The Sting

День 10 Не то чтобы Курт постоянно наблюдал за Паком на занятиях, но, когда мистер Шустер поздравляет футболистов с очередным выигрышем, Финн, Сэм, Арти и Майк дают друг другу «пять» и выкрикивают фразы из серии «короли школы возвращаются» - на что Курт закатил глаза, - он против воли отмечает отсутствие энтузиазма у Пака. Курт всегда думал, что для Пака социальный статус превыше всего, но сейчас, сидя на заднем ряду и не имея возможности видеть его лицо, он видит, что тот, как ни странно, по-прежнему сидит на своём месте. Курт думал, что Пак присоединится к празднованию или хотя бы «даст пять» остальным футболистам в честь неудержимо растущей популярности. Так что, когда они оказываются одни в машине на пути к дому Пака, Курт всё-таки спрашивает: - Разве ты не рад, что ваша команда выиграла очередную игру? - Рад, - Пак посмотрел на Курта скучающим взглядом. Воодушевления нет и в помине, и Курт действительно начинает волноваться о Паке. - Ты слышал ребят, вы с каждым днём становитесь всё популярнее. Ещё парочка таких игр, и вы снова будете королями школы. Пак сам удивляется вырвавшемуся короткому смешку. - Королями школы, точно, - бормочет Пак больше себе, чем Курту. – Знаешь, что я узнал в колонии? Пак никогда не говорил о том, что там было, по крайней мере, не Курту. Так что ему, определённо, интересно. - Что же? - Социальное положение в школе – дерьмо, - с презрением утверждает Пак. – Вся старшая школа – дерьмо, но социальные статусы – это её худшая часть. Курт не понимает, нужно ли продолжать эту тему. Они никогда не вели глубоких разговоров о личных вещах. Хотя эту тему поднял именно Пак. - Как так? - Ну, я всегда считал себя таким крутым, потому что все реально боятся меня, но когда я попал в колонию… - Пак вздыхает и встряхивает головой – Блин, там есть реально чокнутые чуваки. В самый первый день несколько из них набросились на меня и чуть не оторвали мне сосок. Курт задрожал, не в силах даже представить, как, должно быть, это было больно. Может, люди правы, и Пак действительно слетел с катушек в колонии. Хотя, зная такие подробности, не то чтобы Курт мог его в этом винить. Так что Курт просто бросает Паку сочувствующий взгляд, а Пак пожимает плечами. - Это был ад, - продолжает Пак. – Здесь я был самым крутым, но там, те чуваки реально крутые. Я оказался в больнице ещё до конца первой недели. Адвокат добился того, чтобы мне заменили срок условным или перевели в безопасное место. И, хотя такие варианты и были, судья был так добр, что дал мне условное. Следующую неделю я восстанавливался после избиений, а потом вернулся в школу. Хотя я всё ещё должен отработать безумное количество часов общественной работы, а ещё посещать долбанного терапевта раз в неделю, но я сделаю всё что угодно, лишь бы не возвращаться туда. Курт даже представить себе не может Пака в терапевтическом кабинете. Он чувствует укол жалости к тому, кто копается в голове Пака, но всё равно улыбается сам себе. Курт никогда не думал, что психотерапевты вообще работают с реальными психами Хотя они действительно помогают многим людям, а Паку, похоже, иногда помощь нужна. С учётом того, каким Пак всегда был, Курт не может не замечать его нынешнее ужасающее одиночество. - А что за общественные работы ты выполняешь? - Ты будешь ржать, - говорит тот с лёгким смешком, на что Курт отзывается улыбкой. – Я должен читать книжки детям в больнице. Образ Пака, сидящего в кольце детишек в больнице и читающего им книгу, просто уморителен. Но Курт не из тех, кто позволяет себе ржать, хватаясь за живот, поэтому он просто улыбается. – Довольно странная картина. - Ну, да. И лучше бы тебе никому не рассказывать. - Не волнуйся. Буду нем, как рыба, - заверяет его Курт. - Так что это по выходным, а ещё я должен что-то сделать с моими оценками, но я над этим работаю. Это лучше, чем колония. Курт кивает. Ему сложно поверить, что Пак признаётся в том, что он не такой уж и крутой, именно ему, Курту Хаммелу, неудачнику и педику, который ему даже не друг. По какой-то дурацкой причине Курт чувствует значимость того, что кто-то посчитал его настолько заслуживающим доверия, особенно кто-то вроде Пака. - И какое это имеет отношение к социальным статусам в школе? - Прямое. Я считал себя крутым, но крутым по сравнению с кем? С какими-то тощими неудачниками? Это не серьёзно. Но дело не только во мне, взгляни на Куинн или Финна. Они так отчаянно хотят стать королём и королевой школы, и, думаешь, когда мы выпустимся, Куинн сможет получить работу получше, потому что добавит «была лидером группы поддержки» к резюме? Или Рейчел, которая считает себя такой потрясающей из-за того, что у неё соло в хоре каждую неделю… Не похоже, что она может прийти в Старбакс и потребовать бесплатный Фраппучино, потому что – О! – я получаю соло в хоре! Курт слегка посмеивается, чуть наклонив голову и слушая слова Пака. - Думаю, ты прав. - Конечно, я прав. Я всегда прав, я же говорил. Ты должен был уже усвоить это, Хаммел. Но суть в том, что школа – это не реальная жизнь. Через два года мы её закончим, а вся жизнь будет только впереди, и те, кто был на вершине пищевой цепи, будут всего лишь отбросами, а эти задроты, заучки и неудачники, которых мы так достаём, скорее всего, смогут добиться намного большего, чем любой из нас. Курт вздыхает. Кто бы мог подумать, что Пак может рассуждать так развёрнуто? Не Курт, определённо. На первый взгляд, Пак действительно прав. Старшая школа длится всего четыре года, и, в сравнении с пятьюдесятью–шестьюдесятью годами последующей жизни, это просто ничтожно мало. Но только тем, кто находится на вершине так называемой пищевой цепи, может быть плевать на социальные статусы. Они всегда были популярны. - Хотя я и согласен с тобой, для тех лузеров, которые хотят стать популярными, например, для меня, – признаёт Курт, - это больше о самосохранении. Если бы я был популярен, мне не пришлось бы сталкиваться с издевательствами из-за несправедливости мира. Потому что, даже если я более стильный, воспитанный и интеллигентный, чем большинство людей в МакКинли, я всё равно считаюсь лузером, так что я знаю, что значит постоянно подвергаться издёвкам, и в этом нет ничего приятного, уж поверь. - Я знаю, - говорит Пак. - Нет, не знаешь, - выпаливает Курт, даже не отрывая взгляда от дороги. Он крепко вцепился в руль, чувствуя, как разочарование растёт в нём с каждой секундой. – Я понимаю, что ты пережил ужасный опыт в колонии, и, даже если надо мной и издевались, это никогда не заходило так далеко. Я никогда не оказывался в больнице. Но это была всего лишь неделя, Пак. Я не боюсь издевательств, но, чёрт возьми, я исчерпан. Ты даже представить себе не можешь, каково это – каждый божий день думать о том, как избежать броска в помойку, или брать с собой запасную одежду, потому что, разумеется, тебя обольют слашем, или пробовать найти новый способ сесть на стул так, чтобы не задевать болезненные синяки на спине, оставшиеся после повторяющихся толчков на шкафчики, хотя даже одеваться и то больно. В добавок ко всем несчастьям и унижениям, ты должен заставлять себя выглядеть счастливым, чтобы твой больной отец не волновался из-за тебя. Курт заканчивает этот длинный монолог полностью опустошённым. После того, как всё было высказано, он почувствовал себя легче на десяток фунтов, но одновременно с этим и совершенно подавленным. Краем глаза он замечает, что Пак смотрит на него жалостливым взглядом и выглядит сконфуженным. Так держать, Курт. Просто нужно было выплеснуть все свои страдания не на кого-нибудь, а именно на Пака. На совершенно бесчувственного, грубого парня, который, к тому же, сам долгое время издевался над ним. И, по иронии судьбы, он оказался достаточно толерантен, чтобы так часто проводить с ним время. Помимо этого, они ещё и не друзья, и Курт, конечно же, оттолкнул от себя Пака своей маленькой напыщенной речью. - Извини, - тихо извиняется Курт. - Всё нормально, - отвечает Пак тем же тоном. - Я пытаюсь сказать, что для меня популярность означала бы возможность ходить в школу без особых забот. Четыре года - это действительно короткий промежуток времени, но он становится очень длинным, когда тебе устраивают ад из каждого дня в течение этих четырёх лет. До конца поездки они оставались в тишине, и впервые Курту было из-за этого некомфортно. Их поездки обычно давали возможность провести какое-то время в мире и спокойствии, а теперь Курт всё разрушил, показав свои подростковые страдания. Пак, наверное, подумает, что с сегодняшнего дня Курт будет постоянно говорить о своих проблемах, как девчонка, и Курт уверен, что, так как Пак ненавидит разговоры о чувствах, он больше не позволит ему подвозить себя до школы. Когда они доезжают до дома Пака, Курт действительно не хочет, чтобы Пак уходил после такого напряженного момента, так что он говорит первое, что приходит в голову, и старается звучать непринуждённо: - К разговору о популярности. Не знаю, в курсе ли ты, но люди думают, что ты спятил в колонии, и все вроде как боятся даже взглянуть на тебя. Они думают, что ты изобьёшь их до смерти. Пак громко смеётся, и от этого звука Курт заметно расслабляется. Может, ещё не всё потеряно. - Я знаю. Стоит только бросить тяжёлый взгляд, и даже Азимо сваливает с моей дороги. Но ты всё равно со мной говоришь, и, если учитывать слухи, это требует наличия стальных яиц, Хаммел. - Мне ты не кажешься чокнутым, - с улыбкой отмечает Курт. - Потому что это не так. - И ты всё равно позволяешь людям так думать? Разве тебе не одиноко? Боже, Курт ненавидит одиночество. Почему Пак хочет быть один, если ещё меньше месяца назад он был окружён кучей людей, которые искали его общества? Единственные люди, которые рады проводить время с Куртом – по крайней мере, добровольно, - это Тина и Мерседес, что, вроде как, печально, если речь идёт о семнадцатилетнем парне. Но Пак пожимает плечами так, словно это не имеет особого значения. - Мне как-то не хочется иметь дело со всем этим дерьмом. Пока они боятся, они держатся от меня подальше. А ещё я так не ввязываюсь в неприятности. Если Карофски решится ко мне лезть, я, в конце концов, наверняка разобью ему морду, а это отправит меня прямиком в колонию. Курт кивает в ответ. В этих словах есть логика. Пока Пак вылезал из машины, на несколько секунд воцарилось молчание. Курт не решился спросить, увидятся ли они завтра. Резкий звук закрывающейся автомобильной дверцы заставил его вздрогнуть, и Курт предполагает, что теперь – всё. Эта их странная традиция завершилась. Он уже собирается заводить машину и трогаться с места, но Пак окликает его. Курт оборачивается на звук и видит, что второй парень облокотился на дверцу и просунул голову в окно. - Извини за всё то дерьмо, через которое ты прошёл по моей вине. - Всё в порядке. – Курт настолько истощён эмоционально, что еле находит силы на ответ. Хотя получить это извинение действительно приятно. - Нет, не в порядке, - говорит Пак серьёзнее, чем когда-либо. – Тогда… ты не заслужил этого. И сейчас не заслуживаешь. - Спасибо. Это много для меня значит, - признаётся Курт. Это было бы стыдно, но Пак в ответ на эти слова просто кивает. В следующую секунду на его серьёзном лице появляется типичная ухмылка. - Ну, увидимся завтра, да? – Спрашивает он уже гораздо более весёлым голосом, будто пытаясь разрядить обстановку. За что Курт ему очень благодарен.