-то нехорошее. Мне нравится обходиться с ними с той альтруистичной старомодной галантностью, которая сегодня кажется неуместным пережитком прошлого: открывать дверь, подавать пальто, уступить место. И не потому что я ожидаю чего-то там взамен, а просто потому что это правильный поступок. Простая как ром с колой истина: если женщина страдает - значит, мир треснул в самом хрупком месте, и эту трещину нужно залатать. Стелла - женщина, и у этой женщины вновь возникли проблемы. Что из этого следует? Совершенно верно - идти и помочь их решить, даже если проблемы уже не связаны с избиением врагов тяжёлой дубиной. Печалило лишь то, что в те мгновения, когда в моих жилах бушевал пожар адреналина, а в голове ревел спешащий на помощь дикарь, я редко тормозил, чтобы взвесить, куда заведут меня последствия моих шагов.  Возможно, многих моих поступков вообще не должно было случиться, даже с поправкой на то, что к этим поступкам были причастны и другие. А как тогда объяснить то, что в самое пекло раз за разом попадал именно я, а последствия были сопоставимы с катаклизмом? И к чему бы привёл другой вариант действий? И была ли эта альтернатива возможна вообще? Я уже чувствую, как первобытный бес недовольно хмурит свою единственную бровь и смотрит на меня с сомнением в своих незамутнённых излишними размышлениями глазах - слишком уж много ты думаешь, пижон цивилизованный, да и как-то поздновато ты решил отступить. Только не говори, что ты струсил? Мокрая херувимская задница! Нет, не струсил, не отступил, не сбежал. Просто буду стараться хотя бы немножко размышлять. Прошлые поступки не изменить, даже самые незначительные, но зато на прошлом можно учиться, а из этих уроков можно определять будущее. И своё, и тех, кто тебе дорог. Молодец, Лурам Цивилизованный. Спасибо на добром слове, Лурам Первобытный. Однако, нам всё ещё нужно найти способ узнать о настоящих планах королевской дочери. Как это сделать? У-у-у-у-у... Согласен. Думаем дальше. Я как раз собирался вооружиться парой бутылок вина и разыскать того, кто знает больше меня и страдает от жажды, когда услышал голос, доносившийся со стороны опорожнённых совместными усилиями бочек. - Скофф, хорош ломаться как баба, в самом-то деле! Дело чистое, всё на мази! Я хотел подобраться ближе, но потом притормозил и просто встал поблизости к уже хорошенько набравшемуся старому бесу с кустистыми густыми бровями - этот опустившийся камергер мелко мотал опущенной почти до самых колен головой и поплёвывал себе на копыта. За бочками я рассмотрел двух бесов: коренастого здоровяка, в чьих соловых глазах плескалось с пару литров креплёного «плодововыгодного» и тощего как ленточный червь доходягу, который сутулился так страшно, выпятив живот и ломая себе грудь, точно и впрямь был бесхребетным. - Дело верное, - уверенным баском продолжал крепкий бес. - У Тарпа шурин работает лифтёром, так что сможем подняться на самый пентхаус, а там прЫнцессиного рыжья, каратов и тряпок - твоим правнукам хватит. - А зачем ей столько? Откуда? - неуверенный писк прозвучал спущенной шиной детского велосипеда. - Так ей прочие дворяне подгоны принесли! - взбудоражено осклабился бес-бугай, не заметив моего косого взгляда. - И золото, и камушки, и побрякушки... да один ларец без золота тысяч на пятьдесят потянет! - А охрана? - Тихо и быстро всё провернём - никакого риска, лифтёр зуб даёт, тем более, что дочка короля ключ ему е оставляет, дурында. Много ей чести самой подарки разбирать, а мы не побрезгуем! Вся кладка в одной комнате свалена, ещё даже не разобрана. Поднимемся всей компанией, быстро набираем сколько сможем и копытами-копытами, ищи нас потом! - Но красть у дочери самого Великого Нечестивца! - слабонервно возразил «вербуемый» Скофф похолодевшим голосом. - Попадёмся и всё... не-не-не, Зацкин, я тебе не осёл! - Вот именно. Баран ты, а не осёл, - раздражённо огрызнулся Зацкин, не слишком искренне замахнувшись ладонью на Скоффа, но и этого хватило, чтобы тот испуганно зажмурился и закрыл голову руками. - Ссыкун. Ладно, думай быстрее - через пять минут у грузового лифта встречаемся. Либо и дальше ходи и гни свою спину за копейки, либо хоть раз в своей жизни возьми удачу за мягкую часть. Потом, когда Зацкин ушёл в сторону лифта, громко топая ногами как пьяный бык, я вздохнул. Как должен вести себя нормальный и абсолютно адекватный бармен на службе дворянского дома: никаких беспокойств, кроме задержки поставок и перепивших гостей. Не надо красться на краешках копыт, не надо подслушивать разговоры других слуг, не надо слишком усердно следить за языком, и уж тем более, не надо лезть под пули и вредить себе самому больше обычного. Нет, такая пресная жизнь не по мне. Стоит рисковать или нет? Если не пришьют слуги, то за проход в личные покои королевской дочери меня ждёт пеньковый галстук или прекрасный обзор с пики на парапете августейшего дворца - может быть, даже без отделения головы от тела. В конце концов, наконец-то выпрямив Скоффа ударом кулака в живот и взяв его тонкую как спичку шею на удушающий, я решил, что всё же рискнуть стоит по четырём очень веским причинам. Во-первых, это будет отличная возможность что-нибудь разнюхать и разузнать про планы принцессы Чарли напрямую из источника, будь то планы, диаграммы или записи. Во-вторых, эти воры - пьяны и склонны к излишней агрессии, так что даже если попадусь охране августейшей дочери, то у меня будет отличный аргумент в качестве отмазки. Третий аргумент вытекал из второго - вдруг там будет столь ненужный свидетель в лице уборщицы или горничной, которую эта свара захочет заткнуть навсегда, перед этим вдоволь над ней поглумившись? В-четвёртых, мне больше нечем было заняться. Я отпустил Скоффа только тогда, когда он перестал дёргаться и обмяк в моих руках. Аккуратно уложив его между бочками, я поднял воротник рубашки и направился к грузовому лифту, стараясь держаться теней и не привлекать внимания. Зацкин уже ждал там с четырьмя другими бесами, которых я раньше не видел - все одинаково угрюмые, с нездоровым блеском в глазах, дышащие столь крепким перегаром, что могли взорваться от случайной искры и выглядели так, будто готовы были проломить голову любому, кто встанет на пути. Я пристроился к ним сбоку, делая вид, что внимательно изучаю обои на стене, и когда лифт открылся, просто шагнул внутрь вместе с остальными. - Что, Скофф, всё же отрастил яйчишки? - восхищённо присвистнул другой бес, ткнув меня кулаком в плечо. Я кивнул, проворчал что-то похожее на согласие, встал спиной к группе и замолчал, оглядывая своих соседей через блестящую поверхность отражения в поручне. Лифт плавно поплыл вверх, тишину нарушал только едва слышный гул механизма, похожее на звуки натянутой струны биение стального троса и тихое позвякивание стрелки этажа каждый раз, когда вагон подтверждал прибытие. - Зацкин! Зацкин! - тихо и зло прошипел самый крупный бес, с квадратной челюстью и стрижкой-площадкой. - Где Скофф?! - Чё тебе, Лоргур? - непонимающе спросил Зацкин, резко дёрнув головой, из-за чего его помутневшие от выпитого глаза потеряли фокус окончательно. - Ты чего расшумелся? - Где Скофф? Тот сопляк, которого ты пообещал взять на дело в качестве «бычка»?! Ты что, мать твою, оглох совсем? - Но нас шестеро, - растерянно возразил Зацкин. - Как и должно было быть. Я не мог видеть в растянутом и заляпанном сотней рук отражении всех деталей, но я скорее ощутил, как глаза пятерых бесов - с расширенными от темноты и выпитой дряни зрачками - скользят по моей невзрачной фигуре, и как в их головах с опозданиями и гулом нейронных связей щёлкает мысль о том, что я - чужак. Моё ухо чутко распознало тихий шорох, с каким тупое лезвие кухонного ножа начинает потираться об пояс шерстяных брюк кого-то из присутствующих здесь. Ну, время скрытности успешно истекло, и мне как-то не очень хотелось ждать, пока бес достанет своё идеальное для тесного стального гроба оружие, двое бесов выкрутят мне руки и вдавят лицом в стену лифта, а потом кухонный нож будет погружаться и покидать моё тело до тех пор, пока его хозяин не устанет. И это будет очень больно, с рывками, разрывом мышц, внутренних органов и обильной кровопотерей. Я даже не просто атаковал, а сбросил накопившееся внутри давление, помноженное на инерцию. Резко отклонившись назад, я всем весом обрушился на Лоргура, ударив того локтем в диафрагму, словно стучась осадным тараном в двери замка. Воздух с шумом и слюной вырвался изо рта крепыша, его тело обмякло на какой-то миг, и я пихнул его на Зацкина, который лишь в последнюю секунду успел отвести краденый кухонный шефский нож в сторону - оба беса повалились в угол кабинки. В следующую же секунду я, уже разворачиваясь на новое движение, оттолкнулся от стены, врезался в третьего беса плечом и почти сразу же нанёс короткий, но сокрушительный удар ребром ладони по горлу четвёртого подельника, который пытался зачем-то схватить меня за пояс - таким ударом я когда-то ломал кирпич, так что и хрящ громко хрустнул, а бес откатился на спину и страшно захрипел. Бес, которого я толкнул, уже пришёл в себя и успел взять меня в захват сзади, надеясь, что Лоргур или Зацкин уже успеют встать и прийти к нему на выручку. Я не стал ни бороться с силой захвата, ни дожидаться подкрепления противника, а просто резко присел, выскользнул из рук обладателя вонючей рубашки и, развернувшись, всадил пальцы бесу в глаза. Пробить глазные яблоки не получилось, но и такого удара было достаточно, чтобы вор заревел от боли и выпустил меня из своих объятий - я, используя тело ослеплённого беса как щит, успел заблокировать удар ножа от вставшего на копыта Лоргура, который завладел оружием Зацкина. - Ааааааааай! - по-девичьи завизжал бес, когда не знавшее оселка лезвие вошло ему в ягодицу и обломилось, оставив Лоргура с бесполезной чёрной рукояткой в руке и опешившим выражением на туповатом лице. Это были долгие пять секунд, и мне их хватило с лихвой. Ударив беса с торчащим из засаленных брюк клинком головой об боковой поручень, я выпустил потерявшее сознание тело из рук, подскочил ко всё ещё остолбеневшему Лоргуру и пять раз ударил его всей плоскостью локтя по скуле, поочерёдно забирая оттенок целого лица, боковые зубы, ориентацию в пространстве, отсутствие черепно-мозговой травмы за все годы жизни и сознание. Бес молча осел на пол, а потом растянулся во весь свой богатырский рост, едва не выдавив стену лифта. Стрелка с приятным для ушей звоном известила всех, кто остался стоять, о прибытии в пентхаус здания парламента, а лифт мягко остановился. Раздался тихий звук открывающихся дверей, в проёме показался ярко освещённый  пустой вестибюль. Молодой, но уже обрюзгший бес в бордовой ливрее с золотыми галунами и шапочке-таблетке смотрел на меня с немым ужасом и сжимал в трясущейся руке небольшой ключ с таким усилием, словно тот должен был открыть для него невидимую дверь для спасения из этого кошмара. Я медленно вытер руки об брюки Лоргура, перешагнул через всё ещё хрипящего через сломанный кадык беса и подошёл к подкупленному лифтёру вплотную. - Пожалуйста... - только и выдавил из себя бес в ливрее, не смея смотреть мне в глаза. - Не надо... не надо... Я не стал терять даром времени, так что просто вырубил лифтёра, боднув его головой в лоб, забрал ключ из обмякшей пухлой руки, затащил тело в лифт, швырнул прямо на Зацкина, который вышел из игры первым после нелепого попадания под падающего Лоргура. Потом я нажал кнопку подвального этажа и уже сделал два шага в сторону двух двойных дверей, как назойливо прожужжала лампочка - что-то не давало закрыться створкам лифта. Этим чем-то оказался чей-то хвост. Пришлось вернуться и пинком устранить проблему. Первым делом, я поставил своё разгорячённое лицо прохладе воздуха, льющегося из ласково урчащего кондиционера. Отдышавшись и отдохнув, я осмотрел вестибюль, который, по всей видимости, был и фойе в личные чертоги принцессы Шарлотты-Бафомелии: вышитый индейским узором ковёр во весь пол, высокое кресло, которое уже начало запоминать силуэт лифтёра, похожая на люк маленькая дверь слева, двойные высокие двери передо мной и окно справа. Сначала я приложил ухо к маленькой дверке: полная тишина. Примерил ключ к замочной скважине, тот подошёл и дверь открылась с двух оборотов. Я заглянул вовнутрь и не смог удержаться, чтобы не присвистнуть - разговоры тех неудачливых воров оказались правдивыми и здесь действительно хранились подарки, взятки и подношения от дворян Гоэтии, оверлордов и денежных мешков. Комната оказалась размером с небольшой склад. Сундуки, ларцы, шкатулки и просто свёртки громоздились вдоль стен, образуя причудливые башни из шелка, бархата и резного дерева и полностью пряча под собой вымощенный слоновой костью пол. В тусклом свете единственной лампы под потолком золото и драгоценные камни мерцали тускло и неровно, словно не хотело выдавать своё присутствие первому встречному, но были не против жадных глаз. Я провёл пальцем по крышке ближайшего ларца - слой пыли был тонким, едва заметным, значит, подарки принесли недавно. Принцесса действительно не спешила разбирать своё богатство. Но я пришёл сюда не за этим, так что я закрыл дверь обратно на ключ, а тот оставил в замке - пусть у следующего хранителя казны совесть окажется покрепче, чем челюсть прошлого. Я уже хотел подойти к другим дверям, как вдруг услышал шаги за ними. Лёгкие, почти неслышные, но слишком ритмичные для случайного обходчика. Я замер, прислушиваясь, и понял, что шаги остановились прямо у входа. - Зелтар, ты здесь? - прозвучал сипловатый, но не лишённый женственности голос. - Ты не в курсе, что за тарарам в лифте, что я услышала даже через несколько стен? Зелтар? Ты там спишь?! Я выругался про себя, выдохнул и, не дожидаясь, пока неизвестная с острым слухом решится войти, распахнул створку окна и ступил на холодный камень карниза. В лицо ударил ветер, смешанный с запахом пыли и ночной сырости. Я закрыл оконную раму обратно, отрезав себе дорогу к прохладному воздуху и устойчивому месту для ног, и отдал себе мысленный приказ - не смотри вниз. Само собой, я его нарушил почти сразу же. Чтобы перенести вес и повернуть голову в сторону от сияющего неоновыми огнями клифа главной улицы с самородками автомобилей и вкраплениями пешеходов, мне пришлось собрать всю свою волю в оба свои кулака - на какую-то секунду в голове промелькнула шальная мысль просто разжать пальцы, но я её сразу же отмёл. Карниз едва нашёл место для моих дрожащих от напряжения копыт, а пронизывающий ветер так и норовил то играючи разорвать на мне одежду в лоскуты и покрыть всё моё тело мурашками, то безжалостно оторвать меня от кирпичного фасада и швырнуть в последний полёт через весь круг Гордыни. Сморгнув натёкший на веки пот, я перепрыгнул с уступа на поясницу поддерживающей крышу статуи, перекарабкался через её могучую спину, не забыв мысленно поблагодарить резчика, который с дотошностью хирурга вырезал каждую мышцу, послуживших мне опорами. На обсидиановом копчике я немного перевёл дух и вытер мокрые руки об собственные штаны, и продолжил своё восхождение, как меня вдруг отрезвила ужасающая мысль - что если второе окно закрыто? Или оно вовсе отсутствует? Вот оно, мышление инстинктами - никакого чёткого плана действий и предварительной подготовки. Так что мне ничего не оставалось, кроме как обругать себя, потом снова отринуть мысль насчёт падения вниз и ухватиться за резной локоть каменного изваяния. К счастью, второе окно существовало и оказалось не просто открытым - оно было распахнуто настежь, будто специально для меня, и расшитые уже знакомым индейским мотивом шторы жадно хлопали на сквозняке, приглашая внутрь. Я ухватился за подоконник, подтянулся на руках и перевалился через край, беззвучно приземлившись на ворсистый ковёр, едва не утонув в такой пушистости. Я оказался в просторном помещении, обставленное с богатством и роскошью, но без пошлой помпезности - у жильца были и деньги, и вкус. Стены были выложены подсвеченными изнутри деревянными панелями цвета белого шоколада, тяжёлые атласные портьеры с золотым шитьём и вековой историей, криво поставленный антикварный письменный стол красного дерева у стены, на котором покоились стопка бумаг и перекидной календарь с тиснёной обложкой. В углу скромно притулился высокий напольный шкаф с резными дверцами, чуть приоткрытыми, откуда выглядывал край шёлкового халата. Над камином, сложенным из гладкого пористого камня, висел портрет царской наследницы, и я не удержался - стал пристально разглядывать его, пока для меня окружение не перестало существовать. Шарлотта-Бафомелия Морнингстар-Магне выглядела совершенно не устрашающе, в отличии от своих родителей - во всяком случае, именно так её изобразил художник. Выглядела она как самая обычная девушка - нет, даже не девушка, а девчушка - которая едва-едва достигла совершеннолетия, которое превратила детскую нескладность и пухлость в нежный овал лица, тронутые едва заметной улыбкой полные губки и огромные жёлтые глаза, в которых когда-то поселилась крупица надежды, что вылетела из ящика Пандоры вместе со всеми несчастьями и болезнями. Лоб принцессы украшал сложный сигил, вытатуированный мерцающими, будто живыми чернилами: можно было заметить, как под идеальной маской проступают черты, выдающие наследие падшего ангела и праматери Тьмы. Волны ослепительно белых, словно выбеленных лунным светом, золотистых кудрей ниспадали до самого крестца, образуя вокруг круглого личика нимб аномальной для Ада чистоты и невинности, а из-под локонов - я не удержался от одиночного тихого хихиканья - игриво торчал небольшой пушистый хвостик.  Рога, изящно изогнутые и идеально гладкие, венчали  голову Шарлотты, напоминая о её принадлежности к высшей аристократии ада, о власти стального кулака, которая по праву принадлежала ей, но которую она не очень-то охотно принимала. Зрачки её глаз, вытянутые по горизонтали, словно козлиные, пронзали своим взглядом, в котором уживалось детское любопытство и древняя мудрость. Завершал этот портрет наряд Шарлотты-Бафомелии - на ней было надето ярко-красное платье, сшитое из тончайшего блестящего шёлка: подчёркивало фигуру, но не стесняло движений. Думаю, что в портрете не заключалось никакой магии, просто сам вид молодой принцессы благотворно повлиял на моё настроение; она собрала в себе всё то доброе, наивное, молодое и яркое, чего мне не хватало последние годы жизни, но во что я когда-то искренне верил и продолжаю верить, хоть и не хочу себе в этом признаваться. Ощущение душевного тепла в груди исчезло, когда мне на плечо опустился вполне физический источник холода - метр ангельской стали обоюдоострой заточки, так что мне только и осталось, как застыть на месте, постараться сглотнуть не слишком громко и получить представление о том, насколько серьёзны мои проблемы. Мне позволили медленно повернуть голову, не отделяя её от плеч, так что проследив взглядом вдоль по клинку до гарды, я смог рассмотреть обладательницу этого освящённого оружия. В свете камина и приглушённых ламп эта особа выглядела как призрак забытого крестового похода в сердце адского мегаполиса: бледное лицо с напряжённым, почти жестоким выражением, вертикальный зрачок открытого правого глаза сверкает в полутьме, а короткие пепельно-серые волосы растрёпаны, будто после боя. Точно могу сказать, что у неё проблемы со вкусом в одежде: тяжёлые рыцарские доспехи, ставшие от времени и носки серо-голубыми, невероятным образом решили объединить усилия с чёрным кевларовым бронежилетом, плотно облегающим торс вместо сюрко. Высокие кожаные сапожки с металлическими вставками смогли подойти ко мне совершенно бесшумно - вполне возможно, что так же бесшумно они будут меня пинать и бесшумно ломать мне рёбра. Единственным бледным намёком на принадлежность к женской половине адского населения была столь же бледная и столь же тонкая полоска губной помады, чуть окантовавшая строгие губы. Крепко стиснутая в пальцах рукоять меча, по-волчьи поджатые тонкие губы маленького рта и косая чёлка, больше похожая на съехавшую повязку, делала незнакомку похожей на Фемиду, которую злой случай сбросил с Эмпирей в Преисподнюю. Но, на мой взгляд, девушка всё равно была весьма красивой. - Кто вас сюда привёл? - голос незнакомки в доспехах совпал с тем, что я слышал за дверями. Такая не даст в обиду ни себя, ни друзей. - Мои копыта, - я улыбнулся единственному женскому глазу, который явно не оценил мой ответ и прищурился. - Ты не Зелтар, - произнесла она спокойно, почти ровно, но в этом спокойствии читалась угроза. - И ты явно не из обслуживающего персонала, хотя и им сюда вход строго воспрещён. Так что, может, объяснишь, почему ты стоишь в комнате принцессы? Врать не было сил, попытка бегства обратно через окно бы закончилась плачевно на острие меча или на асфальте, а мысль ударить вообще отсутствовала, так что я выбрал коктейль из честности, недомолвок, подвирания и капельки наглости вместо ангостуры. - Я пришёл поговорить с её высочеством по личному делу. Лифтёр уехал вместе с друзьями кутить куда-то на нижние этажи, так что мне пришлось искать обходной путь, поскольку дело не терпит отлагательства. - Ты идиот? - рыцарь в юбке склонила голову набок, и на её губах мелькнула тень улыбки - не доброй, скорее оценивающей, как у коллекционера, рассматривающего диковинную безделушку. - Нет, а вы? - Остряк, значит, - процедила она, лезвие её меча дрогнуло на волосок от моей шеи, и я счёл это чем-то вроде тухлого помидора, брошенного в плохого комедианта. «Жил грешно, да и помер смешно. Родился бесом, да и помер балбесом». - Вэгги, что ты делаешь? Кто это? Голос прозвучал так неожиданно, что я невольно вздрогнул - и, кажется, не только я был застигнут врасплох: рыцарь чуть отступила назад, хотя меч по-прежнему оставалась наготове. Из-за угла камина, словно шагая с портрета, появилась сама живая модель. Принцесса шла легко, почти невесомо, словно не ступала по ковру своими чёрными копытцами, а скользила над ним. Её  шёлковый халат цвета черники со сливками мягко колыхалось при каждом шаге, подчёркивая лёгкость походки. Волны золотистых кудрей, будто подсвеченные изнутри, мерцали в свете камина, а пушистый хвостик чуть подрагивал, выдавая любопытство. Шарлотта остановилась в трёх шагах от нас, склонила голову набок и внимательно оглядела сначала меня - запыхавшегося, с растрёпанными волосами и помятым лицом - затем Вэгги, всё ещё сжимавшую меч у моего плеча. - Вэгги, опусти оружие, - сказала она мягко, и в её голосе я не услышал ту самую нотку властности: это была просьба. - Он не враг. Я его чувствую. Вэгги на мгновение замерла, прищурилась, будто взвешивая слова принцессы, затем медленно, без резких движений, опустила меч и убрала его в ножны. Лезвие больше не касалось моей шеи, но взгляд её единственного видимого глаза оставался настороженным. - Ты уверена? - хрипло спросила она. - Он был здесь без разрешения. Устроил драку в лифте, пробрался через окно, рыскал возле твоего портрета… - Но не взял ничего из наших подарков, а значит, он действительно пришёл со мной поговорить, - Шарлотта улыбнулась - не насмешливо, а тепло, почти по-дружески - и сделала ещё шаг вперёд. - В чём суть вашего вопроса? Я сглотнул, наконец позволив себе выдохнуть. В её гипнотическом взгляде не было ни гнева потревоженного властелина, ни осуждения сильной мира сего - только искренний интерес и, возможно, капля сочувствия к моему нелепому положению. - Почему у вас такой пушистый хвостик? Такими словами до этого дня ещё ни разу не приветствовали дочь королевской четы. И их произнёс именно я, потому что это было первым, что пришло в мою дурную голову.