Accarezzevole

      Это всего лишь одна из обычных пятничных вечерних программ. Увертюра и концерт до перерыва, затем симфония. Но в этот раз она не совсем обычная: не каждый раз приглашенный солист играет с ними уже на протяжении недели, а это — его последнее выступление вместе с оркестром. Своего рода выпуск, и в этом есть своя торжественность. Потому что последний, и это Чайковский, гарантированный любимец публики — пришли даже киношники, чтобы записать все их выступление.       Рей прекрасно могла бы и обойтись без вращающихся камер вокруг, но оркестр в любом случае часто снимают, и у нее было достаточно времени, чтобы привыкнуть видеть себя на миниатюрах их видео на YouТube. Да и в любом случае, сегодня она исчезнет в море черных одежд. Все глаза и камеры будут прикованы к нему и ни к кому другому.       Никто не говорит ни слова и не моргает и глазом, но она знает, что весь оркестр и маэстро Холдо уже от души признательны, что эта серия концертов закончилась. После того, как они играли одни и те же два концерта снова и снова, вращаясь вокруг мендельсоновских «Гебрид» и штрауссовского «Тиля Уленшпигеля», не имея ни малейшего выбора, кроме как в очередной раз сыграть бетховенскую третью «Героическую» симфонию, кажется, что пришло время позволить этим произведениям отдохнуть до конца сезона.       Она не разговаривала с ним с прошлой ночи. Что ж, она могла бы и поговорить — в пустом коридоре час назад, если бы он не наполовину затащил, наполовину отнес ее в гримерку, и не вылизал на столе прямо перед зеркалом без особого приветствия, не сказав ни «здравствуй», ни «добрый вечер». Не то чтобы она сильно сопротивлялась, впрочем. Ее волосы выглядели так, будто горят, со всеми этими лампочками вокруг зеркала, и, к счастью, ни одна из них не лопнула, когда она потеряла весь контроль над собой и бездумно откинула голову назад. Она едва ли продержалась пять минут, и только единственное слово, — «Бен» — произносимое снова и снова между сдавленными всхлипами, звучало в гримерной до тех пор, пока она не вышла и не присоединилась к остальному оркестру в зеленой комнате.       И сейчас она здесь, вместе с остальными музыкантами ожидая команды, сидит в стороне от гула и облизывает губы. Она все еще может чувствовать свой вкус, передавшуюся эссенцию, когда он схватил ее для еще одного поцелуя, прежде чем она уйдет. Будет ли это их последний?..       Но сейчас она не будет об этом думать. Она не может. Программа все еще впереди, и у нее нет сейчас времени на эти мысли.

♫♫♫

      Она садится на свое место в секции первых скрипок, туда, где сидит уже два года. Слева от нее Ангира, заместитель концертмейстера, третий по важности человек в ансамбле. Прямо перед ней Калония, помощник концертмейстера, она — вторая. И как и заведено, Калония сидит слева от человека выше ее по рангу, того, кто находится на самой верхушке: их концертмейстера Канади, лидера всего оркестра, сидящего во главе их секции.       Для секционного исполнителя, не имеющего лидирующей позиции, она неплохо справляется. Она даже довольно близко к верхушке, настолько, насколько только может быть, не будучи в действительности на ней. Может быть, однажды она займет место Канади, хоть это и нелегкая задача. Рей никогда не видела себя в роли лидера. Она никогда и не видела себя в виде последователя: всегда получалось больше похоже на аутсайдера, идущего своим путем позади. Но кто знает, что может предложить будущее?       Когда весь оркестр занял свои места, первый гобой играет «ля», Канади встает и руководит настройкой, и все используют резонанс ноты и инструкции концертмейстера, как точку отсчета. Ничего такого, чего они не делали уже тысячи раз.       Маэстро Холдо выходит, направляясь к подиуму. Она снова в своем обычном черном, как смоль, костюме, лишь бледный лиловый галстук — единственный всплеск цвета на ее темном наряде. Это значит, что на завтрашний концерт она наденет бабочку цвета морской волны: проведи среди людей достаточно много времени, и они начнут становиться предсказуемыми.       Даже он.       После увертюры появляется Кайло Рен, его золотисто-коричневая скрипка Страдивари с впечатляющим тигриным рисунком на задней деке спрятана под мышкой. Как она и полагала, на его лице снова все та же маска. Эта холодная, беспощадная маска, это лицо, которое она перестает видеть, когда они остаются вдвоем посреди ночи, когда он расслабляется и позволяет себе чувствовать самому вместо того, чтобы заставлять инструмент чувствовать за себя. Но сейчас будет петь его Страдивари. Он — всего лишь ее хозяин.       Он пожимает руку Канади, затем Калонии, одаряя Рей молниеносным взглядом во время быстрых рукопожатий. Его глаза в этот момент на долю секунды смягчаются: Бен Соло отчаянно пытается убрать маску. Но та остается на месте.       Вступление Чайковского короткое, меньше половины страницы их нот, красивая мелодия, начинающаяся со струнных, и нарастающая, когда остальной оркестр вступает следом, и над всем этим играет сольный отрывок гобой. Но эта часть заканчивается почти так же быстро, как и начинается, она больше никогда не показывается вновь, исчезает в пустоте, чтобы дать дорогу…       Ему.       Даже сейчас, после того, как она столько раз за последнюю неделю слышала ее вблизи, звучание его игры все еще заставляет мурашки бежать по позвоночнику. Все еще крадет ее дыхание — то, как он возвращает к жизни этот трехсотлетний инструмент, то, как из этой миниатюрной вещи вырывается что-то невероятное. То, что ему не позволено говорить, чувства, которые ему не положено чувствовать. Будто приподнимается маска самого Чайковского.       Она будет скучать по н… этому.       Черт. Нет ничего плохого в признании того, что она никогда не скажет вслух.       Она будет скучать по нему. Кайло Рену на сцене, Бену Соло в постели. По всему нему.       В конце концов, у нее все еще есть Spotify и диски, если говорить о Кайло Рене. Хоть это всего лишь толика его. Она привыкла к половинам, иногда даже к четвертям. Ее устроит и это.

♫♫♫

      Осталось всего десять минут, и концерт закончится. Всего лишь одно движение. Еще десять минут его.       После яростной партии со стороны оркестра, одного быстрого взрыва музыки снова вступает он, играя полностью без аккомпанемента, массивные аккорды, сыгранные на всех четырех струнах одновременно, иногда смычком, иногда щипками — каждая его частичка горит огнем.       Еще девять минут. Она сдерживает вздох.       Было честью слушать, как эта скрипка поет. Сегодня был особенный концерт, тот, который она будет лелеять в памяти, возможно, не для него, но определенно для нее. И никому больше не нужно знать, даже Кайло Рену…       Этот звук.       Ох.       Проклятье.       Внезапно остановившись, он отдергивает голову прочь от инструмента, чудом избегая металла, который бы изрезал его лицо в лучшем случае или выколол глаз в худшем.       Коллективный вздох разносится по залу, со стороны аудитории, от оркестра, даже от маэстро. Холдо поворачивается к солисту, осторожно вытягивая руку, но он качает головой. Значит, он не ранен. Рей вздыхает в ворот платья. Но хоть его массивная фигура и скрывает инструмент от ее взгляда, она видит порвавшуюся струну, свисающую с колковой коробки.       Все они знают, что делать. Алгоритм действий на случай чрезвычайной ситуации такого рода в свое время был намертво высечен в их разумах, еще в музыкальных училищах, еще тогда, давно, во время их первых дней в оркестрах. И в оркестре Дакарского радио у них имеется четкий протокол: солист концертмейстеру, затем помощнику, затем заместителю, и затем сидящему следом. Все должно занять всего лишь пару секунд в лучшем случае, минуту или две в худшем.       Кайло поворачивается и меняется скрипками с Канади. Канади меняется с Калонией. Калония с Ангирой. Ангира с ней. И будто бы ничего и не произошло, маэстро Холдо поднимает руки, Кайло ставит новую скрипку на плечо, и все снова начинают играть. Все, кроме нее.       Она не на самом верху, у нее нет обязанностей концертмейстера, но она довольно близко. И она достаточно близко, чтобы оказаться кем-то значимым вот в таких вот редких случаях. Но сейчас она не хочет быть здесь, не когда повсюду камеры, не когда инструмент, за которым ей нужно смотреть, — чертова Страдивари. Она бросает взгляд на скрипку с порванной струной «ми» в руках, не обращая внимания на дрожащие пальцы. Три века, миллионы долларов — все это в ее руках. Она никогда не прикасалась ни к одной Страдивари до этого, тем более не прикасалась к этой — ни разу за все те ночи, когда занималась сексом с ее смотрителем всего лишь в паре дюймов от драгоценного инструмента.       Но нельзя терять ни минуты, ему нужна его скрипка, хоть он и звучит, будто неплохо справляется со скрипкой концертмейстера — которая ничуть не Страдивари. Вообще говоря, она даже может поклясться, что сейчас он звучит еще лучше.       Рей тянется в один из своих многочисленных потайных карманов за струной, надеясь, что он не будет против струн ее марки. Они, конечно же, дешевле, чем те, что использует он… Но именно тогда она чувствует, как он медленно направляется к ней, все еще играя, ни разу не останавливая игры во время ходьбы. Они дошли до отметки С, poco meno mosso. У него всего лишь небольшая передышка, шесть с половиной ударов, прежде чем ему нужно играть снова. Но он принимает это, доигрывая последнюю высокую «ля», прежде чем быстро засунуть руку в карман и вытащить свои струны. Она берет их как раз вовремя, и он начинает свою очередную сольную партию.       Теперь она сомневается, насколько же термин «особенный» соответствует сегодняшнему дню…       Сосредоточься…       Желая забыть о возрасте скрипки, — и о цене — она ловко снимает порванную струну с колка и вытаскивает другой ее конец из струнодержателя, засовывая порванные части струны в карман. Затем разрывает ярко-зеленую упаковку этого общеизвестного, неприлично дорогого бренда, который любят все лучшие солисты (но говорит себе не думать об этом тоже), вытаскивает новую струну и наматывает ее на колок. Закреплением другой стороны струны в струнодержателе она заканчивает. Она ждет, пока оркестр начнет играть громкую часть, чтобы приподнять скрипку ближе к уху для настройки. Она гадает, заняло ли у нее все это минуту. Возможно, нет.       Проблема решена.       Только он не смотрит в ее сторону, все еще повернувшись к ней спиной.       И… Что ж. Она никогда до этого не держала Страдивари. И, разумеется, никогда не играла на такой. Но сейчас у нее в руках одна из них. Будет ли он против?       Нет. Он не будет возражать. Она не знает, почему, но знает это.       Рей кладет скрипку под подбородок и присоединяется к оркестру, замечая, как Ангира ухмыляется в ее сторону, сверкая дерзкой усмешкой в ответ. Так бы поступил любой из них — схватился бы за возможность сыграть на инструменте, который бы никогда не заполучил в любом другом случае. Для нее же это что-то немного другое. Это как будто возможность почувствовать его другую сторону, сторону, которую она отвергала в течении всей их недели вместе. Их единственной недели. В любом случае, у нее больше не будет такого шанса.       Когда он наконец оглядывается на нее, пока ветра подхватывают мелодию, а остальные делают шаг назад, она встречается с ним взглядом. И…       Ох.       Маска поднята. И все еще поднимается выше и выше, пока совсем не пропадает с его лица. Она видела эту теплоту в его глазах только тогда, когда он смотрел, как она раскрывается под ним, над ним, перед ним. Она видела эту кривоватую улыбку только тогда, когда он слушал ее крики и вопли и смеялся над тем, как он бы посылал эти всплески электричества по ее телу, над тем, как он заставлял ее бока болеть от его ужасного чувства юмора. Не такое уж оно и ужасное, когда она теперь об этом думает. Она почти люб…       Она отправляет эту мысль в ящик и выкидывает ключ.       «Хочешь ее обратно?» — пытается она сказать глазами.       Он качает головой, слегка улыбаясь в ее сторону, прежде чем развернуться лицом к слушателям, начиная очередной сольный отрывок, особенно красивый, нижние регистры скрипки не-Страдивари тепло резонируют. Черт бы побрал его и его звучание. И то, как он смог прочитать слова в ее глазах, вот так просто. Так, будто он…       Еще один ящик, еще один выкинутый ключ.       Они почти у конца. Еще совсем немного. Но она хочет продлить этот момент. Хочет превратить эти секунды в минуты, эти минуты в часы, эти часы в дни.       И прямо перед большим взрывом, великим финалом, эти последним лихорадочным танцем у него наступает перерыв в двадцать четыре такта. Достаточно времени, чтобы приготовиться к самому абсурдно трудному отрывку. Достаточно времени, чтобы отдать его драгоценную скрипку. Но она не делает этого.       Он снова смотрит на нее, пока она продолжает играть на его Страдивари, музыка становится все громче и громче, танец — все яростнее. И она видит смех в его глазах, то, как все его лицо светится. То, как он смотрит на нее. Только на нее.       «Отдай обратно». Она видит эти слова, написанные на его лице, и знает, что в действительности он не вкладывает в них большого смысла.       «Ни за что».       Она держится за него до самого последнего момента. Потому что к черту все это, она возьмет объедки и все то, что ей дают.       Его рот открывается, оттуда вырывается смех, который ей хочется услышать, но оркестр вокруг нее слишком громкий. Отворачиваясь, он снова возвращается к еще одному завихренному соло, похожую на дуэль между ним и всем остальным оркестром. Ее голова кружится, звуки извергаются со всех сторон, его звучание отпечатывается на ее коже, в ее ушах, в ее груди, и она не хочет, чтобы это заканчивалось.       Еще. Пожалуйста, еще…       Они все заканчивают одновременно, солист и оркестр, четвертная нота фортиссимо, которую она хотела бы, чтобы Чайковский написал как целую.       Но все закончилось.       Рей только позже поймет, что аплодисменты смешаны со смехом, раздающимся и от слушателей, и от исполнителей, пока Кайло тянется рукой к щеке, чудом спасенный от того, что могло оказаться шрамом вдоль лица. Даже маэстро Холдо смеется, хлопая, даже Канади и Калония, все они. Она тоже притворяется, что смеется. Такого рода вещи даются ей легко: отрепетированное достижение, которое она оттачивала всю жизнь. Но все его ящики, уложенные в ее разуме, теперь открыты, вскрыты силой из глубины ее души, все замки сломаны. И ее сердце разбивается на части.       Будь он проклят. Весь он.

♫♫♫

      — Господи, Ниима, привязалась к Страдивари, да?       — Не покривлю душой, если скажу, что это замечательный инструмент.       — …не могу поверить, что он потребовал его обратно!       Другие исполнители оркестра заливаются смехом в зеленой комнате, собирая свои вещи после концерта.       — Каково это, Рей? Чувствуется по-другому, не как обычная скрипка?       Она мотает головой.       — Нет, но определенно чувствовалось, что она не моя.       Ее собственные слова ударяют ее по лицу.       — Ниима, это Рен, — внезапно говорит концертмейстер со своего места у двери, достаточно громко, чтобы услышали все. — По поводу струн.       — Точно, — поспешно отвечает она, прокладывая себе путь мимо других музыкантов в сторону двери.       И он там, стоит в паре шагов, достаточно далеко, чтобы никто внутри не мог их услышать. Он сменил свою концертную одежду и теперь одет в свободный темный джемпер, который ему особенно нравится — один из тех двух, которые он постоянно держит в своей маленькой сумке, служащей ему вечным компаньоном. Она знает это и спрашивает себя, почему эти факты все еще что-то значат для нее, почему она просто не отбросит их в сторону, как и другую абсолютно бесполезную информацию, все эти мелочи и детали, которые никак к ней не относятся. Больше нет, и никогда раньше.       Она вытаскивает три другие зеленые пачки из кармана, три другие неоткрытые упаковки с запасными струнами и протягивает ему. Но он мотает головой.       — Они твои, — просто говорит он.       Нахмурив брови, она поясняет:       — Я не пользуюсь этой маркой. Она не подходит для ансамблевых исполнителей.       — Но она понравилась тебе, верно? — спрашивает он, улыбаясь ей. — Спящая Красавица?       Ей требуется пара секунд, чтобы понять, что он говорит о скрипке. Она бы хотела спросить, хотела бы, чтобы у нее была возможность спросить, почему он так ее называет, вот только когда теперь она найдет эту возможность? Она ведь даже не знает, могут ли они продолжить их маленький недельный круговорот сегодня вечером, может ли она все еще удерживать его внутри себя в эти последние часы, и может ли он все еще обнять ее — в последний раз. Она не знает, стоит ли им ввязываться в это еще раз. Но она знает одно: она хочет этого.       Четверть, половину. Крошечный кусочек. Порванную струну. Что угодно.       Она почти чувствует себя жалкой.       — Я думаю, что я ей понравилась, — усмехается она, улыбаясь ему в ответ.       Следующее, что она осознает, — то, что они снова оказываются в кладовке. Но он не торопится прижать ее к стене или даже поцеловать. Он только пристально смотрит на нее, его грудь тяжело вздымается, приглушенный свет отбрасывает бледный желтоватый отблеск на тот небольшой участок его кожи, что она видит, в то время как все остальное скрыто тенью.       — Извини, — внезапно шепчет он.       Она растерянно смотрит на него.       — За что?       — Рей, можно я… можно, пожалуйста… — его голос дрожит.       — Кайло… — шепчет она, не зная, что сказать или даже подумать, пока медленно тянется рукой к его груди.       — Бен. Сколько раз я просил тебя?       Из-за слабой лампочки позади него она с трудом может разглядеть его лицо. Но и в пределах этого крохотного пространства она все еще может слышать. Сдавленный звук, будто кто-то пытается сопротивляться всхлипу, пытается засунуть его обратно в горло, но его попытки с треском проваливаются. Прищуриваясь, она видит горячую слезу, падающую с его подбородка. Та падает на ее лицо, скатываясь по щеке и оказываясь на губах, где она может почувствовать, ощутить ее соленый привкус.       — Можно я обниму тебя, пожалуйста? — всхлипывает он.       Она обхватывает его руками за талию, и он сминает ее, его большие руки поглощают ее, ловя в ловушку у груди.       — Это было просто худшее, что только могло произойти, абсолютно, черт возьми, худшее. — Слова лихорадочно шепчутся ей в волосы. — Я чертовски запаниковал, и я… я до чертиков испугался, что эта штука ударит меня в лицо и просто… моя концентрация слетела, и… и руки тряслись так сильно. Ты заметила?       Она не заметила. Но он продолжает прежде, чем она успевает ответить.       — Я хотел провалиться сквозь землю и исчезнуть. Я думал, что начну рыдать прямо там… Глупый, глупый ребенок — вот я кто. Ты могла подумать, что сейчас будет лучше со всей этой терапией и бета-блокаторами… Боже, Рей. Я даже не могу вспомнить последний раз, когда не принимал эти дурацкие таблетки перед выступлением… Это так жалко, да? Ты думаешь, что я жалкий?       — Нет. — Ее пальцы скручиваются в кулаки, крепко сжимая ткань на его спине. Все встает на свои места, эта маска, это… — Это нормально. Многие из нас принимают бета-блокаторы.       — А ты?       — Нет.       — Видишь, хотел бы я быть, как ты.       — Но это не делает тебя жалким, — говорит она. — Ох, Бен…       Она с полной уверенностью знает, что это самый долгий разговор, который был между ними. Возможно, единственный настоящий разговор, который когда-либо будет между ними.       Он спешно целует ее в волосы, губы в панике касаются ее кожи.       — Ты так хорошо справилась, милая… Я хотел сказать, Рей. И…       Ее сердце пропускает удар или два. Она засовывает это в еще один ящик, гадая, стоит ли даже пытаться закрыть его.       — …Извини, я продолжал смотреть на тебя, но, видно, ты была не против…       Она хихикает ему в свитер.       — …И ты выглядела, будто тебе понравилась скрипка. И ты сделала все так быстро, в смысле, поменяла струну. Боже, если бы это был я… Я бы… Я бы просто…       — Я нервничала из-за обращения со Страдивари, — признается она, продолжая держать глаза закрытыми, прижимаясь к нему так близко, как только можно. — Никогда не держала такую в руках.       — Ох, мил… Рей. Извини. Извини.       Он мог бы продолжить называть ее «милой». Мог бы, всего лишь на сегодняшний вечер. Она будет сожалеть об этом, запихнет все это в огромный ящик с сожалениями, который уже не ящик, а целая чертова комната. Но он мог бы.       — Я не знаю, — говорит он. — Черт, послушай. Это всегда из-за меня, меня, меня… И я не подумал спросить, что бы ты… Ох, Боже, мне так жаль, Рей. Так жаль.       — Прекрати извиняться.       — Хорошо, извини…        Из ее рта вырывается смешок, и она чувствует нарастающую боль в груди, когда он тоже начинает смеяться.       Она пожалеет об этом. Но просто… к черту это. Она справится. Она засунет все это во всю ту же комнату, полную ящиков с сожалениями.       — Давай уйдем отсюда, — говорит она.       — Ко мне…       — Нет, ко мне.       — Что?       Хоть она и не видит ничего, кроме его лица в тени, она все равно поднимает взгляд.       — Пойдем ко мне, Бен.