Accarezzevole

      — Извини, у меня совсем небольшая квартирка, — говорит она, когда они заходят внутрь.       — Я думал, ты сказала перестать извиняться.       Она стонет, хотя и не столько из-за раздражения, сколько из-за того, что не может и не хочет признавать, того, что хотела бы полностью игнорировать… А затем его руки вдруг обхватывают ее фигуру сзади, обволакивая в теплом объятии.       Это опасно. Это, черт возьми, опасно.       Его руки так близко, что могут разорвать ее плоть и вытащить сердце наружу. И она клялась, что это ничего не значит, что это всего лишь неделя, и завтра он уедет, но… но…       Она позволяет потереться о свое ухо этому носу, который она стала люб…       Нет.       Это ничто. Это ничего не значит. Она просто успокаивает друга после тяжелого испытания, с которым ему пришлось столкнуться перед лицом тысячи людей. Друга. И конечно же, последним человеком, которого она пускала в свою квартиру, был настройщик пианино два проклятых года назад, но об этом тоже никому знать не нужно. Она никогда не вызывает сантехника, когда прорывает трубы, потому что может отремонтировать их сама. Она никогда не приглашает друзей, потому что не хочет прибирать вещи, а потом еще и развлекать их и мыть грязную посуду после. И она и близко не тот человек, кого можно было бы назвать приличным поваром. И, может быть, у нее даже нет друзей, которые были бы ей достаточно симпатичны и которым бы она доверяла в достаточной мере, чтобы пригласить к себе. И что с того? Никому не нужно этого знать.       Может быть, он ее первый друг. Даже несмотря на то, что это не так, и она никогда не увидит его после сегодняшней ночи.       Они могут быть жалкими вместе. Только на сегодняшнюю ночь.       — Хочешь чего-нибудь выпить? — шепчет она, сжимая его руку. — Уверена, что у меня все еще есть пиво. И какое-то вино.       Он мотает головой, зарываясь ртом ей в рукав, так что его слова звучат приглушенно.       — Не могу. Нельзя из-за лекарств.       Точно. Конечно же.       — Я выпью, — объявляет она. — Что насчет еды?       — Я не против чипсов.       — Хорошо, Бен.

♫♫♫

      Она сказала себе давным-давно, когда принимала то ключевое решение, что все это было ради одного: ради того, чтобы найти ту принадлежность к некой общности, которую она так сильно желала. И она говорила себе, что такую причастность можно найти, когда люди остаются, там, где люди живут во имя добра.       Рей никогда не сожалела о своем решении. У нее не было причин для этого, несмотря на то, что она и так же не нашла той желанной принадлежности — хоть и были моменты, когда она погрязала в пустоте и думала, что, может, никогда ее и не найдет. Было множество вещей, за которые ей стоило быть благодарной: ей приносило деньги любимое дело, у нее был стабильный доход, комфортный дом, идеальный вибратор, который ни разу не подвел ее и только раз был сброшен с пьедестала этим мужчиной, которого она встретила неделю назад… И еще одна вещь, совсем недавно вписавшаяся в коллекцию: она поиграла на Страдивари.       Его изучает ее взгляд, брошенный оттуда, где она прислонилась к кухонной стойке, делая глоток за глотком из своего бокала с красным вином.       Кайло, мать его, Рен стоит в ее квартире. И что это за загляденье. Немного сгорбившись в своем мешковатом свитере, он время от времени зарывает свою огромную лапу в пачку чипсов, чтобы затем набить рот всем этим глутаматом натрия, солью и, хотелось бы верить, элементами настоящей картошки — и все это во время того, как он, улыбаясь сам себе, молча оценивает ее сокровище: огромный стеллаж, который она сама сделала и поставила у стены, в котором держит все свои книги, пластинки, диски и безделушки. Он еще не обнаружил свою полку — она в самом низу.       — Тебе правда нравится Рихард Нойтра, — отмечает он; его лицо находится прямо перед архитектурными книгами в твердом переплете — роскошь, которую она позволяет себе, покупая по книге в год.       Она улыбается.       — Это точно.       — Могу я спросить, почему?       Пожимая плечами, она объясняет:       — Он все еще включает в свои дома по частичке самого себя, как и любой художник. Но в то же время всегда ставит на первое место желание клиента и рельеф местности вместо своего видения. Дело не только в нем одном. Он — просто одна из частей целого. Понимаешь?       — Толкователь всего лишь средство для работы.       — Ты всегда это говоришь…       Черт.       Он оборачивается к ней, его брови нахмурены, но распахнутые глаза полны любопытства и даже… удовольствия?       — Будь честна со мной, Ниима, — говорит он, и она ничего не хочет сильнее, чем стереть поцелуем эту проклятую ухмылку с его лица. — Ты моя фанатка?       Она трет переносицу и кивает, зная, что ее щеки в этот момент пылают красным. С тем же успехом можно было бы и признаться в этом.       — Внизу справа, рядом с рамкой с высохшими цветами.       Он склоняется ниже и наконец-то видит ряд драгоценных коробок, на каждой из которых написано его сценическое имя.       — Вот черт… Ты никогда не говорила.       — Уверена, что вообще ничего не говорила до сегодняшнего дня, кроме «трахай меня» и «быстрее» …       — Ты забыла еще «ох, вот тут», и «так хорошо», и «да», и…       — Ладно, хватит.       Она вздыхает в бокал с вином. Он хихикает в пакет с чипсами.       Что-то завладевает его вниманием.       — У тебя есть мой Шимановский?       — Первый, который я купила, — признается она, прежде чем сделать еще глоток. — Все еще думаю, что твой лучший.       Должно быть, дело в вине. Только так можно объяснить ее откровенность.       — Никому нет до него дела. Все они кудахтают о Сибелиусе. И Чайковском. — Его голос сейчас такой тихий.       — Уверена, ты понимаешь, почему.       — Да, конечно. — Он встает, пошатываясь, подходит к ней. — Но я ценю это.       Когда между ними остается меньше шага, когда его дыхание почти окутывает макушку ее волос, когда их ноги оказываются так близко, чтобы еще немного — и переплестись, он вытаскивает из пакета ломтик картошки и подносит к ее лицу. Она глядит на него в течении секунды или двух, прежде чем позволяет ему положить ломтик себе в рот. Он улыбается и целует ее в лоб.       Опасно. По-настоящему, чертовски опасно.       — Тебе уже получше? — спрашивает она. — Хоть немного.       — Намного. Спасибо.       Бездумно она протягивает ему бокал. Но он качает головой.       Она решает быть смелой, начать спрашивать, начать говорить. По-настоящему. Заполненные сомнениями ящики уже ждут в стороне.       — Как долго ты принимаешь лекарства?       — Годами, — тут же отвечает он. Часть ее завидует его откровенности, другая часть — ненавидит ее. — Было не так плохо, когда я был младше. Затем поменял агентов, сменил имидж, полный комплект, имя. Людям, видимо, понравилось. Записи продавались, продолжали поступать предложения… И все это запуталось в голове. Не могу больше без них выступать.       — Я думала, это как-то связано с твоей семьей.       — Да, это тоже, — говорит он почти небрежно. — А твоя семья связана с музыкой?       Так будет честно, полагает она. Она спрашивает о всяком, вот и он поступает так же.       Ладно.       — У меня нет семьи. Ну, если считать семьей систему патронажа, то вот.       Тысяча эмоций проносятся по его лицу. Лицу, которое ничего не может скрыть.       — Рей, я…       — Мне не нужна твоя жалось, — прерывает его она, ставя бокал на стол. — Люди уже достаточно постарались в этом плане.       — И чего же тебе хочется?       Прямо сейчас?       — Твой член внутри.       Хоть она и абсолютно уверена, что почувствовала что-то дергающееся в его джинсах, он выглядит так, будто настроен проигнорировать ее слова.       — Мы только дошли до разговоров, — мягко говорит он, кладя почти пустой пакет из-под чипсов на стол, прежде чем протянуть руки ей за спину с обеих сторон, чтобы вымыть их. Он наклоняется ближе, так близко, как может, и ее ноги немного раздвигаются, чтобы принять позу поудобнее, пока он кидает взгляд ей через плечо, чтобы взять мыло, и лишь несколько слоев ткани его джинсов и ее брюк остаются единственным препятствием между ними.       У нее едва ли получается дышать. Он, очевидно, прилагает все усилия, чтобы намыливать и споласкивать руки как можно медленнее, и так же очевидно знает, что делает этим с ней. И она едва может дышать.       — Ты солгал мне, — выдыхает она, сжимая в кулаках его свитер только для того, чтобы было, за что удержаться.       — Я никогда не лгал тебе.       Она слышит, как он вытирает руки полотенцем, висящим над раковиной.       — Нет, ты… — ее дыхание замирает, когда он прижимает бедрами к ее бедрам. — Когда сказал, что так происходит нечасто. Это должно происходить часто, черт тебя подери.       Он смеется, в его груди урчит рядом с ней. Она сглатывает стон.       — Что натолкнуло тебя на мысль, что это должно происходить часто? — спрашивает он у самого ее уха, прежде чем легко начать покусывать мочку.       Ее влагалище вдруг сжимается вокруг пустоты, и она начинает причитать, неспособная больше сопротивляться этому.       — Потому что… Пот… Ох, ты так хорош.       — И мы снова вернулись к нашей обычной программе, — шутит он, тон его голоса имитирует радио.       — Бен.       Он немного отклоняется назад, и она не может это терпеть. Единственное утешение — он поднимает руки, чтобы обхватить ее лицо.       — Но я говорил правду, — просто говорит он. — Я сделал усилие над собой для тебя. Все остальные могут идти к черту.       — Ты меня почти не знаешь.       — Я хочу узнать.       Это лицо будет ее погибелью. Это лицо, неспособное лгать.       — Мы никогда больше не увидим друг друга, — настаивает она.       — Я могу пробиться на место исполнителя в ваш оркестр.       Она заливается смехом. Когда он оборачивает вокруг нее руки, она зарывается лицом в тепло его свитера.       — Я не подпускаю людей близко, — признается он. — Выглядит как пустая трата, и для чего? Но я увидел тебя на репетиции и просто… Что ж, я лицемер, так ведь? Но у того, что я пытался спрятаться, есть свои причины… Все потому, что… Ну, потому что… Рей, я боюсь.       Прижимаясь лицом к его груди, она лишь смутно отмечает жжение в глазах и эту раздражающую дрожь подбородка. Слезы вырываются из ее глаз, впитываясь в его свитер.       — Чего? — шепчет она.       — Что в конце концов я окажусь прав. Что это будет пустая трата… Я ничего не делаю наполовину. Я даю либо все, либо ничего. И все — довольно много, так ведь?       — И не говори.       Мягко посмеиваясь, он приспосабливает свою хватку под нее, сжимая объятие еще сильнее.       — Я беру половины, — она ловит себя на этих словах, отказываясь поднимать лицо от его груди, потому что иначе он увидит. Он увидит. Хоть она и знает, что ее слезы уже впитываются в его кожу под тканью. — Даже четверти.       — Как насчет восьмых? Шестнадцатых? Тебе хочется нот или пауз? Ты не указала…       — Ты. Проклятый. Зануда.       Он снова отклоняется назад — будь он проклят! — и наклоняется, чтобы прижаться губами к ее губам, прежде чем оставить мягкие поцелуи на ее закрытых веках, на мокрых ресницах. Может быть, на самом деле она и не хочет его проклинать.       Потянувшись вниз, он расстегивает ее брюки и стаскивает их вниз. Она позволяет им растечься на полу, и он поднимает ее на стол, подальше от растекшейся ткани.       Она закидывает руки ему на плечи, позволяя ему утонуть в ее поцелуе, руками дергая его за волосы. И пока она занята его ртом, его руки находят себе занятие у ее бедер и, не торопясь, тянутся к трусам.       — Стяни их, — стонет она, покусывая его губу. — Поторопись.       Он подчиняется, стаскивая ее трусы и быстро засовывая их в задний карман джинсов. Но когда она делает попытку расстегнуть его ремень, он опускается на пол, на ее маленькую лужу ткани и зарывается лицом между ее ног. Он уже знает, что ей нравится, и окунает язык в ее вход, пока его нос трется о клитор. Она извивается над ним и водит пальцами по его волосам, ее руки погружаются в эту черную массу. И он смеется, когда она сжимается вокруг его бедного языка в кратчайшие сроки.       — Нужен мне, пожалуйста, — хнычет она.       Он поднимается на ноги, его рот оказывается у ее рта, ее вкус перемещается с его языка и на ее. Не глядя, она полностью вытягивает его ремень, рассеянно позволяя тому с грохотом упасть на пол, и тянет вниз джинсы и боксеры — все, что скрывает его.       — Подожди, — говорит он, его губы все еще приклеены к ее. — През... презерватив.       — Где?       — Левый карман?       — Твой левый или мой левый?       — Эм… Черт, не знаю.       Они смеются около ртов друг друга, пока она поднимает его джинсы и рыщет по карманам. Он тянется, чтобы помочь, и они одновременно находят упаковку, соприкасаясь пальцами. Она разрывает упаковку даже быстрее, чем меняет струну, и натягивает презерватив ему на член. И внезапно обнаруживает себя бездыханной и полностью заполненной им, когда он быстро, одним движением входит в нее.       — Ох, черт, Рей.       На нее вдруг сваливается понимание, осознание, что завтра он уйдет из ее жизни, улетит черт знает куда. И все ящики, все эти дурацкие ящики… они все разом открываются, слишком переполненные, чтобы удержать свое содержимое внутри.       Она уже за гранью опасности. Она уже стояла у нее прошлой ночью, рыдая у закрытой двери. Была у нее даже пару часов назад, отказываясь отдать ему скрипку. Если ей нужно признать только в этот раз…       — Я не хочу, чтобы это был наш последний раз, — говорит она, ее грудь разрывается от боли, слезы текут из уголков глаз. Эта честность чертовски ранит. Она ненавидит это.       Он встречается c ней взглядом, и она видит, что его глаза тоже затуманены непролитыми слезами.       — Я не дам тебе половины или четверти. Целые — вот чего ты достойна.       — Ты дашь их мне?       — Да, милая.       Она знает, что уже откровенно рыдает. А он продолжает:       — Даже бревис, если хочешь. Двойную целую ноту. И добавь фермату сверху. Да, именно так…       — Зануда! — Она целует кончик его носа.       — …так долго, как ты захочешь быть со мной. Ты можешь устать от меня, даже я устал от себя…       — Бен…       — Но я хочу, — говорит он, слезы заливают его щеки, когда он наконец позволяет им пролиться. — Я хочу научиться. Я хочу любить тебя. Ты позволишь?       Она кивает. Один раз, второй, так много раз, что ее голова начинает болеть.       — Я тоже боюсь, — говорит она, ее голос трясется. — Я так чертовски боюсь, Бен… Но трахни меня. Сейчас. Заставь меня забыть. Сделай так, чтобы я забыла на мгновение…       И он так и делает, каждый толчок отталкивает ее дальше от реального мира, приближая к тому месту, где будут только они вдвоем. Они оба не протягивают долго. Спустя минуты она пульсирует вокруг него, крепко сжимая. И когда она кричит во все горло, его голова падает ей на плечо, и он изливается внутрь с ее именем на губах.

♫♫♫

      Оставаясь внутри, продолжая заполнять ее целиком, он поднимает ее со стола и садится на диван перед стеллажом, рядом с окном, за которым уже темным-темно.       — Можем посидеть так пока что? — шепчет он.       Она кивает, медленно поднимая его свитер. Он делает так же, стягивая ее верхнюю одежду. Та образовывает еще одну лужу из ткани на полу, а они оборачивают руки друг вокруг друга. Его член все еще остается внутри нее. И они шепчут друг другу в кожу, вопросы, ответы, секреты. Их признания выливаются друг другу на плоть, так же как и слезы.       Его член твердеет все больше, пока проходят минуты, часы, но никто из них не двигается ни на дюйм. Они только хотят обнимать, и чтобы их обнимали в ответ.       — Мне нужно было оставаться все эти ночи, — говорит она. — Что за упущенная возможность.       — В следующий раз, — обещает он. — Будет следующий раз.       — Займи уже место в оркестре или что-нибудь в этом духе.       Он смеется.       — С другой стороны, ты можешь взять отпуск на лето? Но только если хочешь.       — И куда мы поедем?       — Куда захочешь. Мы можем и здесь остаться. Тебе нравится в отпуске?       — Не помню, когда последний раз отдыхала. Мне нужны деньги с летних выступлений.       Щелкая языком, он говорит:       — Забудь об этом. Я буду твоим летним папиком.       Она ударяет его в плечо, он в ответ кусает ее плечо, смеясь. Затем она кладет голову ему под подбородок, и они замолкают.       Спустя кто знает, сколько времени, после этой долгой полнейшей тишины он вздыхает.       — Думаешь, у меня есть шанс попасть в оркестр?       — Даже не думай об этом.       — Это гипотетически.       — Это не для всех, — говорит она. — И ты выделяешься.       — Сильно? — спрашивает он, и она чувствует лбом, как он улыбается.       Она утвердительно мычит.       — Ты думала о сольной карьере? — спрашивает он.       — Однажды, но это было очень давно.       — Когда-нибудь жалела о своем решении?       — Нет. — Это правда. Одна из бесчисленных правд, которые она дала ему сегодня. Больше, чем она дала кому-либо за все тысячи ночей своей жизни.       — Но ты подружилась со Спящей Красавицей. Она, знаешь, не такая уж дружелюбная.       Она поднимает на него взгляд.       — Почему она называется так? И для справки, я тоже не очень дружелюбная.       — Боже, если бы я знал. — Он дотрагивается до ее лба своим, прежде чем продолжить: — Потому что она спала дольше, чем играла. Ее нашли на чердаке замка, спрятанную в футляре. Затем новый хозяин просто оставил ее в ячейке банка. Но фонд, с которым я работаю, прибрал ее к рукам, и ее предложили мне. Я играю на ней дольше всех. Девять лет из трехсот, только представь.       — И ты купишь ее в конце концов?       Он пожимает плечами.       — Я ей, по-видимому, не нравлюсь. Не хочет полного, широкого звука, потому что не была сделана для романтиков. И не знает, как приспособиться. Ей больше нравится парить, чем плыть — понимаешь, о чем я?       — Так что Моцарт и прочие — это ее?       — Точно. Может быть, поэтому я и порвал струну сегодня вечером. Она довольна упряма. Конечно, вероятно, это моя вина. Закрутил колок слишком сильно. Или…       — Не нужно, — прерывает она. — Ты сделал все так хорошо, как мог.       — Ты помогла. И не качай головой, ты знаешь, что это правда.       Их губы встречаются, их движения тяжелые. Нет спешки, нет волнения, что это их последний раз. Больше нет. Действительно нет.       — Рей, можно я спрошу у тебя кое-что?       Она пронзает его взглядом.       — Будто ты не спрашивал всю ночь.       — Ты знаешь, о чем я, — смеется он.       — Валяй.       — Почему ты сказала об этом раньше? — спрашивает он. — Что ты боишься.       Беря одну из его рук, вырывая из хватки вокруг своей талии, она расправляет ее на своей груди. Его ладонь лежит прямо у нее на сердце.       — Я боюсь пойти на этот риск, — тихо говорит она. — Все еще боюсь. Это маленькая слабая вещица, знаешь? Мое сердце. Оно не привычно к… к… — Она прячет лицо в руках, внезапно начав плакать.       Продолжая держать руку на ее груди, другой рукой он прижимает ее ближе.       Она всхлипывает.       — Я боюсь, что если ты разорвешь мою кожу и вытащишь сердце, будешь держать его в кармане и носить везде с собой, то я не буду его видеть. Я не смогу проверить. Я не смогу проверить, что ты заботишься о нем. Потому что оно больше не будем моим. А будет твоим… Разве ты не боишься? Ты сказал, что боишься.       — Чертовски боюсь. — Он рвано вздыхает. — Когда я вырву свое и положу тебе в руки, где ты будешь держать его? В маленькой коробке под кроватью? Ты можешь делать с ним, что захочешь. Просто… Просто открывай иногда коробку, ладно? Это все, что я прошу…       — Это ужасно, Бен. Я обещаю, что сделаю получше, чем ты сказал.       — Я тоже сделаю все, что в моих силах. Черт, мне придется так сделать. Никогда не прощу себе, если…       Она не дает ему закончить слова, которые он собирался сказать. И скоро все слова, которые вырываются из их ртов, больше ничего не значат. Это просто вздохи, всхлипы и сдавленные вскрики. И их имена.       После, когда черная темнота снаружи начинает обращаться темно-синей, он несет ее в кровать и укрывает.       — Останься, — говорит она ему.       И он остается, присоединяясь к ней под одеялом, усыпая поцелуями ее висок, волосы, шею, пока не проваливается в сон.       Ее глаза открываются, когда небо снаружи уже бледно-голубое, почти белое. И он здесь, стоит на коленях рядом, у кровати, гладит ее по волосам. Она замечает, что он снова полностью одет.       — Во сколько твой рейс? — спрашивает она.       — В десять.       — Ты уже уходишь?       Он кивает.       — Я сделал завтрак. Но у тебя не так уж много ингредиентов в холодильнике. Сходи в магазин, ладно? И купи овощей, поешь нормально…       — Ладно, — стонет она, потирая глаза.       Он наклоняется и целует ее в щеку.       — Когда я увижу тебя снова? — спрашивает она.       — У меня есть несколько свободных дней в следующем месяце. Это… ничего страшного?       Она возьмет их. Маленькие части, крохотные кусочки, но из них, тем не менее, можно составить целое. Целое не всегда должно быть одним куском. Иногда это маленькие осколки, собранные в коробку. И она возьмет их.       Потому что он возьмет ее целое тоже, в какой только найдет форме, ее сломанные кусочки, ее осколки, ее разорванные и смятые обрывки бумаги. Она верит, что он так сделает.       Они оба сделают все от них зависящее.       Но все же, когда он медленно поднимается на ноги, пока она продолжает сжимать его руку в своих ладонях, она говорит:       — Бен, ты можешь… сам уйти?       — Конечно, милая.       — Извини…       — Без извинений…       Она успевает хихикнуть, прежде чем спрятать лицо в подушке, потому что ее глаза снова начинают слезиться.       — Просто… не хочу смотреть, как ты уходишь.       — Хорошо. Я напишу тебе из Пасааны. Рейс длится всего лишь три часа.       Он оставляет последний поцелуе на ее ухе. Она слушает, как он берет футляр со скрипкой, его удаляющиеся шаги, это долгое ожидание, пока он зависает у двери, будто все еще хочет что-то сказать, пока наконец не поворачивает ручку двери и не уходит.

♫♫♫

      После нескольких упражнений и лучшего завтрака, который у нее был за настолько долгое время, что она едва помнит, Рей делает дела по дому, прежде чем наконец сесть тренироваться. У них сегодня еще один концерт в семь вечера, на этот раз обычный, без гостей.       Она берет скоросшиватель с нотами, ставит на пюпитр, расстегивает молнию на футляре. Но, вытаскивая скрипку, чувствует, что что-то… не то. И когда начинает внимательно ее осматривать…       Золотисто-коричневая, не глубокая красновато-коричневая. Тигриные полосы на кленовой задней деке, не ее невзрачный палисандр.       Это чертова Спящая Красавица.       Она позволяет себе покричать немного, прежде чем хватается за телефон, яростно тыкая на кнопку звонка. Но он не отвечает. Проверяя время, она понимает, что он все еще в самолете.       Черт. Черт.       Как?..       Рей стонет.       Кайло, мать его, Рен. Нет. Бен, мать его, Соло.       Она ждет, совершенно вне себя, понимая, что в любом случае можно попрактиковаться на Страдивари, потому что какая еще у нее есть скрипка? Проклятый идиот ведь забрал ее.       Ее проклятый идиот.       Ее?       Да. Ее.       Около половины второго он наконец пишет, что приземлился. Он нажимает кнопку звонка и прижимает телефон к уху.       — Что, черт возьми, ты наделал? — требует она от него сразу же, как только он берет трубку.       Он ничего не говорит, только его подавленные смешки слышатся с другого конца линии.       — Бен! Ты как оправдываться будешь?       — Она любит тебя больше, — наконец говорит он.       — Что подумает фонд?       — Все в порядке, скажу, что произошла путаница.       — О, мой Бог…       — И в связи с тем, что они скажут ее вернуть, мне придется прилететь обратно, — добавляет он. — К тебе, милая.       Стеная, она спрашивает:       — То есть это и есть твое решение? Продолжать оставлять свою скрипку со мной, чтобы ты должен был вернуться обратно?       — Нет, мы ведь можем быть изобретательными и попробовать оставлять и другие вещи. У меня, кстати, все еще есть твои трусы.       — О. Господи.       — Позаботься о моей малышке, — говорит он, и она слышит, как он улыбается… нет, ухмыляется. — Я позабочусь о твоем нижнем белье.       — Бен!       Будто бы кто-то дернул выключатель, его тон вдруг становится серьезным.       — Ты не злишься, так ведь?..       — Конечно же, я злюсь!       — И ты хочешь обратно свою скрипку?       — Да! Как можно скорее! Слышишь, Соло?       — Ладно, — вздыхает он. — Я свободен в понедельник. Увидимся?       Ох уж этот мужчина.       Ее проклятый глупый мужчина.       — Никогда больше так не делай, — умоляет она его.       — Никаких обещаний. Купи продуктов, ладно?       Целое, верно? Больше похоже на целую кучу проблем. Она могла бы любить его. Черт, она, наверное, уже его любит. Половины, четверти, восьмые, шестнадцатые, осколки стекла и кусочки бумаги. Это будет то еще приключение, и она знает это. И это всего лишь первый кусочек их путешествия. Что за адская поездочка это будет.       Но они сделают все возможное.

- Fin -