Солдат и Инфанта

- Спасибо, что позвонил, Лурам. Мы все очень-очень тебя любим. - И я вас всех люблю. Обними за меня отца и поцелуй Лори. Пальцы плавно опустили металлический рычажок телефона, а трубка осталась в моей руке, словно я надеялся извлечь из неё ещё немного родительской любви, что так спасала меня в моменты отрешённой чёрной решимости поставить точку в своей жизни. Каждый раз, когда я смотрел в дуло собственного Нагана, положив палец на спусковой крючок, или открывал лицо пронзительному ветру над крышами адских пентхаусов с уже поставленным в пустоту копытом, родители напоминали о себе. Неощутимо. Неуловимо. Но реально. Чья-то рука брала меня за запястье или за плечо. Тонкая, с длинными и хрупкими пальцами или сильная, грубая, но добрая. Женская рука и мужская рука. Как будто я вновь становился маленьким несмышлёным бесёнком, а невидимая рука отводила в сторону револьвер или оттаскивала меня с края крыши, разгоняла в моём разуме густой туман отчаяния робким, но ощутимым светом надежды. Это могло бы стать реальным чувством, если бы я просто наслаждался этим ощущением, а не оперировал холодной логикой - память имеет дурное свойство смешивать в одно целое правду и ложь, радость и несчастья, горькое и сладкое, а секундное мгновение растягивать на целую вечность. И эти каждый этот мимолётный миг множится и дробится на бесконечное число вариантов и комбинаций, сливает воедино сон и явь, сбывшееся и ушедшее, вечное и обновлённое, но каждая эта крошечная и кажущаяся незначительной нота сливается в единое произведение жизни. И когда-нибудь, эта прекрасная музыка будет исходить из чего-то, что взрастёт внутри меня самого. Просто не сегодня. На сегодня у меня есть только одно - умение распоряжаться своей силой, своими внутренними качествами и своей силой воли. Меня всё ещё зовут Лурам, я - простой бес, но даже я стараюсь, чтобы никто, кроме меня самого, не управлял мной. Все мои решения, все последствия моих выборов и поступков - мои и ничьи другие. И, если я смогу прожить ещё неделю, то мне исполнится двадцать пять стандартных земных лет. Кофе и чай заканчивались, так что от тёплых эмоций нужно было перейти к холодному рассуждению. Я позвонил Раулю-Скриипу, и грешник взял трубку практически сразу же. - А... мистер Лурам, как вы? - тон грешника был каким-то смущённым, извиняющимся. - В порядке, насколько это возможно. Почему же вы не спросите как леди Стелла? - Лурам, если вы позвонили первым и в состоянии говорить, то за леди Стеллу я совершенно спокоен. - Резонно, - больше колкостей у меня не имелось, так что я заявил напрямую. - Доктор, я забыл ваши таблетки, пока собирался в спешке (“по моей же собственной вине”), так что я бы хотел... - Чтобы я пнул Эбриха под хвост, и таблетки вам доставили в ближайшее время? - мне не понравился тон, которым Скриип завершил мою фразу. - Читаете мои мысли. Последовала ещё менее приятная пауза. - Я уже предвидел такой вариант, учитывая, кхм, обстоятельства вашей précipité отлучки, и отдал соответствующее распоряжение, но... Эбрих не нашёл ни таблеток, ни таблетницы. И он посмотрел везде - сначала один, потом вместе с Муревом. Rien. Я замолчал, пока мои мысли закружились по орбите, описывая круги размышления вокруг серого вещества, пока не сошлись в одном и том же - таблетницу кто-то забрал сразу после моего отъезда, и этот кто-то, вне всяких сомнений, это старый сукин сын с чрезмерно напыщенным именем. Причины? Самые разнообразные - от мелочной пакости до более изощрённых способов мести, о которых даже не хочется думать. - Лурам, вы успели выпить таблетку до отъезда? - василиск спросил настолько внезапно, что я попросил его повторить вопрос. - Нет. Это плохо? - Ce n'est pas fatal, но могут быть побочные эффекты от столь резкого прерывания лечебного курса. - Насколько побочные эффекты... побочны? И, пожалуйста, на общем адском. - Скажем так, мистер Лурам, вы можете стать несколько более импульсивным, чем обычно, - речь господина Фонтейна замедлилась, доктор очень старался держать контроль над своей причудой. - Возможно, ослабление силы воли по отношению к своим... слабостям и вредным привычкам. Очень маловероятны, но возможны слуховые и зрительные галлюцинации. Ничего, что нельзя пережить, но в вашем нынешнем положении… - Merde, - я процедил сквозь зубы одно из немногих известных мне французских слов, восполнив пробел в лингвистике Рауля. - Просто замечательно. - На изготовление новой партии таблеток у меня уйдут, по меньшей мере, сутки, но я уже приступил к работе, - Скриип вновь заговорил оправдывающимся тоном, так что мне пришлось поумерить порции цинизма для своих слов. - Что ж, благодарю за… предупреждение. И за то, что пнули Эбриха под хвост. Хотя, видимо, напрасно. - Знаю, что мои советы прозвучат глупо, но постарайтесь сохранять спокойствие. Просто постарайтесь пережить этот период, а я сделаю все возможное, чтобы как можно скорее отправить вам новую партию таблеток. Могу даже изменить им вкус, если не любите лаванду. - Лаванда меня устроит. Спасибо за беспокойство, Рауль... и, будьте любезны, присмотрите за Муревом в моё отсутствие. - Absolument... о, а вот и он сам, собственной персоной, вместе с леди Октавией! И какой вид! Здоровый блеск глаз, чуть учащённый пульс и отчётливые симптомы зверского аппетита! - Домино не отпустит их без двух порций горячей пищи, но на готовку уйдёт время, так что... будьте добры, позовите Мурева к телефону. Пока я слушал треск и щелчки на телефонной линии, пытаясь что-то разобрать среди кажущихся далёкими голосами присутствующих лиц, леди Стелла протянула руку и дотронулась когтем до пластика телефонной трубки - не нужно было быть архимагом, чтобы догадаться о своего рода «подключении» к нашему разговору. - Однако, у юного мастера на редкость удивительное самообладание и громадные резервы смелости, - я резюмировал  сбивчивый пересказ юного беса о событиях, произошедших прямо у него на глазах, лишь после того, как положил трубку на рычаг и любезно предложил Стелле руку. - Даже не знаю, у кого он это подхватил, - леди Сидиус бросила на меня полный благодарности и тепла взгляд, принимая мою ладонь, чтобы встать из-за стола, расплатиться по счёту заведения и переступить порог. - Знаете, леди Стелла, - продолжил я, аккуратно прокладывая курс обратно на улицу между лужами и мусорными мешками. - Может быть, я просто слишком постарел и веду чрезмерно затворнический образ жизни, но у меня было откровенно дурное мнение о новом поколении. Но после такого рассказа я готов признать, что крупно ошибался, и что следующая партия бесов не так уж и дурна собой. - И я такого же мнения о молодом виконте, - леди Стелла слегка наклонила голову, задумчиво глядя куда-то сквозь меня. - Ты печёшься о Муреве точно родной отец, Лурам. - Он молод и мечтателен, и только сейчас осмеливается поднимать голову, - я прищурился, глаза неприятно защипало от перехода из успокаивающего полумрака подворотен на яркий свет улиц. - И он легко, даже слишком легко усваивает себе качества окружающих. - Как и все молодые души, Лурам. Мурев будет идеализировать тех, кто ему близок. И поэтому, он может перенять именно те качества, которые считает наиболее привлекательными, даже если они таковыми не являются. - Хотите сказать, что он уже к концу месяца начнёт пить как сапожник и курить как паровоз? - усмехнулся я, стараясь не моргать слишком часто. - Просто будь внимателен к тому, что показываешь Муреву, Лурам. Говорю тебе это как мать, - у принцессы дрогнул голос. - Пускай и не самая лучшая. Мы дошли со Стеллой до здания адского парламента за десять минут и остановились на противоположной стороне, чтобы рассмотреть его получше: принцесса освежала свою память, а я - обновлял новыми сведениями, благо было на что посмотреть и сформировать некое представление о месте заседания. Фасад высокого пятиэтажного здания был облицован полированным обсидианом, который посменно вылизывала целая армия уборщиц. Мерцающие надписи неоновых вывесок, пляшущих на поверхности парламента, ежесекундно обновлялись сводками об акциях адских корпораций и синдикатов, опоясывая мерцающими кольцами огромные статуи, что подпирали пентхаус и крышу своими широкими натруженными плечами из позолоченной бронзы и взирали на улицы немигающими взглядами драгоценных рубинов, напоминая неутолимый мертвецкий голод к вечному обогащению и ложась своими зловещими алыми бликами на столь же голодные лица пребывающих гостей и участников собрания. Парламент словно был охвачен лихорадкой, слышимые даже через дорогу отголоски и обрывки бесконечных разговоров о деньгах, власти, перспективах и обходе законов звучали сплошным бредом мечущегося в горячке больного. Асфальт на парковке и около входа казался податливым и мягким как живое мясо, пёстрым как ядовитая змея и варящимся заживо от душной жары дыхания множества лёгких. - Ну что, Лурам, - Стелла старалась казаться невозмутимой и готовой ко всему, но только старалась, голос казался натянутой рояльной струной. - Первые мысли? - Полное дерьмо. - Утешительно. - Всегда пожалуйста. Стелла старалась держаться молодцом, хранить маску невозмутимой и холодной как лезвие ножа дворянки, которая вместо азбуки в детстве читала труды Макиавелли, но я всё равно ощущал поглотившее её напряжение: дрожащая от прямоты спина, застывшее положение плеч и шеи, неестественное положение клюва и неправильный, неживой прищур глаз. Может быть, я просто проецировал на неё свои внутренние ощущения, чтобы не чувствовать себя единственным трусом. А может быть, я просто так хорошо её узнал за эти несколько дней нашего знакомства? Один из тех вопросов, на которые я хочу и не хочу получать ответ одновременно. В любом случае, мы одеты чисто, почти что с иголочки, можем стоять прямо, гордо держать подбородки, и не выглядеть как типичный жалкий проситель из числа тех, кто недавно посещал званый ужин в поместье Сидиус. Страшно ли нам? Едва ли - скорее, это некая грань между озадаченностью и озабоченностью насчёт того, что нас со Стеллой может поджидать за порогом здания парламента, и как нам не выпалить во всеуслышание «Мы потеряли компромат, у нас всё пошло не по плану, и нам только и остаётся, что блефовать с парой разномастных двоек на руках!» Не бояться, не нервничать, не показывать своё возмущение перед теми, кто стократно тупее и невоспитаннее меня, но кому посчастливилось родиться в благородном дворянском доме. А что тут поделать? Ничего - поиронизировать над собой и не иронизировать над этими каплунами, потому что они частенько не понимают шуток и имеют дурную привычку бояться и злиться того, чего не понимают. - Пьяных и весёлых больше, чем обычно, - заметила Стелла. - Кровь и вино льются вместе, либо одно приводит другое. - Либо одно заменяет другое. - Отлично сказано, леди Стелла. Я прикрыл глаза, слушая сердцебиение Пентаграмм-сити - неровное, трепещущее, словно потрепанное знамя из человеческой кожи в костлявой руке обречённого на вечность мучений. Спирт - столичная кровь - течёт по венам и артериям баров и ресторанов, сосудам подворотен и лавочек перед жилыми домами. Страх перед переменами, ужас перед днём Уничтожения и неуверенность в будущем разжигают жажду похлеще ядрёных от паприки пивных сухарей. Смерть уравняет всех, Экзорцисты убьют любого, кто окажется неспособным спрятаться или заплатить за место в безопасном убежище, но призрак хохочущего во всю пасть фатализма говорит ясно - «Кому какое дело?» Чем ближе к дню Уничтожения, тем сильнее трещат глиняные ноги у колоса Преисподней. Так было, есть и будет. И да будет так. - Лурам, - Стелла коротко и сдержанно кивнула мне. Достаточно, чтобы не притягивать лишнего внимания, но намного больше, чем просто сухой формальный кивок. - Должна поблагодарить тебя за чудесную компанию и не менее чудесный ужин. - Вам не за что благодарить меня, леди Стелла. Я делал то, что должен был делать любой. - Друг, слуга, мужчина? - Зависит от того, кого вы видите во мне. Принцесса грустно улыбнулась и развернулась спиной к зданию парламента, лицом к одной из множества речек-«вонючек». Я встал рядом с ней, раскурил сигариллу, любезно предложил Стелле, получил молчаливый отказ, и мы напрягали все три с половиной усталых глаз на расстилавшуюся перед нами осклизлую чёрно-бурую водную гладь сточных вод. - Скорее, вижу в тебе ту часть необходимого зла и внимания, которых у меня никогда не было. - Это взаимно, леди Стелла. Я неприкаянный, вы - вечно беспокойная и не знающая себе места. - Тогда не буду говорить тебе, что прямо сейчас твой последний шанс соскочить... - принцесса снова вздохнула. - Скажи, Лурам, ты сам-то что-нибудь надеешься извлечь из этого заседания? Для самого себя? - Только проследить, чтобы вы остались живой, и чтобы послание ветеранов дошло до адресата. - Не доверяешь мне? - Не доверяю королю, хоть и отличаю монарха от монархии. - А не боишься, что если мы победим... - Когда мы победим, - я поправил Стеллу, и та улыбнулась моему нездоровому оптимизму. - Хорошо. Когда мы победим, то что, если я стану тираном? Могущественным и безжалостным демоном, который пользуется доверчивой и наивной королевской наследницей? И целого Ада мне будет мало? - Не станете, - я ответил без колебаний. - У вас есть принципы, а принципы - это всё, абсолют, непоколебимый идеал. А посему, я верю в вас, в ваш успех, в ваш план, в ваши идеалы и, если даже мне придётся погибнуть за эти дни заседания, то я постараюсь умереть за них. Глаза Стеллы замерцали от столь сильного переизбытка эмоций, что ей пришлось стиснуть веки, а те уже прикрыть руками, больше походя на низложенную королеву, вынужденную признать моё бес-корыстие. - Не забыл, что как только мы пересекаем порог, то ты становишься перьеловом? - Не забыл. Разрешите нырнуть прямо сейчас в сливной канал за улетевшим пером? - Нет, Лурам, у нас ещё есть дела на суше. А улетевшее перо я вычту у тебя из зарплаты. - Благодарю за ваше милосердие, ваше скупердяйство. Борьба с собственными страхами и взаимное изливание душ с толикой юмора настолько отвлекали нас от происходящего, что мы не заметили необыкновенно чёрного шестидверного Мерседеса-Бенца «Пульман» шестисотой серии до тех пор, пока тот не затормозил рядом со нами и не посигналил. Тьма, казалось, сгущалась вокруг "Пульмана", словно впитываясь в его безупречно чёрный кузов. Летучая мышь, украшавшая капот, казалось, жила своей мрачной жизнью, зорко оглядывая окружающую местность, словно посыльный из мира теней, доставивший свою госпожу к месту назначения. Крупных размеров вурдалак в тёмно-синем костюме вышел из недр автомобиля и остановился на тротуаре перед нами, разглядывая нас со Стеллой словно свежие окорока: деформированные черты похожего на сырое тесто лица, по которому словно регулярно били полной ржавых гвоздей доской и водили тёркой, удивительным образом сочетались с тяжёлыми кустистыми бровями и туповатым выражением. - Садитесь в машину, леди Стелла, - коротко бросил гуль, лязгнув длинными неровными зубами и с хрустом сжав пальцы на рукоятке окованной железом дубинки, висящей в поясной петле ремня. Само собой, меня потянуло вновь поиграть в рыцаря. - Леди сама решит, - со стороны я выглядел как помоечный кот, пытающийся шипеть на медведя-шатуна. Крошечные, подслеповатые глаза под монолитными надбровными дугами сделались ещё меньше, когда мы столкнулись взглядами. Увы, но ничего не могу с собой поделать, как и все прочие бесы, в чьих венах течёт кровь первородного Пласедо: безусловный рефлекс, который должен был по всем законам принадлежать дворянам Гоэтии, достался самому низшему адскому сословию из самой недолгоживущей родовой ветви. Любая женская слезинка, любая мольба о помощи, любой напуганный крик, любой малейший намёк на угрозу, и я незамедлительно подставляю рогатую голову под удар, обязательно позабыв рыцарский шлем. - Леди Стелла, пожалуйста, если вас не затруднит, - из дорогой кожаной темноты послышался женский голос, чей акцент невозможно ни спутать, ни забыть. - Лурам... разговор не для твоих ушей. Извини. Рука Стеллы коснулась моего плеча тихо и аккуратно. Словно касание призрака ушедших хороших времён. Пришлось усмирить своё ржавое рыцарство. - Никаких обид, Гретта. Я найду чем занять себя. Встретимся у порога парламента, леди Стелла. Стелла нагнулась, чтобы заглянуть в салон и полезла на задние сидения к носферату, словно влезла в холодильную камеру элитного коронёра. Искусственно увеличенный в высоту салон для высоких гостей, обшитые дорогой тёмной кожей сидения, коврики цвета свежей артериальной крови и приятная прохлада беззвучно работающих кондиционеров. Автомобиль, охрана и сама Гретта мало изменились со время, когда Стелла видела их в последний раз. Эту особенность Стелла запомнила про себя как слабость - при всем умении держать нос по ветру и владении информацией, вампиры очень консервативные и не любят приспосабливаться к изменениям, избегая их по мелочам. Гретта фон Виддер была всё так же прекрасна, собранна, прозорлива и смертельно опасна. Неизменный «двурогий» парик, визуально прибавлявший вампирше лишний локоть роста и обрамлявший её бледное лицо, кажущаяся ошибочно расслабленной осанка, скрывающие голубоватую сетку вен траурные одеяния и лёгкий привкус тлена на языке - следствие её вампирской ауры. - Гретта? Решила ради разнообразия прийти без маскировки? - Скорее, отрабатываю наш с вами контракт до последнего медяка, -вампирша улыбнулась, но только краешками губ; глаза оставались холодными. - Знаете ли, День Уничтожения не за горами, и Экзорцисты не слишком-то любят делать разницу между адорождёнными и кровопийцами. В данном случае, пришла предупредить. - Стало быть, новости дурные. - Зависит от точки зрения. По крайней мере, вы с Лурамом живы, несмотря на преследовавшие вас опасности... пускай и вы понесли некоторый урон. - Ничего, что не поправит пара дней заслуженного отдыха, - хмыкнула Стелла, будто это её вообще не касалось. - Вопрос точки зрения - список документов явно не любит купание в сточных водах. "Она знает об утрате документов, это было вполне ожидаемо" мрачно подумала Стелла, но вслух сказала другое. - В следующий раз, попрошу тебя заламинировать листы. В два слоя. - Считай, что уже сделано, Стелла. Я взяла на себя труды и отправила тебе дубликат компромата без дополнительной оплаты. Стелла напряглась, всем существом приготовившись к неприятной следующей части - пока не зная точно в чем заключается проблема, но по опыту знающая, что тут дело даже не в деньгах. Носферату бы просто сказала когда и как оплатить лишние расходы. - Но мой агент до тебя не добрался. Кто-то... или что-то ему помешало. Пятно крови и расколотый на части пистолет. Заметь, Стелла, - вампирша подняла увенчанный тяжёлым перстнем указательный палец. - Не сломанный, не растаявший, не оплавленный. Расколотый и со следами инея изнутри. - Магическое присутствие и знание моих привычек, - Стелла неожиданно успокоилась, когда мозг пришёл в движение. - Есть идеи? - Конкретно? Нет. Но далеко не все знают о том, что ты потеряла первый экземпляр компромата, и что я захочу направить к тебе второй исключительно из хороших отношений. - Кто-то из своих? - В самую точку, Стелла. Кто - не берусь судить, тебе лучше знать. Вопрос лишь в том, в чьих руках всплывут документы и с какой целью, - фон Виддер недобро прищурилась. - Кроме того, из-за твоей недальновидности погиб или захвачен мой агент, и одной только Тьме известно, что из него удастся вытянуть под пытками. Твоя ошибка может дорого обойтись всем нам, Стелла. Княгиня напряглась. Ей не понравилось, к чему клонит Гретта. - Леди фон Виддер, - Стелла решила начать с осторожного шага на тонкий лёд. - Едва ли это настолько серьёзная угроза, как вы склонны думать... Разговорный лёд моментально треснул, и в округлых глазах лейтенанта ковена исчезло всякое тепло. - Едва ли серьёзная? Агент схвачен, дубликат компромата похищен, а из этого даже кретин сможет сделать вывод, что у вас на руках нет совершенно ничего, леди Стелла, и что я сама сейчас нахожусь в таком уязвимом положении, что неизвестно, кто захочет свернуть мне шею первым - мои союзники или мои враги! И если вы прямо сейчас не сможете предложить адекватное решение этой проблемы, то я просто умою руки - сразу после того, как вычеркну вашу фамилию из списков на сотрудничество. Сердце в груди Стеллы рухнуло оборвавшимся лифтом куда-то в район желудка, подняв облачко самых худших мыслей. Связи с ковеном Носферату снабжали княгиню львиной долей информации о других кланах и политических событиях и разрыв этих отношений привёл бы к полной слепоте и глухоте, что гарантировало бы неминуемую и окончательную смерть клана Сидиус. И это не говоря уже о том, что Гретта бы просто предложила свои услуги другим желающим демонам Гоэтии. На проработку и осмысление этих вариантов у принцессы ушло ровно пять секунд, а на шестую Стелла сама нанесла удар - короткий, резкий выпад, словно загнанный в угол отчаянный боксёр, но именно такой удар порой меняет ход поединка. - Ты Лурама с точно такими же словами выставила за дверь? Холодная и непоколебимая деловитость Гретты разлетелась в один миг, как фарфоровая тарелка под строительной бабой. Вопрос о столь личном и столь тщательно укрытом моменте жизни оказался таким метким, что Стелла на секунду испугалась собственных слов, но не отступила. Более того, агрессия демонессы перетекла в какое-то неподдельное участие. - Причём здесь Лурам? Зачем тебе вообще знать о нём хоть что-то? - вампирша стала какой-то усталой, померкшей, но всё ещё полной достоинства. - Я должна,- коротко ответила Стелла. Сколько раз княгиня Сидиус произносила эти слова, вслух и мысленно, осознанно и нет, торжественно и сухо как сейчас? Бесчисленное количество раз, но не реже раза в сутки. Должна шантажировать, запугивать и заискивать - ради клана. Должна преумножать богатства и статус - ради семьи. Должна добиться поставленных задач, чтобы потом Столас мог спокойно почивать на лаврах, не загубив дело всей жизни Стеллы. Должна выгрызть собственным клювом право выбора для дочери. Но сейчас Стелла была должна лишь себе самой. И это пугало своей новизной. - Гретта, забудь о бумагах, забудь о моей работе. Что случилось с Лурамом? Лицо носферату вновь стало неподвижным и подчёркнуто-вежливым, но почему-то Стелла отчётливо видела, как за всей этой ширмой душа Гретты приняла какое-то расстроенно-задумчивое выражение, сморщив широкий кирпатый нос и неуклюже выставив острые резцы. Княгиня сразу догадалась обо всём сразу и почувствовала и сочувствие, и стыд, и неловкость, и желание взять обратно свой жестокий вопрос, отмотав время назад до провала под лёд разговора. Стелла была знакома с Греттой уже добрый десяток лет, и думала, что неплохо знала вампиршу. За всей её нейтральной позиции информатора пряталась стойкая и хладнокровная женщина, которая всегда добивалась того, чего хотела, и если фон Виддер предпочитала бескровные методы ведения дел, то лишь потому, что те были наиболее эффективными в дальнейшей перспективе и выгодными для бизнеса и репутации и её самой, и её клана. Саму суть Гретты фон Виддер можно было изобразить как педантично оформленный и подшитый гроссбух, где всё было на своих местах, каталогизировано, обозначено и проведено по всем правилам бухгалтерского учёта - всё, кроме одной-единственной заломленной страницы, где тщательно скрывался какой-то секрет. Болезненный, ностальгический, который вампирша не вырывала и не пропускала через шреддер, чтобы потом сжечь, а бережно касалась самыми кончиками пальцев, черпая из этих мучительно-приятных воспоминаний силы для нового дня. «У неё был бес, который ухаживал за ней, и за которым ухаживала она сама. А потом этот бес ушёл, и Гретта не знала, куда себя деть и что делать дальше. Вот и весь секрет». Сидиус поняла, что сделала правильные выводы, потому что Гретта медленно моргнула, вздохнула и приоткрыла самый край губы, чтобы дать ответ и дать пространство для длинного костяного мундштука с зелёной сигаретой. - Знаешь, Стелла, я рада, что у меня наконец-то есть возможность это с кем-то обсудить, но никак не думала, что этим кем-то будешь ты, - вампирша вытянула шею вперёд, чтобы подкурить от огонька на кончике когтя демонессы. - Наверное, это звучит неискренне, но я часто, ужасно и непростительно часто витаю в облаках. - Как ты с ним познакомилась? - мягко спросила Стелла. - Когда он бежал от Диаманды, скрываясь от этой чокнутой фанатички: раненый, утративший всё, кроме желания бороться. Такой зверёныш, который рычал и кидался на любую протянутую руку, пока окончательно не выбился из сил. Оказалось, что если Лурама отмыть, побрить и выходить, то под всей этой грязью окажется далеко не самый завалящий бес. Гретта сделала глубокую затяжку: помимо табачного дыма, внутри неё сцепились страсть, гордость, разочарование и скорбь, борясь за право на следующую фразу. Победителем вышла последняя, прямо по ковровой дорожке из удушливого дыма. - Я была дурой, Стелла. Самой последней дурой. И когда оставила Лурама у себя, и когда жила с ним, и когда прогнала его. Да и если бы сразу отказала ему при самой первой встрече, то всё равно бы была идиоткой. - Кто-нибудь ещё интересовался судьбой Лурама? - по неясной причине в сердце Стеллы закрался неприятный холодок. - Да. Единственная и неповторимая Диаманда Вирм. - И что ты ей сказала? - Катиться куда подальше. - Почему тогда ты столь откровенна со мной? - Потому что тебе я доверяю больше, чем этой сумасшедшей, - вампирша была неискренней, и Стелла это уловила. - Я хотела заполучить его себе, но у меня не хватило сил и смелости посмотреть в глаза фактам. Я знала, что я не смогу его удержать, и что если мне всё-таки это удастся, то он зачахнет и погибнет в тёмных сводах нашего царства. Подземная жизнь вдали от дома и родных не для беса, особенно для такого как Лурам. - Ты любила его? - у демонессы почему-то одинаково задрожали руки и голос. - Конечно, это было очень глупо открываться ему сразу, не зная о Лураме ничего, кроме того, что он бес, и что он в бегах от верховной жрицы Древних, - Гретта ответила уклончиво. - Но почему-то тогда у меня вообще не было никаких сомнений в том, что Лурам действительно любит и чтит меня ради меня самой. Не заискивал, не просил денег, да и я бы не стала ему делиться с ним чем-то подобным. Быть может, я и дура, но не до такой степени. - Не могу назвать тебя дурой, но вполне могу наречь девчонкой, - Стелла позволила себе какую-то ревнивую мстительность. - Быть может, ты совершила ошибку, прогнав Лурама, но точно такие же ошибки делают многие женщины, выставляя мужчин за дверь дома. Или наоборот - не выставляют. - Ты на редкость циничная сука, в курсе? - съязвила Гретта, но без злости. - Но да, ты права, я слишком размякла по отношению к Лураму, но ничуть об этом не жалею, потому что этот странный бес был лучшей вещью, которая случилась со мной за всю не-жизнь. Из-за своих глупых розовых мыслей я хотела его удержать и постоянно продлевать чувство реальности наших с ним игр в семейную пару. Вампирша вздрогнула и зажмурила глаза. Стелла же просто вздрогнула, оставив глаза открытыми. - Последнюю неделю наших отношений можно было назвать идеальной. Он варил мне кофе, делал настоящие самокрутки, а я учила его плавать - удивительно, но Лурам не умел даже держаться на поверхности воды, постоянно уходя ко дну, стоило ему только ослабить концентрацию. Мне нравится, когда у кого-то есть такие незначительные слабости, они делают живым, настоящим. А потом, он рассказал, что больше всего в этой жизни хотел жениться и быть отцом - до того, как с ним случилось несчастье. - Несчастье? - переспросила Стелла. - Да, несчастье, которые настигло его уже после войны по возвращению домой. На фронте он был неоднократно ранен, много раз подвергался смертельной опасности, но, по его словам, самое большое несчастье настигло его уже дома. - И это событие он не помнит, потому как Диаманда поставила ему блокаду на этот участок памяти, - демонессе снова сдавило горло, и вампирша это сразу же заметила. - А ты всерьёз заинтересовалась этим бесом, Стелла. Что у тебя к нему? Искренний интерес или просто прощупываешь насколько далеко ты сможешь зайти? - А чего ты сама хочешь? - Стелла ответила вопросом на вопрос. - Вернуть Лурама назад? - Я уже сказала, что это решительно невозможно, Стелла. И даже если он захочет вернуться, что для него совсем не свойственно, я едва ли приму его обратно. И дело не только в том, что всё повторится заново - меня не покидает ощущение, что тебе Лурам сейчас будет гораздо нужнее, чем мне самой, и если он до сих пор не покинул тебя, несмотря на все передряги, то это потому, что он сам так решил, - в голосе Гретты слезы тоски застыли ледяной твёрдостью. - Так что у тебя к Лураму? И, пожалуйста, не ври мне - я знаю, как ты рисковала за него, и как он рисковал за тебя. И как вы спали в одном номере. В одной кровати. Пауза стала ощутимой и тяжёлой, придавившей язык к гортани, а лёгкие - к диафрагме. Стелле бы и хотелось что-то возразить, что-то придумать, желательно что-нибудь убедительное. Но забота Лурама, приготовленное им вкусное рагу, уют его объятий и этот неловкий, но полный давно забытой детской радостью поцелуй. - Мне трудно это объяснить, Гретта, но я, наверное, испытываю к Лураму некую симпатию... но разве это так удивительно? - великая княгиня оправдывалась как школьница. - Но он честный, преданный, вдумчивый, собранный. Совершенно непохожий на тот образ беса, который я себе воображала всю свою сознательную жизнь. И он готов... - ... умереть за тебя, если это будет единственным выходом. Готов положить свою голову, без каких-либо раздумий, - хмуро завершила носферату, обновив огонёк на потухшей сигарете зажигалкой. - А ты не находишь это странным, в корне неправильным? Что он готов за тебя умереть, но не готов пожить? Стелле показалось, будто ей куда-то сквозь грудные перья всунули раскалённую добела кочергу и провернули. - Ему больше всего хотелось умереть вместо жены, вместо детей, вместо друзей и всё вокруг, каждый звук, каждое слово, каждая мысль, каждый вдох, каждая секунда - это лишнее напоминание о том, как сильно он их всех подвёл, - вампирша покачала головой. - Для Лурама это заседание может стать последним событием в жизни, и он это понимает, хоть и не осознаёт в полной мере, что его может ждать. Есть участи и хуже смерти. – Лурам сильный! - уверенные речи Стеллы звучали бессвязным бормотанием. - Он справится! Обязан справиться! Тьма, мы пойдём вместе и мы... - Нет, не справитесь, - отрезала Гретта. - Никто из мужчин не в силах устоять перед дочерью Бегемота, которая будет на этом заседании. Стоит ей заглянуть в душу, как она сразу узнает все тайные страхи, все слабые места, все уязвимости, все мысли, все подавляемые и взращиваемые пороки, и даже если ты предупредишь Лурама, то это его не спасёт. - Если она убьёт его, то и ей не будет суждено дожить до рассвета, - Стелла попыталась свирепо зарычать, но фон Виддер лишь покачала головой. - Лурам стойкий и мужественный, это факт, но он уязвим - взять, к примеру, его семью. И потом, Коризе он не нужен мёртвым - она захочет завладеть его жизнью, его сущностью, его самостью. И извратить их донельзя. Вот что ей нужно. А тебе едва ли нужно увидеть Лурама мёртвым, ты себе этого не простишь. - Откуда ты знаешь? - Просто вижу. Новая неприятная пауза, новые ответы, которые не приближают к пониманию - что делать с Лурамом и нужно ли с ним делать вообще хоть что-то. Ум Стеллы побуждал её свернуть на уже знакомый способ и метод мышления - поблагодарить, выдумать что-нибудь убедительное, чтобы успокоить бдительность ушедшей в сентиментальность вампирши, а потом... - И ты так и не ответила, Гретта. Ты знаешь, что произошло с Лурамом? - Знаю, но тебе не скажу, потому что я знаю и тебя, Стелла. Ты совершишь ту же ошибку, что и я. Стелла замолчала, приготовившись слушать нечто важное. - Как это не печально признавать, но Диаманда была права, и я действительно лелеяла надежду удержать Лурама рядом с собой - как друга, как мужчину, как супруга и...даже как будущего отца, если бы случилось в Аду чудо. Подземная жизнь вдали от близких не для бесов, и я намеревалась создать тонкую систему на обмане и лжи, лишь бы этот выбор в итоге стал единственно возможным выбором Лурама. - Ты не смогла убрать блокаду памяти из головы Лурама... - И я начала расследование по имевшимся обрывочным знаниям, правильно. Но потянув эту нить, я выдернула из Лурама целый клок души - он воспринял мой поступок как предательство, и был совершенно прав, хоть ничего мне и не сказал. Но что хуже всего, так это то, что он не злился на меня. - Он предложил сочувствие, сострадание... - Стелла неожиданно задрожала от холода, хотя в салоне не было настолько прохладно. - Жертву. -Жертву, - повторила Гретта, вздрогнув от того же невидимого общего холода. - Искупление через страдания и исполнение чужой мечты. Он был со мной ещё полтора месяца, и всё казалось таким правильным, таким верно идущим, что я не сразу распознала подвох, пока Лурам просто не свалился в обморок: отсутствие солнечного света и тепла, вечно холодный климат подземных городов и разлука с родными. Бес просто чах, хирел и вечно болел, но продолжал улыбаться и делать вид, что всё в порядке. - Звучит знакомо, - Стеллу это всё напугало, напугало всерьёз. Не только потому, что ей было страшна лишь мысль о смерти её друга, но и потому что эти события всё ещё пугали и тяготили практически бессмертную и вечно молодую вампиршу, а это было более чем сложно. А потом Стелла Сидиус сказала то, чего вообще не ожидала от себя за всё время этого разговора. - И поэтому я хочу его понимать, как и он понимает меня. - Это будет непросто, но у тебя должно получиться. Он - честный и порядочный бес. Конечно, порой до зубного скрежета прямолинейный и глухой к доводам, но с золотым сердцем, и если он делает что-то тебе наперекор, то не из-за амбиций, но из-за собственных внутренних понятий о добре и зле - поэтому он так безжалостен к себе и сострадателен к окружающим. Он слишком часто видел, как творят зло, которому он не в силах противостоять, пал духом, но не пропал окончательно - пока что. Ты ведь устроила всё это, - Гретта неопределённо сделала круг свободной рукой. - Не ради себя, верно, Стелла? Тот пузырёк с ядом в потайном отделении твоего рабочего стола? Скажу честно... я очень расстроюсь, если ты так глупо закончишь всё это. И Лурам тоже расстроится. Вот и всё. Вампирша впервые говорила так просто, прямо и честно, без каких-то недоговорок, ненужных любезностей, избитых слов сожалений и соболезнований, и сердце Стеллы сначало заныло, а потом расцвело вновь от мысли, что Гретта всё равно на её стороне, даже если она так сильно наследила. Носферату вздохнула и повернулась чтобы вытряхнуть докуренную сигарету в пепельницу, открыв Стелле незащищённую спину. - Спасибо, Гретта. Лурам... - княгиня прикусила язык, чтобы по привычке не упомянуть разницу между ней и бесом. - Он просто хороший. - Конечно хороший, хоть и дурачок, - Гретта чуть улыбнулась, выколачивая табачные крошки из мундштука. - Надеюсь, что у тебя получится помочь Лураму. - Если бы, - Стелла покачала головой. - Я не думаю, что у меня получится. - То же самое ты говорила про себя. А у Лурама получилось. Стелла медленно моргнула, положила когти на дверную ручку и вздохнула. - Тебе больно думать о том, что Лурам сейчас со мной? Что он будет со мной говорить, что я буду ему приказывать, что я буду его ругать, подвергать его жизнь опасности - прямо или косвенно? И если я буду его всячески оберегать от угроз, то это будет для него лишним поводом самому сунуть свой нос куда не следует, руководствуясь его странными убеждениями? - Небесно больно, - без обиняков отозвалась Гретта. - Поэтому, я планирую залечь в торпор на недельку-другую, чтобы промотать День Уничтожения и первые дни, где боли будет больше всего - пускай другие носферату разгребают эту кучу, а я потом сравню их отчёты между собой... Наверное, я старею Стелла - порой мне кажется, что я одна еле-еле могу контролировать такую мощную шпионскую сеть, и что скоро меня уволят, и на моё место придут молодые. - Ты сильная, Гретта, - Стелла улыбнулась. - И, если тебя это успокоит, то я порой думаю точно так же. - Вруша, - по-детски упрекнула вампирша и звонко рассмеялась, словно бросила горсть битого стекла. - В любом случае, я приехала попрощаться, Стелла, пока ещё у нас есть время: у тебя, у меня, у Лурама, у всего Ада, ведь неизвестно, как пройдёт заседание в парламенте, чей проект победит и к чему это приведёт. - Ты не просто так сказала, что проект победит, а не получит всеобщую поддержку, - подметила княгиня. - Значит, уже знаешь больше, чем говоришь? - А на этот вопрос я предпочту не отвечать, - лейтенант вампирского ковена хитро улыбнулась и повернула голову в сторону от взгляда демонессы, недвусмысленно намекая на завершение разговора. - Удачи, моя хорошая. Увидимся после Дня Уничтожения... и постарайся исправить ошибки. «Мои, свои собственные или чьи-то ещё - воспользуйся своим воображением, чтобы узнать ответ, и любой из них будет правильным». Стелла, едва покинув салон «Пульмана», сменила озабоченность во взгляде на решительность и, словно стирая смазанный макияж, усилием душевных сил убрала со своего тонкого лица все возможные следы только что выдержанных волнений, тревог и беспокойств. Стелла Сидиус вновь стала Великой Княгиней, удачным союзником и опасным противником для любого, кто достаточно уверен в себе для участия в политических играх Преисподней. Она чувствовала, как в ней нарастает холодная ярость, адресованная не дочери Бегемота, не козням парламента, не самому адоустройству, а самой себе. За слабость, за сомнения, за то, что позволила себе так сильно привязаться к самому обычному чудаковатому бесу, у которого чувство самосохранения давно отмерло как бесполезный атавизм. «Но именно этот бес увидел в тебе что-то, что не видел в тебе больше никто». Ну что же, Стелла была более-менее готова встретить это заседание. День Уничтожения близок, но она встретит его во всеоружии. Ради своей семьи. Ради власти. Ради себя. И, быть может, совсем немного, ради её честного и храброго солдата, который, вопреки всему, всё ещё верил в неё.

***

Я обошёл здание парламента, прошёл чуть дальше, потом обошёл стороной какой-то дрянной кабак и поднялся по гранитным ступенькам к базилике Абары, осторожно пройдя внутрь зала через полуприкрытые массивные двери боком. Думаю, что тот кабачок был вдвое больше и вдвое богаче, чем это помещение, но здесь было вдвое чище и во стократ красивее: весь пол базилики закрывал отполированный деревянный паркет, потемневшие деревянные скамейки были без царапин и автографов прихожан, а резные нечестивые иконы и алтарь, выполненные из чёрного смолистого дерева, могли впечатлить своей красотой даже самую ограниченную и узколобую душу. По моему мнению, здесь могло уместиться около полусотни посетителей, а службы велись для почитателей Абары, Цербера и Златого Тельца на латыни, общеадском и языке Древних. На небольшом возвышении вдоль стены местные жители возвели монумент, вложив в него горе своих утрат. Это была бесформенная, хаотично слепленная амальгамация из личных вещей погибших на войне с Небом солдат и принесённых журавлями белых перьев, больше похожих на криво вбитые хирургические скобки для неспособных затянуться ран или на короткие порезы от бритвенного лезвия. К этому монументу приходили, как к измученному, умирающему от возраста и болезней, но все ещё живому существу. Ставили свечи, читали вслух имена павших сыновей и отцов, прикасались к холодному металлу и полинялым перьям, словно пытаясь хотя бы на миг поймать тепло давно остывших тел. «Уродливый, болезненный, но нестерпимо правдивый памятник невосполнимой утрате.» Тихо прозвучал колокол, оповещая об окончании службы, и я скромно встал в уголке, проводил глазами нескольких пожилых прихожанок: троих бесовок и адскую гончую, которую сопровождала её молодая копия-поводырь. Потом я медленно, стараясь не стучать копытами, прошёл к самым ближайшим к алтарю скамейкам, сел в полумрак на краю, прислонил голову к стене и закрыл глаза. Ещё минуту я посидел в тишине и покое - позволил себе именно столько времени. Я не был сильно верующим бесом, но мне всегда нравилось в храмах и базиликах, и я часто приходил под конец службы, чтобы обдумать что-либо в спокойствии и тишине, и отвлечь меня могло только шуршание метлы в руках служителя прихода. Время от времени, я что-то жертвовал в ящик, если у меня одновременно были и деньги, и настроение побыть щедрым, и при этом я никогда не задумывался о том, на что идут эти деньги. Может быть, иерофант купит на них еду и лекарства для нуждающихся или новенький автомобиль для себя любимого - это было уже десятое дело. Но как часто я не заходил в базилику, я никогда не узнавал, как правильно нужно молиться, хоть и испытывал это желание всякий раз, когда переступал порог и ощущал согревающую и успокаивающую энергию этого намоленного места. Но кое-что всё же можно было сделать и это было выгодным преимуществом для последователей Абары, не отличавшихся рвением в молитвах, умением формулировать мысли и хорошей памятью. Поднявшись со скамьи, я подошёл к лотку с чёрными свечами и висящим рядом деревянным ящичком, украшенным простым рисунком - равенство одной купюры и одной свечи, просто и понятно даже для ребёнка. Я честно обменял три адских доллара на три чёрные свечи, которые незамедлительно зажёг у образа Абары. За себя, живого мертвеца, который способен жить только прошлым. За леди Стеллу Сидиус, которая никогда не живет настоящим, разорванная надвое место собственными амбициями и своими страхами. И, конечно, за мою Табуку и наших детей, с которыми я до сих пор не помню, что случилось, но точно знаю одно. Одно, что нельзя исправить, что будет до самой смерти, и единственное, что роднит меня с ними. У них никогда не будет будущего. От последней мысли, у меня одновременно заныли все кости, и застонали все мышцы, словно желая припомнить мне вообще все физические травмы, ушибы и увечья, которые мне достались за все неполные двадцать пять лет жизни. Да, боль можно терпеть, можно закусить язык и не кричать, но боль сушит, боль выматывает, боль изнуряет, боль утомляет, боль напоминает о том, как ты устал. Движимый неведомой силой, я приблизился к выцветшему шнуру церковного колокола. Пальцы мои коснулись шершавого кольца петли, которого до меня касались разве что руки служителей базилики Абары. Я бережно обхватил петлю обеими руками и замер, глядя сквозь просвет, в который протиснуть можно разве что моё теперешнее чувство юмора. Или мою шею. Не будет будущего у этой красивой бесовочки, с которой ты столкнулся рогами в самую первую детскую встречу, и которую ты сначала испугался, а потом твой страх стал чем-то другим. Ещё вчера она могла быть живой, но уже сегодня её нет. Нет. Нет и не будет. Не будет, несмотря на все твои усилия, на всю твою скорбь, на всю твою боль, на всю твою ненависть, которую не смогла сдержать даже магическая блокада Диаманды Вирм. Ненависть росла, как обошедшая рентген тератома, как опухоль, разрасталась метастазами чувства вины и презрения, поразила моё желание простить себя, желание жить и желание просто закончить всё это. Смерть Табуки убила Абару внутри меня. И убила меня самого. «А с чего ты вообще взял, что у тебя есть право думать о ней, жалеть её, любить? Ты не заслуживаешь и этого.» «Ты убил свою жену и мать твоих мёртвых детей своим бездействием.» «Ты - ничтожество, Лурам. Ты не заслуживаешь даже смерти, стать пищей для червей.» «Ты заслуживаешь лишь небытия. Полного искоренения.» - Лурам, в тебе говорит усталость, - в левом ухе прозвучал проникновенный и рассудительный шёпот. - Ты ранен, ты измучен, ты напуган, тебя тяготит многолетнее чувство вины. Это тебя убьёт. - Не убьёт, - я возразил вслух, даже не подумав о том, что мог сейчас вести разговор с самим собой. Тем более, что шепчущий был такой же картавый как и я. - Не в первый раз. - Но этот раз может стать последним. Если ты вернёшься к Стелле, то шансы выжить смехотворны. Один на миллион. - На войне бывало и меньше, - я повернул голову и посмотрел в упор на подозрительно знакомого беса в чёрном пальто и надвинутой на нос шляпе, из-под которой виднелся лишь гладко бритый подбородок и побелевший от времени шрам на скуле. - Есть женщина, которая нуждается во мне, и я готов умереть тысячу раз, чем брошу её одну. Так что я готов рискнуть. А ты... ехай сам знаешь куда. - Однако, твоё желание пойти на неоправданный риск приведёт к твоей смерти, а та - к снятию ответственности за всё, что ты натворил, Лурам. - Мы знакомы? - почему-то в базилике стало гораздо темнее и настолько холодно, что от моих слов вырвалось облачко пара. - Уж не вас ли я видел в морозильнике отеля? - Твоя смерть будет героической, - каким-то образом в темноте было видно, как губы беса шевелятся, словно могильные черви. - Не видеть слёз родных, не чувствовать скорбь друзей, не объясняться перед Стеллой, Муревом, Октавией, Саргоном... даже не буду утруждаться перечислением всех, кто пострадают от твоего тщательно замаскированного под несчастный случай самоубийства. Я молчал. Возразить было нечего, а петля в руках намокла от пота. - Есть женщина, которая меньше других хочет увидеть, как ты лишишь себя жизни. Диаманда Вирм, Верховная Жрица. Сейчас ты нужен ей особенно остро, нужен как никогда. Веришь или нет, но ты - это часть её, как и наоборот. И то, что ты называешь помешательством, есть ни что иное, как твоё бытие. От незваного собеседника дыхнуло холодом, и даже не могильным. Это был холод космоса, холод темноты, холод безвременья, пустой и лишённый даже посмертия. Я даже не помню, когда мне было настолько холодно в принципе. - Мы рождаемся безумными, учимся маскировать и подавлять свои выходы за рамки приличия, но в старости всё возвращается именно так, как планировалось изначально. Безумие культивируется, безумие страшит и влечёт, укрощённое безумие находит себя в искусстве, в виртуозной работе. Безумие не такое уж и страшное, как его представляют - это вовсе не пускающий пену дурак, запакованный в смирительную рубашку и сосущий желе с барбитуратами через трубочку. Вспомни Диаманду, Лурам - вспомни её ритуалы. Обжигающие, порывистые, дикие, настолько прекрасные, что тебе хотелось плакать от счастья. - Да... - я скорее подумал, чем сказал вслух. Незнакомец был прав. Я прямо сейчас ощутил эту пламенную, жгучую, пахнущую кровью и опиумом свободы в тех местах, где когда-то давно жрица касалась меня зубами, ногтями и жертвенным лезвием, и эти импульсы, словно круги по воде, расходились по всему моему телу, почему-то переходя на неприятный озноб около сердца и мозга. Если бы я мог как-то их отключить, то это чувство свободы могло бы наполнить меня всего. - Не сопротивляйся. Вернись к ней. Тебе стоит только подумать о согласии... Стоп. Отключить мозг? Отключить сердце?! Нет! Нет!!! Как будто ощутив эту холодную и отчётливую мысль, внутренний огонь трубно заревел от боли и отшатнулся от меня, и в тот же миг чья-то стальная рука грубо впилась в моё плечо, едва не расколов его на тысячу частей, и швырнула с небес на церковный пол, ударив затылком об начищенный паркет. Когда высокие потолки перестали прыгать, а иконы строить насмешливые гримасы, то я увидел, что бес со шрамом бесследно исчез, в базилике вновь стало тепло, но теперь надо мной стоял невообразимо изуродованный монстр, больше похожий на симбиоз хромированного металла и омертвевшей плоти, в которой можно было угадать бесовское родство лишь по обрубленным пенькам рогов. Каждый элемент железнорукого беса истошно вопил о той боли, которую довели до чудовищного технологического совершенства. Серая, потрескавшаяся кожа, больше похожая на оплавленный воск, туго обтягивала кости черепа, а золотистые скобки, соединявшие застывшее в вечной гримасе боли лицо, напоминали жуткую насмешку над хирургическим искусством. - Солдат не должен так погибать. У солдата есть приказ, - из динамика во рту незнакомца послышался удушенный визг статики. Глаза, неестественно яркие и холодные, сканировали меня с механической бесстрастностью дорогостоящего тепловизионного прицела. - Чего? - кое-как выдавили мои озябшие губы. -  Я сам убью тебя. До встречи, - коротко кивнув, изуродованный бес резко развернулся на копытах и направился к выходу из базилики, оставив меня в свечном свете снаружи и кромешной тьме внутри. Это был военный. Такой же, как и ты. Только с существенным отличием - окончательно чокнутый, но счастливый в своём безумстве. Знать бы, что происходит в голове такого зомби, который остался там, на пограничном круге? Грохот рвущихся бомб, поднимающих валы из грязи и пыли? Рокот танковых гусениц, откашливающихся кусками трупов? Или просто темнота, которая приходит вслед за взмахом белого журавлиного крыла? Космический холод и ритуальный жар, сковавшие меня изнутри, пропали совсем, и я с усталым стоном просто растёкся по полу базилики, даже не пытаясь собрать в кулак силу воли и подняться на ноги. Я едва-едва начал снова чувствовать свои копыта и кончики пальцев, но внутри я всё ещё оставался испуганным и усталым бесом. - С тобой всё хорошо, сын мой? - низкий грудной голос донёсся откуда-то издалека. Вроде как голос был вполне мужским, но что-то в нём было не просто женственным, а даже женоподобным. - Вполне, - отозвался я, не поднимая головы и не открывая глаз. - Ты хочешь исповедаться? - Не хочу. - Как давно ты исповедовался в последний раз? - Не помню. Возможно, что никогда. - Если ты не хочешь говорить со мной, то я могу позвать кого-нибудь ещё. - Дело не в вас, уважаемый. Просто не хочу говорить. - А чего же ты тогда хочешь, сын мой? - Чтобы вы перестали называть меня "сын мой", а также полный кубок ритуального вина и симпатичную хористку, - мне надоел этот разговор, и я ответил грубостью, подкрепив её попыткой резко встать и уйти. Получилось только нагрубить и сесть, потому что базилика, и служитель Абары пошли кругом перед глазами. Иерофант, который оказался бесом чуть старше меня, но из-за образа жизни и любовью к сытной еде выглядящий на все полвека, улыбнулся так, как могут улыбаться только жрецы - снисходительно, мудро и печально, углубляя морщины на лбу и около глаз, после чего подошёл ко мне, помог встать и повёл в сторону кабинок. - У тебя забавные шутки, сын мой, но даже тысяча таких шуток не смогут залатать дыру в твоей душе. Пойдём, пойдём. Думаю, что Он был хотел твоей исповеди. Каждая кость моего тела хотела помолиться Абаре-Отцу и Пласедо-Первородному, попросить прощения и защиты от всего, что я только что видел, попросить вернуть мне жену и ребёнка, чтобы моя жизнь начала напоминать что-то нормальное. Я хотел, чтобы меня оставило то сожаление, что росло в моей груди... «Нет. Это - прошлое. Прошлое нужно отпустить. У тебя просто синдром отмены. Ломка. Помолись. Исповедуйся. Да что угодно.» - Не могу не заметить, сын мой, - произнёс иерофант, когда мы заняли свои места в уютной, слегка вибрирующей темноте исповедальни, и нас разделяла только узорчатая решётка и жизненный опыт. - Что ты, мягко говоря, паршиво выглядишь. - Вас тоже жизнь не очень-то пощадила. Разве что живот от нечестивости разнесло. Жрец устало цокнул языком. - Тебе не идёт быть идиотом, как и роль лукавого раба тоже не для тебя. Попробуем иначе... - Темно что-то здесь, - почему-то мне вспомнился неуместный с моральной точки зрения анекдот. - Попробуем иначе, - более настойчиво повторил бес. - Представь, что я... я не жрец, не иерофант, не священник, и вообще меня здесь нет. Положим, что я буду твоим подсознанием. Голосом совести, инстинктом, трепетом в душе, первичным мозгом, бей или беги. Так лучше? - Сложно говорить с кем-то, кто умнее меня, но я очень постараюсь. - Полагаю, сын мой, что у тебя сейчас дела обстоят не совсем кошмарно, но и не так, как тебе хотелось бы. Потому что сейчас тебе больше всего хочется забиться в какой-нибудь тёмный-тёмный, пыльный-пыльный уголок, где бы можно было отключиться на неделю-другую, пока не пройдёт боль и усталость, а мой бубнёж бы сгинул как сверчок в траве. - Весьма похоже, - услышав своё имя, боль физическая вновь дала о себе знать, и где-то у неё под ногами подтявкивала боль душевная. - Знаю, сын мой, всё я о тебе знаю. - Да ну? - огрызнулся я. - Поверь, знаю. Вина, что грызёт и терзает тебя долгие годы, видна даже невооружённым глазом, и если ты не сделаешь с ней что-нибудь, то либо сойдёшь с ума, либо... - Нет! - я вновь огрызнулся, но на этот раз говорила уязвлённая гордость. - Пока я могу биться - я буду биться! - Тогда какого чёрта ты стоял у алтаря и держал колокольную петлю так, словно хотел примерить её на свою шею? - Я... не знаю. Иерофант вздохнул и, судя по движению, потёр переносицу или веки. Вздох получился каким-то женским, тающим. - Я охотно верю, что последние пара дней у тебя выдались особенно сумбурными, что тебе приходилось действовать как солдат, не раздумывая, а лишь реагируя на угрозы и раздражители - по большей части, во всяком случае. Но давай-ка сейчас мы вместе посидим, обсудим и подумаем. Возражать не было как смысла, так и желания. Чего я теряю, в самом-то деле. - Давай. О чём мы будем говорить? - О женщинах - том самом камне преткновения, который тебя сбрасывает в самое пекло, но при этом ты всегда выходил победителем. Точнее, мы поговорим о конкретной женщине, которая движет тебя - самой последней, сегодняшней. - Стелла, - тихо произнёс я, сделав это столь же неосознанно, как дышал. - Она столько раз могла погибнуть из-за меня. Могла пострадать. Ей было страшно, ей и сейчас страшно, она сомневается во мне, потому что я не справлялся. Ни одно перо не должно было с неё упасть, а я... - Не казни себя, - сказал голос по ту сторону решётки. - Разве ты виноват в случившемся? - Конечно виноват! - мой вялый шёпот перешёл в дикое рычание, столь резонирующее с покоем исповедальной секции. - Если бы я был внимательнее, прозорливее, быстрее и сильнее, то всё было бы иначе. Было правильно! - Но ты поступил так, как тебе твердили твои убеждения, твои силы, твои знания, - возразил жрец Абары. - И все эти причины не были подкреплены низостью, трусостью или слабостью, и, позволю заметить, никогда не были. Прошлое нельзя изменить, сын мой. - Легко это говорить тому, у кого каждый день похож на прошлый. Залез на кафедру, прочитал пару стихов из чёрной Библии, послушал сводку новостей, поужинал, запил вином и на бок. - Не согласна... в смысле, не согласен, - поправил себя бес. - Ты постоянно думаешь о своих провалах, неудачах и о том, что мог бы сделать, вместо того, чтобы думать о будущих поступках. Эта дама, Стелла - ты пытаешься защищать её от любой напасти, но я думаю, что она и сама может за себя постоять, хоть и нуждается в поддержке невидимой силы. Она едва ли тянет на понятную для всех роль дамы в беде, наверняка она привыкла поступать по своему усмотрению. Верно? - Верно. Но если я перестану её защищать, то её когда-нибудь убьют, а она даже не поймёт, откуда была угроза. - А если ты продолжишь и дальше воспринимать её как слабачку, то она открестится от тебя в самый неподходящий момент. Не говоря уже о том, что тебе нужно увидеть в ней живую женщину. - Чего-чего? - я даже осёкся. В голове промелькнула очень яркая картина преждевременного пробуждения, которую Стелла мне показала ещё в салоне того покойного таксиста. Мне стало жарко, но не так, как при разговоре с подозрительным визитёром в чёрном пальто. - Что слышал, - духовник даже хохотнул, но через миг снова стал серьёзным исповедником. - Но всё же, вы собираетесь делать предложение Стелле? - Вы вообще не понимаете, о чём говорите, - я снова начал сердиться, но сердитость была усталой, не агрессивной, ближе к раздражительности. - Она - дворянка, выше меня по статусу и положению, не говоря уже про её замужество, обязанности и тысячу тысяч других факторов. Да самое очевидное - сейчас мы с ней идём на заседание, и идём мы с ней исключительно по моей вине... - Не стоит скорбеть о сделанном, - словно невзначай пробубнил жрец. - По ряду причин, - зарычал я, прежде чем продолжить. - И я вообще не представляю, чего нам ждать, к чему готовиться, кому нельзя верить совсем и к чему приведут те или иные поступки. А вы советуйте мне углядеть в ней женщину. Ещё немного, и я начну подозревать в вас подсадную утку со стороны конкурентов леди Стеллы. - Но разве мой совет так плох? - Не так хорош, как хотелось бы. - Но она вам нравится? - Да распятие вам под хвост! - я натурально начал умолять о пощаде. - Вы иерофант, брачный консультант, шпион или психолог-недоучка? Что вы так прицепились к моей личной жизни и предпочтениям в женщинах?! - Но это же несложный вопрос, - даже в темноте я был в состоянии увидеть дружелюбную улыбку полного беса в ритуальной рясе. - Я обязан на него отвечать? - угрюмо поинтересовался я. - Сын мой, ты ведёшь себя как маленький бесёнок. Ещё немного, и ты скажешь что-то надменно-пафосное вроде «я утопил в алкоголе способность любить», - невыносимо терпеливо упорствовал исповедник. - Ты ведь наверняка заботишься о ней, так? Варишь ей чай и кофе, следишь, чтобы она не слишком уставала. - Ну, да, - признался я. - Да, так и есть. - Ну вот же! - жёлтые глаза собеседника ярко просияли. - Да, я понимаю, что ты не из тех, кто любит кричать о своём счастье и своих чувствах на каждом углу, но это единственное препятствие. - Кажется, вы меня вообще не слушали, - буркнул я, скрестив руки на груди. - Препятствий целый легион. Тридцать шестой в том числе. - Но эта женщина тебе небезразлична, и ты сам это только что признал! - иерофант так затараторил, что я не успевал его перебить. - И если ты её так любишь, то... - Хватит, - я вдруг сильно разозлился взаправду и ударил кулаком по сидению исповедальной кабинки. - Не хочу говорить ни об этом, ни о чём-либо ещё. Бес обиженно вздохнул, и я смягчился, испытав стыд за свою реакцию и свои слова. - Я далеко не самое хорошее создание, не самое сильное, не самое богатое, определённое не самое красивое и не самое мудрое. Кроме всего прочего, я - трудоголик. Мне некогда обзаводиться женщиной, тем более, такой как она. - А я - служитель церкви, но у меня было время состоять в браке, пока нас не постигло несчастье, - иерофант горько вздохнул, и мне вновь стало стыдно за сказанное. - Но это стоило того. А ты слишком замкнулся в себе, слишком много работаешь, слишком много времени проводишь наедине со своим нездоровым мышлением, которое ты даже не знаешь, как разгрести. Либо пить, либо игнорировать и делать невозмутимый вид, либо по-максималистки забыть всё и разом - все три опции не очень хороши. Какое-то время мы сидели молча и тихо, обдумывая сказанное и услышанное. Иерофант заговорил первым, и я не стал возражать. - Позволь задать тебе вопрос, сын мой. И ответь честно. - Я слушаю. Иерофант о чём-то вздохнул, отряхнул рясу и набрал воздуха в грудь. - Если в тебе столько боли и скорби, и все твои методы борьбы с ними в корне неверны, то зачем ты делаешь то, что делаешь? Почему ты борешься? Почему не сдашься? Почему ты помогаешь? - Эм, сейчас или вообще? - Вообще и всегда. Зачем ты продолжаешь упорствовать, и зачем ты помогаешь окружающим, в том числе тем, кого ты вообще не знаешь? - Не знаю, - я даже пожал плечами. - А что мне ещё остаётся делать? - Да много что. У тебя есть квалификация, у тебя всё ещё есть связи, жизненный опыт какой-никакой. Мог бы продолжать изучать тёмные искусства, просто устроиться на работу и делать не больше того, что тебе говорят. Да даже сейчас ты мог бы смешивать коктейли в тепле и комфорте, получая щедрые чаевые за свои улыбочки и остоумные шуточки. А вместо этого ты, избитый в тысячный раз, встаёшь в тысячу первый, чтобы принять на себя очередную из множества опасностей и трудностей и вновь быть сбитым с копыт. Опять. Я мрачно посмотрел во все свои полтора глаза (левый глаз всё ещё не открылся окончательно) сквозь щели в решётке на чрезмерно дотошного жреца. Ему бы в полиции Люцифера работать с таким красноречием, а не слушать очередную историю про супружескую неверность или чешущиеся на воровство руки своих прихожан. - Почему? - Именно. Почему? Я не знал, что ответить, ответа просто не было. Почти все бармены, ну, или, большая их часть почти никогда не испытывают таких проблем и трудностей, как я. Они стоят за стойкой, протирают стаканы, слышат и не слишком слушают пьяные исповеди, сами себе короли (чаще всего), и если и погибают, то по какой-то нелепой случайности или потому что полезли туда, куда их вообще никто не приглашал. Бармены не устраивают кровавых столкновений между кланами, не встревают в чужие драки, не заслоняют грудью тех, кто неспособен защитить себя сами, им не угрожают оружием, и даже в фильмах, как правило, бармен всегда остаётся жив даже в самой ураганной перестрелке. - Не знаю. Правда не знаю. Наверное, это просто моё воспитание и мой выбор. - Хорошо, - просто ответил бес, и в его голосе вновь появилась какая-то женственность. - Тогда тебе следует знать, что если твои выборы приведут к победе Шарлотты Морнингстар-Магне и её проекта с отелем, то это приведёт к серьёзным осложнениям там, наверху. - В королевском дворце? - я выгнул бровь. - Бери выше. Много выше. До самого эдемского солнца. - Тьма! - я выругался. - Всё настолько плохо? - А ты как думал? Только ты сумеешь разгрести эту кучу адского дерьма. - А если я не буду помогать принцессе Морнингстар? - переспросил я. Что-то во всём этом казалось мне неправильным. Голос иерофанта сделался окончательно феминным и донёсся до меня совсем негромко, будто издалека. - Порой, чтобы зло восторжествовало, добру достаточно бездействовать. Если Шарлотта потерпит поражение, то считай, что она погибнет. А с ней и весь Ад, Лурам. Конечно, как же... стоп. - Откуда ты знаешь моё имя?! - револьвер сам прыгнул мне в руку, и уже в следующую секунду я выбивал дверь исповедальной кабинки со стороны иерофанта. Внутри было пусто, и даже сидение было прохладным и непримятым, разве что внутри пахло чем-то странным, не-адским, и на какой-то миг мне показалось, что в воздухе промелькнули какие-то золотистые всполохи, похожие на перья. «Показалось. Просто показалось. Рауль тебя предупреждал. Считай, что твой разговор с подсознанием слегка подзатянулся». Как я убрал Наган в кобуру, точно так же я убрал свои тревоги и страхи насчёт себя, Стеллы и всего прочего в самый дальний и самый дальний отдел своего мозга. Я постарался задвинуть свои тревоги насчет Стеллы в дальний уголок мозга. Лучшим способом защитить ее было бы сосредоточиться на деле, успокоиться, собраться душой и мышцами в один заряженный кулак, который может достучаться до нужного решения или нужных мозгов. Даже если мой собственный мозг ощущал себя так, будто в него напихали ржавых пружин, швырнули в столь же ржавый шейкер и трясли так, будто бармена скрутил припадок. В другой угол я оттолкнул страхи, слабости, ложных мысли, Диаманду и даже Табуку. Мысленно воткнул в этот угол табличку с подписью «Не влезай! Убьёт!» Сейчас я напомнил себе, что это всё неважно, что ходить туда некогда и не надо, что сейчас у меня есть серьёзный шанс. Что сейчас у меня есть женщина, которая если не погибнет, то ей придётся очень туго, если я сдрейфлю и не поддержу её до последнего мгновения всего этого балагана. Что если я не справлюсь со своими страхами и не обуздаю свои мысли, то это будет равносильно предательству. И вообще, меня уже тошнит от собственной слабости и нелепых страхов. Есть долг. Есть сила. И есть женщина, которая мне действительно дорога, даже если её ценность очень непросто оценить. Я поплотнее запахнул «барракудовое» пальто, сжал пальцы в кулаки, стиснул зубы и, просунув ещё один доллар в прорезь для пожертвований, пошёл в шумный и беспорядочный эпицентр неописуемого политического хаоса, где ориентирами для меня выступали две вещи. Золотая диадема инфанты и её яркие глаза. «Чёрная пешка ушла от белой ладьи и белого слона и переходит с Д3 на Д4. Партия продолжается.»