Любимая

Мне так холодно, можешь меня согреть? Можешь пожалуйста спрятать меня к себе под куртку, нет? Знаешь, это больно Это банально, но это больно Невыносимо слышать твои крики.

      Кристина Захарова была так себе человеком.       Кристина Захарова была так себе соседкой.        Кристина Захарова была так себе любовницей.       И Кристина Захарова вновь пришла пьяной, с желтоватым синяком на скуле, с затуманенным и раздраженным взглядом, и с чертовски недоброжелательной аурой вокруг себя. Лиза хмыкнула, когда она, зайдя в ванную, нарочито громко хлопнула дверью — показала, что сегодня вновь была не в настроении, что сегодня с ней лучше не разговаривать.        Лиза была не против — настолько не могла терпеть пустые разговоры, а особенно — пьяные.        Кристина подралась с кем-то. Снова. Лиза искренне не понимала, как и почему ее до сих пор не отчислили, не выгнали, ведь и училась она не очень — часто срывала пары, пропускала их, иногда позволяла себе нагрубить преподавателям.        Иногда позволяла себе избить кого-то за железными воротами.        Всем было плевать. Как и Лизе.       Она, подложив под голову руки, лежала на кровати и слушала, как за тонкой стеной Кристина ругалась — с собой, — как проклинала себя и собственную жизнь. Прикрыв веки, слушала чужие всхлипы и кусала губы.        Лизе не было жаль Кристину. Нет. Она просто понимала ее.        — Сука! — громко, с отчаянным надрывом в голосе раздалось за стенкой. Потом — глухой стук.        Лиза тяжело вздохнула, ощущая в груди полную безысходность, безнадежность. Дыру. Пустоту.        Гребанный замкнутый круг, состоящий только лишь из боли, разбитых костяшек и горьких слез — слез Кристины. Она плакала и била стены, а Лиза знала, что сейчас Захарова выйдет с ванной так, словно ничего не произошло, словно она не кричала и не ненавидела себя всего пару минут назад. Она делала так всегда.        Дернулась ручка двери, одна секунда — и Кристина, бросая на кровать красный рюкзак, уже в комнате. Лиза бегло осмотрела ее — взлохмаченные, длинные пшеничные волосы, которые по какой-то причине были распущены (она редко показывала их именно так), черные штаны, желтый пуловер… с кровью. Кулаки сжаты, челюсть крепко сцеплена — Кристина была на грани.        Лиза отвела взгляд, когда та посмотрела на нее — тяжело, болезненно, с застывшими слезами на глазах.        Кристина устала от себя — Лиза поняла это сразу, здесь, в их общей комнате с обшарпанными стенами и старой, истрепанной мебелью, в окружении чистоты и хаоса одновременно, ведь Андрющенко любила порядок, а Захарова — нет.        — Интересно тебе, да? — спросила она с легкой хрипотцой в голосе, подходя к чужой кровати.        Лиза проигнорировала ее, даже взгляд не подняла, чтобы взглянуть на нее — хоть и очень хотелось.        — Индиго… не молчи, не беси, сука, — Кристина темной тенью нависла над Лизой, обдавая терпким и неприятным табачным запахом одновременно.        — Отойди.        Лиза не вздрогнула, когда над ее лицом пролетел чужой кулак — прямо в стену, но поморщилась, услышав стук. Кристина выдохнула, зажмурила глаза и тряпичной куклой опустилась на край ее кровати. Села, опустив голову. И Лиза, наконец, взглянула на нее — на ее светлые волосы, спрятавшие лицо; на одежду; на капли крови, осевшие на ее любимой кофте; на крепко сцепленные в замок руки; на побитые костяшки.        — И с кем на этот раз? — осторожно поинтересовалась она.       Кристина усмехнулась, а Лиза едва сдержала желание дотронуться до красивых, не подходящих для ее грубого образа волос.        — Не делай вид, что тебе интересно, Индиго, — прошипела Захарова, все еще не поднимая головы.       Но только вот Лизе действительно было впервые интересно, кто довел Кристину до такого подвешенного состояния, что она почти ударила ее. Замахнулась — да, она часто так делала, но Лиза всегда понимала, когда та хотела по-настоящему ударить кого-то — это видно по ее выступающей венке на тонкой шее, по сильно сжатым кулакам и тяжелому дыханию. Кристина сдержалась.        Неудивительно.       Свою любимую Индиго Кристина бы ни за что не тронула — с кем бы тогда она снимала стресс? С кем бы тогда жила в этой убогой комнатке? Кого бы целовала по ночам?       Лиза села рядом, коснувшись ее плеча своим, и покосилась в сторону окна — видно было только ночной небосвод, усыпанный множеством звезд.        — Пиздец, опять с синяком завтра на пары идти, — шикнула Захарова, прикоснувшись пальцами к отвратительной гематоме на скуле.        Лиза дотянулась до рядом стоявшей тумбочки, взяла полупустой тюбик заживляющего крема. И протянула Кристине, что без слов приняла его — так же, как и неделю назад, когда снова пришла с синяками, но только на ребрах.        — Тебя так когда-нибудь убьют, — холодно произнесла Андрющенко, смотря на ее попытки дрожащими руками открыть крем.        — Тебе в радость, да?       Кристина ухмылялась, на ее губах играла пьяная улыбка, а в глазах плясал едва сдерживаемый огонь — Захарова чего-то хотела, от чего-то она забавлялась. Но Лиза видела в уголках ее голубых глаз слезы, которые она так старательно пыталась скрыть под усмешками.       Под маской.        Ненавидела маски и фальшь, но надевала их каждый раз — все ради того, чтобы ее любимая Индиго не видела ее такой слабой, жалкой, беспомощной.        Лиза видела ее насквозь. Но делала вид, что ничего не замечает, что просто была глупой, слепой дурой.        Кристина вздохнула, когда Лиза отобрала у нее мазь. Шикнула, когда холодный крем — или это все же были пальцы Индиго? — оказался на ее скуле. Лиза была внимательна, аккуратна так, словно прикасалась к самому хрупкому хрусталю в мире.        А Кристина почти всегда была груба, до чертиков пренебрежительна — к Лизе, естественно. Но никогда никому не давала обидеть ее, задеть или ударить.        Никому нельзя обижать ее Индиго.        — Ложись спать, Кристин, — устало произнесла Андрющенко, кидая полупустой тюбик обратно на тумбочку.        — Ты мне указывать будешь, что делать? — и вновь эти колючие шипы.       Лиза затравленно посмотрела на нее, уже не в силах что-то ответить ей — усталость била ключом. Работа, учеба и Кристина — все это выжимало из нее последние соки, последние наслаждения этой жизнью. Захарова, подняв бровь, ждала ответа. Лиза же просто молча рассматривала ее лицо: аккуратный, немного вздернутый нос; тонкие, но красивые губы; глаза цвета дневного неба, которые так часто презрительно оглядывали ее с ног до головы.        Горячая ладонь Кристины внезапно оказалась на ее длинной шее, а обветренные губы — на щеке. Потом — на губах. И Лиза не сдержалась, выдохнула, ответила на поцелуй — на такой горький, нетерпеливый, со вкусом ею ненавистных алкоголя и сигарет. И несмотря на терпкий запах, придвинулась к Кристине ближе, чтобы просто коснуться ее — положить руку на бедро.        Чужие пальцы забрались под домашнюю футболку, прошлись по талии, выпирающим ребрам — Лиза такая худая, что Кристине невольно стало ее жаль.       Андрющенко Лиза была такой уставшей, но всегда отвечавшей на чужие поцелуи — даже если они ничего не значили.       Захарова Кристина просто иногда желала не ударов, не кулаков, а чужих, мягких прикосновений.       А Лиза была не против помочь ей.       Всегда не против.        — Блять, Индиго, я так заебалась, — отстранившись, призналась Кристина и провела рукой по волосам, растрепав их еще сильнее.        Лиза слабо кивнула, все еще ощущая на кончике языка ее вкус. Хотелось большего. Но, едва подавив это желание, легла обратно на кровать и отвернулась — только бы не видеть этот пристальный взгляд светлых глаз на себе. Лиза даже не вздрогнула, когда на лодыжку опустилась ее ладонь, когда шершавые пальцы больно сжали кожу, когда она хрипло произнесла:       — Завтра туса будет. Приходи, если хочешь.        Лиза знала, что это было вовсе не приглашение, а… «не придешь — так и останешься изгоем». Будто бы ей было дело до пьяных в стельку людей и до мерзких развлечений — наркотиков и алкоголя.        Не дождавшись ответа, Кристина ушла, хлопнув дверью.        А Лиза вновь не уснет этой ночью.