Лабораторная работа

Всё могло бы быть в порядке. Аль-Хайтам повторяет себе это мерно и методично, вжимая Кавеха лицом в стол и хмуро глядя на его затылок. Что в этой голове творится? Всё могло бы быть иначе, если бы вместо того, чтобы с пренебрежительным лицом сдать ему пачку пустых листов, Кавех хотя бы немного поработал головой и написал пару слов в качестве ответа на вопросы в билете. Но вместо этого он предпочёл вести себя так, как привык. Все могло бы быть совсем по-другому, стоило бы ему лишь подойти к аль-Хайтаму после одной из лекций и задать вопросы относительно всего, что непонятно. Но вместо этого Кавех, оставленный после зачёта для обсуждения происходящего, принялся критиковать лекции и преподавателя, особенно напирая на то, что, кажется, это связано с тем, что у него совершенно нет личной жизни — может, поэтому каждый божий день лектор такой угрюмый и нелюдимый. Аль-Хайтам бы счёл эти слова наглостью, если бы не тот факт, что Кавех был его сожителем. История была забавнее некуда — Сайно, по крайней мере, улыбнулся, когда узнал её: они обучались вместе и снимали квартиру несколько лет, и после получения своей учёной степени аль-Хайтам решил остаться в этом же университете преподавать. По его мнению, этому месту не хватало именно его. Кавех же продолжил обучение, решив взять докторскую. И вот так, невольным сплетением судеб и решений двух людей, из разряда сожителей они перешли в разряд «преподаватель и студент живут вместе». Следовательно, Кавех прекрасно знал, что у аль-Хайтама действительно никого нет. Следовательно, это было не просто наглостью. Это было наглостью сверх всякой меры. — Будешь вести себя так непрофессионально? Он умудряется плеваться ядом даже тогда, когда ладонь, лежащая на белобрысой макушке, вжимает его лицом в стол ещё сильнее. Это поразительно, и аль-Хайтам невольно думает: нет, это всё-таки логично. Кавех — паразит-приспособленец. В этом мире нет условий, в которых он не смог бы выжить. Или в которых он не смог бы вывести своего сожителя из себя. — Буду. Если ты полагаешь, что у тебя есть право нарушать субординацию, я последую твоему примеру. Кавех, кажется, пытается едко вставить что-то про то, что настоящие профессионалы так не поступают, но аль-Хайтам не слушает его. Голова занята более важными мыслями: высчитать, сколько ещё осталось времени до того, как университет закроют, вспомнить, не должен ли появиться сейчас ещё кто-то, а, главное, припомнить, запер ли он чёртову дверь. Жонглировать тремя мыслями одновременно становится несколько сложно, когда приходится перехватывать руки Каве и заламывать их ему за спину, и Хайтам решает: к чёрту. Впервые за всю его жизнь сейчас — не время думать. Кавех почему-то хрипло смеётся и хитро щурится. — Может, если с кем-то переспишь, станешь добрее? Это хуже всего: сдержанный и собранный, он теряет самообладание только рядом с этим отвратительным сгустком приспособленчества в колкой оболочке. — Хочешь помочь мне в этом? — Хайтам сам не понимает, что говорит, но знает только одно: за то, чтобы эта макушка оказалась перед ним на коленях, он готов отдать всё, что угодно. Даже деньги за аренду квартиры. Кавех молчит несколько мгновений, которые тянутся, будто патока, и Хайтам почти успевает прийти в себя к тому моменту, когда снизу звучит краткое и предельно ясное: — Хочу. Будто выбивается почва из-под ног. Аль-Хайтам, снова сбитый с толку, с сомнением хмурится и сверлит чужой затылок взглядом, но всё встаёт на свои места, когда секундой позже Кавех снова открывает рот. — Кто же ещё согласится, кроме меня? Этого хватает, чтобы ладони, стискивавшие его запястья, сжали их ещё крепче. Кавех горячо выдыхает и закрывает глаза, такой удивительно покорный, что легко забыть, каким он бывает, когда начинает говорить. Аль-Хайтам тяжело сглатывает. Пальцы разжимаются, отпуская его руки. Он даёт себе слово: если Кавех сейчас захочет уйти, то его нужно отпустить, потому что с разговорами у них не выходит — сигналы о том, кто и чего хочет, приходится подавать другими путями. Для них это работает даже в быту. Но Кавех не шевелится, замирает и ждёт чего-то с удивительным спокойствием и тишиной. А когда не дожидается, то снова бросает взгляд на сожителя с издевательской ухмылкой. — Отчитай меня за то, что я завалил зачёт. Пазл складывается сам собой, не хватает только характерного щелчка, когда все кусочки идеи встают на своё место. Ну конечно. Всё это время он вёл себя так по одной простой причине. Кавех просто обожает, когда аль-Хайтам отчитывает его. — Вот в чём дело. Собственный голос звучит удивительно низко, Хайтам мягко хрипит и щурится. А затем резко склоняется, оказавшись около чужого уха и перейдя на мягкий шёпот. — Вот, что заводит тебя, верно? Когда кто-то напоминает тебе о том, где твоё место, и говорит, как ты бесполезен? Вопреки его ожиданиям, в ответ он слышит не возмущённую тираду, а горячее дыхание и тихий скулёж. У Кавеха лицо пылает так ярко, что, кажется, ещё немного — и лак на парте поплавится от жара его кожи. Аль-Хайтам облизывает пересохшие губы, тяжело наваливается на него грудью, прижимая к поверхности стола, и коротко хмыкает. Отчего-то он чувствует себя экспериментатором, осторожно нащупывающим границы, за которые нельзя выходить. Кавех не останавливает его, когда рука скользит вниз, расстёгивает его джинсы, стягивает вниз вместе с бельём. Удивительно, что для того, чтобы возбудиться, ему хватило лишь пары фраз. Аль-Хайтам обхватывает ладонью его член, чувствует, как вздрагивает тело под ним, и слабо прикусывает зубами ушную раковину. — Ты ведь именно поэтому так себя ведёшь? Чтобы каждый божий день я говорил тебе о том, что ты — самое большое разочарование в моей жизни и бесполезная трата времени? — Может быть, — его голос тоже хрипит, и Хайтаму ясно слышится, что Кавех с трудом удерживается от того, чтобы не застонать. — Если ты думаешь, что я вру, когда говорю, что ты худший человек, которого я встречал, то ты ошибаешься. Я действительно не встречал более отвратительного образца. Соединённые в кольцо пальцы обхватывают член и скользят вниз. Кавех слабо стонет и подаётся бёдрами вперёд, насколько может, и закрывает глаза, расслабляясь под чужим весом. Мягкий шёпот у самого уха одновременно возбуждает и успокаивает, сводит с ума, заставляя хотеть услышать ещё что-то. Он пытается свести вместе лопатки, чтобы сбросить с себя тело, и с удивлением обнаруживает, что Хайтам не двигается. Вместо того, чтобы приподняться, он, напротив, крепче наваливается сверху и обдаёт ухо горячим дыханием, нарочно замедляя темп движения руки. — Мало того, что ты невыносимый сожитель, ты ещё и бездарный студент. Твои работы жалкие, а проекты — неудачные. Но ты так жалок, что не можешь даже признать этого. Кавех жмурится, чувствуя, что теперь у него краснеют даже уши, и снова толкается в ладонь, крепко кусая нижнюю губу. Ладони у аль-Хайтама тёплые и удивительно неторопливые, мягкие. Но сейчас ему хочется совершенно не этого. Глупая гордость мешает попросить его двигаться быстрее, поэтому Кавех молча терпит то, с какой издевательской медлительностью чужая ладонь дрочит ему. Аль-Хайтам, в свою очередь, не признаётся в том, что выбирает этот темп намеренно, чтобы сбить спесь. Большой палец оглаживает головку члена, выбивая очередной тихий стон. — Не смей шуметь. Не хочу, чтобы меня застали с таким ничтожеством. Кавех снова скулит и послушно кивает, уперевшись лбом в стол. Каждое слово делает ему одновременно плохо и хорошо; втайне он не может решить, хочется ли ему, чтобы аль-Хайтам действительно считал его ничтожным, но прокатившаяся по телу волна мурашек отвечает за него. Хочет. Вообще-то, он был бы не против, если бы Хайтам смотрел на него с отвращением, пока трахает прямо на этом столе. — Может, всё-таки трахнешь меня? — Кавех находит в себе силы почти что попросить. Это редкость для него, и аль-Хайтам хмыкает в ответ холодно и сдержанно, перехватывая его член у основания и оглаживая подушечками пальцев вены. — Хочешь, чтобы я взял тебя здесь? Так грубо, чтобы у тебя в голове не осталось ни одной мысли, и ты только скулил, стонал и шептал моё имя, задыхаясь? — его смех прошибает разрядами электричества всё тело, и Кавех только кивает. — Я знал, что ты извращенец, но не думал, что настолько. Терпеть — выше его сил. Кавех стискивает пальцами края парты и всхлипывает, несдержанно застонав. Аль-Хайтам довольно щурится и милостиво двигает ладонью чуть быстрее в качестве невыраженного одобрения. Такой Кавех нравится ему куда больше — не только потому, что он наконец-то молчит и слушается. Ощутимо сжимая пальцы, он быстро дрочит Кавеху, шепча ему невозможные глупости на ухо. Хайтам даже не помнит, что говорит ему, только чувствует горячий член в своей ладони и упивается невозможными стонами. Боже, он не должен никому позволить знать, каким бывает Кавех, если открыто ему сказать, что он придурок. Вообще-то, он был бы не против переспать с ним. Если Кавеха так вставляет с оскорблений, у аль-Хайтама для него в постели будет приготовлена целая тирада, которую можно зачитывать, пока он размеренно вытрахивает из его тела последние остатки гордости и здравого смысла, но об этом нужно будет поговорить после, когда они вернутся домой. Крепко сощурившись, Кавех вздрагивает всем телом и протяжно стонет, кончая на ладонь аль-Хайтама. В голове на мгновение воцаряется тишина и пустота, звенящая в ушах. Мышцы мгновенно расслабляются, и он впервые за эти несколько минут ощущает, какое же, на самом деле, тяжёлое тело придавливает его сверху. Аль-Хайтам тяжело выдыхает и выпрямляется, приподнимаясь над Кавехом, пристально смотрит на его затылок несколько мгновений, а затем отстраняется, возвращаясь к своему столу и доставая пачку влажных салфеток из ящика стола. Его руки всё ещё немного подрагивают, и он честно старается вытряхнуть из головы картины мечущегося на простынях Кавеха, задыхающегося от собственных криков. К Кавеху осознание реальности возвращается не сразу. Всё кажется таким сюрреалистичным, когда он натягивает бельё и джинсы, что в это сложно поверить. Он намеренно долго возится с пряжкой ремня, поправляет рубашку и волосы, а затем хмуро смотрит на аль-Хайтама, протягивающего ему зачётку. — Подготовься к следующей лабораторной. Само собой, в зачётке она отмечена как сданная. Кавех вдруг расплывается в улыбке и коротко кивает, затем закидывает зачётку в рюкзак и почти выходит, но разворачивается на выходе, долго глядя на Хайтама. — Ты действительно так обо мне думаешь? — и, уловив непонимающий взгляд, неловко кивает головой на стол, к которому ещё несколько минут назад его прижимали. — Что я бесполезный. Отчего-то сердце бешено стучит, будто бы от ответа на этот вопрос зависит вся его жизнь. Аль-Хайтам смотрит на него с привычным спокойствием и пожимает плечами. — Если ещё раз сдашь мне пустые листы, то точно начну. — Теперь точно сдам, — Кавех едко улыбается и исчезает за дверью. Глубоко вздохнув, аль-Хайтам откидывается на спинку стула и закрывает глаза. Почему-то картинки с разложенным на постели сожителем преследуют его до сих пор.