Любимая

Я и ты С чувством полной пустоты Чудные ноты Я и ты.

      Это была вечеринка в честь начала нового учебного года. И Лизе хотелось смеяться только от одной мысли, что каждый второй из отмечающих — двоечник и просто узколобый тупица, знающий только то, где можно найти хорошую шмаль. Идиоты.        «Туса» — как ее назвала Кристина — проходила на первом этаже общежития, в актовом зале — там, где всегда жарко и душно.       И только перешагнув за порог, Лизе захотелось уйти — нет, убежать. Густые запахи табака и спиртного смешались, создав неприятнейший дуэт, и от этого всего у Лизы закружилась голова. Глаза слепил светодиодный, яркий свет, постоянно меняющий цвета, а по ушам била музыка, играющая сразу с нескольких колонок.        Но Андрющенко остановила Кристина, которая, бросив беглый взгляд, коротко кивнула и отвернулась обратно к своим друзьям. Она стояла неподалеку, около стола с алкоголем, и постоянно смеялась, откидывая голову назад. И в руке держала бумажный стаканчик.        Лиза осталась просто ради того, чтобы предотвратить возможное дебоширство Захаровой, ведь только любимая Индиго могла остановить ее.       Осталась ради нее — и этого Лиза признавать не захотела.        Пройдя сквозь небольшую толпу к столу с закусками, она поморщилась: он был практически пустой, а еще чертовски грязный.        — Че мина такая кислая?        Лиза, подняв голову, нахмурилась, когда увидела перед собой девушку с татуировками на лице. А потом хмыкнула, осознав, что в их универе теперь она — не единственный фрик.       — Неважно, — холодно ответила Андрющенко. Разговаривать с кем-то не хотелось.        — Да лан тебе, — она, широко улыбнувшись, слабо пихнула Лизу в плечо и протянула ладонь: — Я, кстати, Вилка.        Лиза в недоумении подняла бровь.       — Виолетта.        И все же пожала руку, сказав и свое имя.        — Я только поступила сюда и, тип, завожу новые знакомства, — объяснила она, неловко смеясь и беря с тарелки чипсы. — Сорри, если неприятно.        Лиза поджала губы, раздражаясь на себя за то, что вновь показалась грубой и недружелюбной. Захотелось извиниться, но промолчать — это лучшее, что она могла сейчас сделать.        — Классные татушки, — Виолетта не переставала улыбаться, а сделав комплимент Лизе, так вовсе заставила ту смутиться и усмехнуться.       — Спасибо, у тебя тоже крутые, — Андрющенко указала на свое лицо, а потом — обвела пальцем щеку.       — Эт еще малая часть, поверь.       И без всякого стеснения стянула с себя широкий пуловер, оставшись только лишь в одном черном спортивном топике. Виолетта, демонстрируя многочисленные рисунки на своем теле, казалось, сияла — настолько она гордилась ими. Лиза сказала ей, что это красиво, а сама подумала о Кристине, о том, когда она заявила ей в лицо, что вся эта «роспись» на коже — полная хуйня.        — Я их еще и бью, так что это… могу набить, если хочешь.       Виолетта подмигнула ей, а Лиза не смогла удержаться от легкой улыбки.       — Я запомню.       — Ну, будем знакомы, Лиз! Я пойду знакомиться дальше — надо ж как-то в социуме жить, — она легко похлопала ее по плечу и прежде, чем уйти, сказала: — Если че, зови, если скучно будет — развеселю.        И с громким смехом оставила Лизу в одиночестве. Почти. Через пару минут около нее столпился народ — проголодались, бедные. Бухать просто так им не нравилось, да? Андрющенко смеялась над ними в собственных мыслях, отойдя к месту, где было меньше всего людей — к одинокому, потрепанному диванчику. Под тихий вздох села и поняла, что отсюда было видно буквально все. И танцующих, и пьющих, и курящих, и… Кристину.        Она улыбалась. Искренне. Не Лизе, а высокой девушке с короткими светлыми волосами, чей смех, казалось, Андрющенко слышала даже здесь, сквозь громкие басы. Кристина дотрагивалась, прикасалась к ней — мягко, осторожно, сдержанно. Обнимала ее за плечи, и словно хотела быть ближе. А Лизе стало плохо: виски запульсировали — то ли от разрывающей уши музыки, то ли от этой картины. В груди что-то горело — непонятное, болезненное.        Что-то было не так…       В голове колоколом бил единственный вопрос: «зачем я сюда пришла?» Зачем Кристина вообще сказала ей об этой вечеринке? Она никогда ей о таких подобных вещах не предупреждала, никогда не звала. Захарова прекрасно знала, что Лизу воротило от одного запаха табака, а от алкоголя — тем более.        И все же она… будто пригласила ее.        — Здаров, Лизок.       Перед ней неожиданно возник парень, заслонивший своей высокой фигурой то, за чем она так внимательно наблюдала. Вопросительно посмотрев на него, Лиза, казалось, смутно узнала в нем своего одногруппника — одного из тех, кто считал ее подлизой преподавателей и… ненормальной.        — Я это… че хотел-то, — он почесал свой лысый затылок, и Лизе захотелось отодвинуть его, оттолкнуть в сторону — только бы не видеть это мерзкое, угашенное лицо. — Ты можешь…       — Нет.        Она, даже не дослушав его, встала и уже хотела было сделать шаг, чтобы избавить себя от его компании, но тот схватил ее за плечо. Лиза поморщилась: стало больно. И противно.       — Слышь, разноцветная, тебя мамка твоя не учила, что перебивать нельзя?        Это прикосновение сработало на нее, словно удар током — Лиза резко дернулась, вырываясь из его хватки, и до боли в костяшках сжала кулаки. Хотелось ударить — очень, но, прикусив губу, она отшатнулась от него. Даже рядом стоять с таким — было отвратительно. Сквозь яркие блики она видела, какими расширенными были его зрачки, какими красными, затуманенными и дикими были глаза. На секунду его стало жаль, но лишь на секунду — в голове звонко пронеслось: «сам виноват».        — Ты, сука…        — Че за движ париж тут?        Лиза от чего-то выдохнула, когда услышала знакомый, хрипловатый голос и увидела рядом с собой ее. Но потом — вновь напряглась. За Кристиной, словно хвостик, оказалась и та девушка — красивая, высокая, не такая, как Лиза.        — О, Шума, да я тут хотел попросить разноцветную о услуге кое-какой.        Он ухмыльнулся, бесцеремонно положив свою ладонь на худое, оголенное плечо Лизы. И… прежде, чем все хотя бы что-то поняли из его заторможенной речи, Кристина вспыхнула — одним ударом выбила его руку, толкнула так, что тот, потеряв равновесия, упал. Раздался глухой стук — ударился головой.       — Шума — только для близких, — угрожающе процедила она сквозь зубы и, казалось, хотела добавить еще один удар — добить.        Лиза под растерянный взгляд ее новой подруги схватила Кристину за пуловер и дернула на себя — прямо в руки. Взяла за плечи и оттащила, сдавленно говоря на ухо:        — Не надо, Кристина.        Выдохнула нервно, непроизвольно ей в шею:       — Не надо за меня заступаться.        А самой было приятно — Кристина, сама не замечая, вечно пыталась защитить, вторгнуться в любые конфликты Лизы. Она не знала, что Андрющенко прекрасно могла за себя постоять, но знала, что та никогда не отвечала кулаками, а всегда отвечала намного больнее — словами.        Лиза прижимала к себе возбужденную, эмоциональную Кристину, крепко держа за руку, и не могла отпустить — не могла позволить ей снова кого-то ударить из-за нее, хоть это и было приятно.        Лиза не любила, когда у Кристины были неприятности, а они у нее были, ох, как часто. Поэтому она заставила ее посмотреть на себя, взглянуть своими хмельными, темнее обычного глазами — такими красивыми, что даже здесь, вокруг ярких огней, хотелось рассматривать только их.        — Кристина.        Захарова облизнула губы, перевела взор на подругу и так спокойно, так мягко попросила:       — Мишель, подождешь, ок?        Мишель кивнула. И отошла. Лиза проводила девушку долгим взглядом, пока Кристина не встряхнула ее:       — Блять, Индиго, я тебя прошу, уйди.        На бледных губах Лизы заиграла ухмылка, потом — что-то похожее на оскал. Кристина попросила ее уйти. Впервые за три года знакомства.        Впервые за три года жизни под одной крышей.        Кристина попросила Лизу уйти.        Кристина.        Не Лиза.       Лиза едва сдержала смешок.        Кристина поджала губы так, словно пожалела о собственных словах. Словно ей стало жаль Лизу. Но жалость — она презирала, поэтому с мерзкой горечью развернулась и оставила ее одну.        Лиза не рассмеялась. Не расплакалась. Не разозлилась. Она кивнула и, прижав руку к груди, ушла.        Поднялась к себе — нет, к ним — в комнату и рухнула на чужую кровать. Обняла подушку, насквозь пропахшую ею — ароматом цитруса, сигаретным дымом и чем-то еще горько-сладковатым.        И уснула.