Accarezzevole

accarezzevole - ит. «ласково» - играть в любящей манере

      Кровать скрипит под ними, изголовье за его спиной ударяется о стену с каждым движением. Он зарывается пальцами в ее задницу, пока она скачет на нем; ее руки с силой, добела сжимают спинку кровати по обе стороны от его головы.       Когда он внезапно сильно вбивается в нее, она стонет, этот беспомощный звук исходит из ее горла, пока она дрожит и откидывает голову назад. Он зарывается лицом ей в ключицы, слизывая дорожки пота, струящиеся по ее шее и ниже, стекающие в ложбинку между грудями. Она смеется, пока он языком водит по ней; одной рукой она хватает его за волосы, другой — все еще сжимает изголовье.       — До второй, — ворчит он. — Это была до второй.       Она снова заливается смехом.       — Ми второй.       — Чертов… ох, чертов зануда, — выдыхает она. — Быстрее, трахай меня быстрее.       Расправив одну ладонь на ее пояснице и обхватив за шею другой, он переворачивает их обоих, смягчая своими руками ее падение. Его неожиданное движение заставляет ее взвизгнуть.       — А это какая была, мистер гений? — спрашивает она, пристально глядя ему в лицо снизу вверх.       Но он слишком занят сменой позиции: он — на коленях перед ней, ее ноги — на его плечах.       — Не расслышал…       Она фыркает, и этот звук превращается в крик, когда он начинает вбиваться в нее, задевая те самые, правильные места. Она цепляется за его руки, но ее ногти слишком короткие, чтобы пустить ему кровь, и на секунду она действительно хочет их отрастить.       — Достаточно быстро? — рычит он.       — Еще. Presto.       Его очередь смеяться. Из-за этого его член трясется внутри нее, и ее глаза закатываются от этого ощущения.       — Ну и кто теперь зануда? — спрашивает он, мертвой хваткой вцепившись в ее бедра и двигаясь внутри нее еще быстрее.       — Бен, проклятье!       Дрожащими пальцами она опускается вниз, к самому центру своего существа, проводит по пульсирующему клитору, один раз, другой. И, всхлипывая, она пропадает, пока он продолжает придерживаться своего безжалостного ритма. И этого слишком много, слишком, черт возьми, много — она кончает второй раз, едва ли через несколько минут после первого, ее влагалище сжимается еще сильней вокруг него, а его имя срывается с ее губ снова и снова. Крик, вырвавшийся из ее легких, должно быть разбудил всю улицу.       Он опускается на нее, прижимаясь своим лбом к ее. Ее ноги все еще закинуты на его плечи, и это заставляет его член скользнуть только глубже. Она едва дышит, неспособная вдохнуть из-за того, как его член разрывает ее на части.       — Посмотри на меня, — мягко шепчет он.       Ее глаза сопротивляются, но решимость все-таки побеждает, и она встречается с ним взглядом.       — Рей, — вздыхает он, позволяя оргазму захватить себя. И выражение его лица заставляет ее влагалище пульсировать, затрепетав с новой силой. Ее третий оргазм беззвучный и бездыханный, она переполнена им, и в ее глазах нет ничего, кроме него.       Медленно поднимаясь с нее, он говорит между тяжелыми вздохами:       — Я горжусь тобой.       — Из-за чего? — спрашивает она, слишком уставшая, чтобы сдвинуться хотя бы на дюйм.       — Этот крик был до третьей.       Захлебываясь смехом, она вытягивает руки, позволяя ему погрузиться в ее потные объятия. Долгие минуты они ничего не говорят, и только их дыханию позволено разрушать тишину — до тех пор, пока он не говорит, вплотную прижавшись губами к самой ее коже:       — Останься.       Нет. Она никогда не остается. Ей никогда не стоило этого делать.       Она поднимается, нежно отталкивая его от себя. Ее бедра потряхивает, колени все еще подкашиваются, но она берет свою одежду, раскиданную по всему полу его арендованной студии, наполовину утонувшей в темноте, и надевает ее — очень надеясь, что правильной стороной.       — Позволь проводить тебя до остановки, — говорит он с кровати.       — Нет, Кайло.       Она знает, что это задевает его за живое, когда она называет его сценическим именем после того, как выкрикивала его настоящее имя в агонии оргазма. Она смотрит на это его выражение лица уже целую неделю. И, потому что у нее больше нет сил выносить это, она больше даже не смотрит. Конечно же, он должен понимать, что это ничего не означает. Она называет его Беном только потому, что так легче, когда ты вот-вот кончишь.       — Уже за полночь, — не утихает он.       — Со мной все будет в порядке. — Она берет футляр от скрипки с дивана и перекидывает лямку через плечо.       Он порывается выбросить использованный презерватив в мусорное ведро и быстро натягивает боксеры, прямо перед тем, как она уже подошла к двери.       — Рей, подожди.       Она оборачивается, чтобы встретиться с ним взглядом.       — Завтра последний концерт, — говорит он.       Она знает. Она просто не хочет об этом думать. И дело не в том, что она не привыкла к расставаниям. А в том, что все это ничего не значит. И кроме того… Он правда думал, что что-либо из этого будет чего-то стоить? Сколько бы она ни отказывалась говорить о личном, личном их обоих, или говорить в принципе, она уже и так слишком много о нем узнала, просто глядя ему в лицо. Его проклятое лицо, которое буквально неспособно ничего скрыть. Неудивительно, что он натягивает свою холодную, нечитаемую маску спокойствия, когда становится Кайло Реном, скрипачом-виртуозом — каждый раз, когда выходит на сцену. Неудивительно, что в его музыке всегда скрыто так много, что его игра полна экспрессии, когда одна из его половинок борется за свободу, и только скрипка может облегчить правду.       Она оставляет легкий поцелуй на его челюсти.       — Тогда я увижу тебя завтра. Доброй ночи, Кайло.       Она все так же не оглядывается на него, выходя наружу в холодную ночь, и направляется прямиком к автобусной остановке в конце улицы. Он, возможно, задержался у двери, высунул голову, и его глаза наблюдают за ней. Но она никогда не оглядывается.       Было неплохо, хоть и недолго. Это.       Но он обманывает сам себя, если верит, что это что-нибудь значило. Он — солист, непрерывно разъезжающий по миру, а она — всего лишь исполнитель струнной секции одного из сотен оркестров, с которыми ему каждый год предлагают сыграть. Он — кто-то. А она — нет.       Они никогда не увидят друг друга после завтрашнего дня.

♫♫♫

      Все началось прежде, чем она успела что-то понять.       Симфонический оркестр Дакарского радио не считается лучшим в мире. Он ни капельки не похож на оркестр Альдераанской филармонии, и Корусантской тоже. Никто не вздыхает, когда видит или слышит его название.       Но он, тем не менее, пользуется уважением. И популярен достаточно, чтобы приглашенные гости играли с ним каждый сезон, а их представления транслировались по радио. Иногда гости даже записывают альбомы вместе с их оркестром.       Он не просто какой-то лишь гость, впрочем. Он — Кайло Рен.       Кайло, мать его, Рен. Полный набор, включая кристально чистый образ и безбожную, стоящую миллионы долларов антикварную скрипку Страдивари. Плюс таланта до жути. Солисты всегда выделяются — в этом и заключается фишка. Но даже среди них он все равно приковывает внимание. В нем есть… что-то. Что-то действительно особенное.       Еще во время ее учебы, когда он только начинал привлекать к себе внимание, пропахивая себе дорогу сквозь многочисленные конкурсы, продолжая выигрывать и выигрывать, не только знаменитый конкурс Луминары Ундули, но и печально известный конкурс скрипачей Плэгаса, — какая-то ее часть, полная горечи и возмущения, назвала его продуктом кумовства. И он им и является. Он всегда будет возвышаться над всеми другими, с его легендарной семейкой, во всем поддерживающей его обучение, и фамильным именем — автоматически прилагающимся козырем. Для него всегда все было легче. У него был доступ к лифту, пока все они пользовались лестницами. И из-за этого — о, из-за этого она тогда его даже немного ненавидела.       Но после того, как он заключил крупный контракт со звукозаписывающей компанией и начал выпускать альбомы, она уступила и купила один из любопытства. Камерные работы Шимановского, мало играемые и совершенно недооцененные. И, что ж. Проклятье.       Никому не нужно было знать, что она стала его фанаткой. Даже ему.       У Рей Ниимы лестница случилась единожды в жизни. Она все еще взбирается по ней, даже сейчас. Но она привыкла к ощущению дерева под руками и ногами, к скрипу и покачиванию. Ее учителя всегда говорили, что в ней есть то, благодаря чему становятся солистами, что в ней есть что-то особенное. Ей и самой так иногда казалось, совсем чуть-чуть; ей даже удалось получить полную стипендию — ее единственный шанс продолжать эту безмерно дорогую страсть. На самом деле она долгое время чувствовала, что это единственное, в чем она была хороша.       Заручившись поддержкой факультета, а также тем, что на тот момент еще ни черта не знала, она сразу же попробовала свои силы. Она выиграла местный конкурс, затем еще один, и кафедра струнных инструментов сделала убедительное предложение подать на стипендию за рубежом и попробовать свои силы в крупных конкурсах — таких как, к примеру, конкурс самого Плэгаса. Но после посещения мастер-класса знаменитого скрипача Оби-Вана Кеноби она начала понимать, в чем суть. По правде, весь этот гламурный образ жизни в разъездах по миру не настолько хорош, как о нем говорят. Старый мастер выглядел таким… Таким похожим на нее? Будто чувствовал все то, что чувствовала она всю свою жизнь — столько людей вокруг, но никого рядом с ней. И она не хотела бы жить так до конца своего существования.       Она немного покопалась, изучила все известные имена на слуху, прочла их истории. И все они походили друг на друга. Это не были отдельные, досадно выделяющиеся инциденты; нет, это и было нормой. Все эти романы с коллегами вытекают из того, что солисты проводят с супругами неделю или две за год. Все эти запутанные, скандальные разводы. Все эти дети, по праву рождения наделенные привилегией быть отпрысками знаменитых солистов — и так и остающиеся полными незнакомцами своему собственному родителю, потому что никогда его толком и не видели. Эти дети были прямо как она, только у них были деньги. Но они всегда были на втором месте — если вообще были кем-то. Музыка всегда будет первой любовью солиста. Все и вся могут посоревноваться только за второе место.       И поэтому она решила. Что это не та жизнь, которую она хочет для себя. И поэтому она распрощалась со всеми перспективами и подала на место в оркестре. Никаких обещаний славы или приличной зарплаты. Зато безопасно, и это удерживает ее на одном месте. Идеально для того, что она действительно хочет. Теперь ей осталось только найти это что-то.       Это решение она приняла годы назад. И не было ни одной причины сожалеть об этом.

♫♫♫

      В тот момент, когда Кайло Рен входит в зал для общей первой репетиции, она уже знает, что пропала. Она отчетливо чувствует все сигналы, которые подает ее тело, когда она видит его внушительную фигуру, его ноги длиной с милю, его огромные руки, его полные губы, его соблазнительные волосы. И это она еще даже не слышала, как он играет вживую.       Она знает, что ее вибратор будет занят этой ночью. А может быть, и целую неделю.       Но затем он бросает на нее короткий взгляд, с совершенно нечитаемым выражением лица. И затем снова. И снова. Недостаточно, чтобы возбудить подозрение, но определенно достаточно, чтобы возбудить… кое-кого.       К концу трехчасовой репетиции она чувствовала себя совершенно беспомощной, и едва ли не сразу сорвалась в туалет, чтобы дать себе отчаянно нужное облегчение, прежде чем отправиться домой. И она буквально столкнулась с ним в коридоре, и, когда он загнал ее в угол, когда он даже сначала спросил, может ли поцеловать ее, когда она не могла вспомнить, был ли в ее жизни хоть раз, когда бы она говорила «да» быстрее, когда эти губы столкнулись с ее, — тогда она пропала.       Они оказались в кладовке, и он оттрахал ее до бесчувствия, прижимая ее к стене рядом с полкой с запасами, опасно шатавшимися и грозившими вот-вот упасть, но все же, к ее радости, удержавшимися на месте. Она была слишком громкой, поэтому он протянул к ней руку, которую она сразу же сильно прикусила. И они кончили в одно время, его глаза были прикованы к ней, карие его, зеленые ее, стремительно исчезающие за глубокими черными зрачками.       Естественно, когда наступило облегчение, когда дымка сексуальной озабоченности была снята, он начал извиняться, так же лихорадочно, потому что он не подумал использовать презерватив, и «прости мне жаль это вообще-то нечасто случается я не подумал но обещаю что чист потому что это вообще никогда не случается вообще-то и проклятье это неловко признавать но спасибо и черт ты такая красивая».       Когда он увяз в этой тираде, ее первой мыслью было: «Ага, конечно, случается нечасто». Будто у таких звезд, как он, могут быть проблемы с организовать себе потрахаться, будто легионы фанатов не раболепствуют у его ног, желая своего звездного часа.       Ее вторая мысль была: «Подожди, что?» В смысле это вообще никогда не случается? Каким образом могло получиться, что мы так похожи?       Третьей мыслью было: «Это ведь не неловко… Разве нет?» И от этого она начинает чувствовать себя тоже немного неловко, потому что долгое время ее вибратор был единственной вещью, которой она позволяла дотрагиваться до своего клитора, но…       — Ты только что сказал «спасибо»?       И…       — Ты думаешь, что я красивая?       Она ничего из этого не говорит вслух.       Вместо этого она смеется. И когда к его лицу возвращается цвет, когда он яростно краснеет, и тут же криво улыбается, будто не привык этого делать, что ж. Черт. Она пропала.       Кому было не наплевать на то, что он, возможно, лгал о своем недостатке сексуальной жизни? Он был хорош, а они ведь еще даже не оказались в одной постели. Она хотела больше. У нее было чуть больше недели на это. Она возьмет и эти объедки.       Она вбивает свой номер ему в телефон, пока он пишет ей адрес, где остановился — дом с террасой в хорошей части города. И вскоре после того, как она нашла таблетку для того одного раза, а он — презервативы для всех остальных, она приходила каждую ночь после каждого концерта и занималась самым лучшим сексом, который у нее когда-либо был и когда-либо будет.       Они никогда не играли вместе, хоть часть ее и хотела этого. Они даже и не говорили толком — потому что она продолжала повторять, что не хочет. Она только выполнила одну его маленькую просьбу — называла его настоящим именем. Будто это что-то значило. В любом случае, она делала это, потому что проще было выкрикивать «Бен», чем «Кайло».       Дело не было в музыке или, прости Господи, его характере. Дело было в его теле, так же, как и для него — в ее. Он сыграет свои шесть концертов с ними, и затем улетит на другую сторону мира, чтобы сделать там то же самое. Еще сыгранная серия концертов, еще одна покоренная постель. Она гадала, будет ли это администратор оркестра, если ему вдруг захочется приключений. Шесть концертов, и все будет кончено.       Он чередовал концерты Бруха и Чайковского, по три ночи на каждый. И во время выходов на бис он играл разные пьесы каждую ночь, показывая свою универсальность. Она стала одним из этих выходов, новым в каждом городе, в каждом оркестре, в каждом времени.       Потому что она всего лишь на бис, но ни разу не основная программа, он не может оставить свой след. Она всегда замечала, как он хотел сделать это, прямо с правой стороны ее шеи, поставить метку, которая будет только его. И она всегда отмахивалась от него, говоря: «Не здесь. С другой стороны». Потому что слева у нее уже была метка, как и у него, любовный укус, имеющийся едва ли не у всех скрипачей, жестокий поцелуй, оставленный их инструментом.       Она отказывается позволять ему занимать другое пространство в ее голове. Она разделяет его, сортирует и классифицирует, убирает в одну, специально выделенную для него комнату. Потому что не может позволить ему из нее выйти.       Не тогда, когда она едет на автобусе в свою сомнительную часть города, а ее сердце в это время разбивается на части. Не тогда, когда она заливается глупыми слезами, как только закрывает за собой дверь.       Бен Со… Нет. Кайло, мать его, Рен.