"Highway to Hell"

      Помещение было освещено одной-единственной лампой, что болталась на оголенных проводах под потолком, изредка моргая и раздражая глаза. Вдоль периметра, соединяя толстые бетонные балки, простирались трубы, можно было услышать, как редко по ним бежит вода, и капает на пол из прогнивших трещин.       Стены были изрисованы граффити, цвет которых уже выцвел, а побелка слетела на темный пол. Рандомные буквы, изображение животных или героев старых мультфильмов. Цвета явно подбирались от души. В самом дальнем углу размещались ящики, порванные коробки, из которых торчали шприцы, на стену опиралась обшарпанная дверь. На той же стене висел стеклянный шкаф с двумя дверцами. За ними лежал труп крысы и шприц с высохшей жидкостью. Так подло подманившей к себе животное, и так сладко убив его. Вдоль других стен стояли стол, ведра и прочие ящики, набитые хламом и рваными тряпками, что ранее были вещами.       Под лестницей стоял грязный диван. Голубая когда обшивка теперь была залита вином, желтыми пятнами и чьей-то рвотой. Запах от него исходил адский, вероятно, недавно на нем кто-то уже облегчился. На нем время оставило дыры, в которых местные наркоманы прятали дурь и бутылки алкоголя.       Рядом с диваном стояла бутылка колы, совсем новая еще нетронутая. Пузырьки стремительно поднимались наверх, шипели и растворялись, доплывая до цели. Недалеко от нее валялись газетные и журнальные вывески. Прошлогодний «PlayBoy» с грудастой девицей на первой странице, уголок журнала был вырван, а рядом валялись использованные салфетки.       Под протекающей трубой скопилась вода и в нее был опущен оголенный провод, который иногда искрился и угрожающе «рычал», стоило к нему подойти поближе. Вода источала горелый запах и казалось, сама уже обуглилась.       На стене напротив лестнице висела доска с плакатами, на которых были изображены лица пропавших людей. Года уже давние и фотографии почти стерлись. Также можно было увидеть номера телефонов, адреса и минимальное описание. Этих людей давно уже нет в живых. или их никто не ищет. Фотографии, несмотря на свою историю, выглядят счастливыми: каждый на них улыбался и светился.       Ниже висели новости о пожаре, которые был в Техасе несколько лет назад: «…Пожарные всего штата на тушении огромного лесного пожара на 71 шоссе, около Смитвилля, Техас, понедельник, 5 сентября», «…Брайан Ковиш с крыши своего дома на Седар Лейн в административно-территориальном подразделении Блю Боннет Акрс к западу от Бастропа машет пожарным самолетам.», «…За неделю на территории штата произошло примерно 180 возгораний. Наибольший урон понес округ Бэстроп в центральном Техасе, где сгорело почти 600 зданий. Округа Колдуэлл, Кэсс и Граймс также серьезно пострадали — суммарно пожар распространился там на площади около 8 тысяч гектаров, сгорели десятки домов.» — Гласили обрывки на стенде. Бумага была потрепана и оборванная во многих местах, однако информацию передавали. Только, нужна ли она здесь? Тем, кто сюда возвращается с новой дозой и шприцами? Имея при себе бутылку и пару «грязных» журналов?       В помещении было тихо, у лестницы стояли трое мужчин, они смотрели в середину комнаты и ждали. Рядом с одним был столик на колесиках. На нем лежали плоскогубцы, скальпель, игла с веществом и пачка сигарет с зажигалкой. Все это было чистым, аккуратно лежало на полотенце и ждало своего часа.       Остальные присутствующие держали в руках пистолеты и не двигались с места, не решаясь издать звука. Полнейшая тишина, нарушаемая стуком капель о пол. Никто не был одет официально: рубашки, брюки, ботинки. Волосы находились в хаосе, будто всех подняли в такой спешке, что не было времени на сборы. Все надели то, что лежало под рукой.       Кто-то прошелся по периметру, пнул подушку, которая валялась в углу и спугнул трех крыс. Животные в панике побежали под лестницу, спасаясь от потревожившего их человека.       Тело парня сидело на стуле посреди помещения. Руки были привязаны за спиной с обеих сторон спинки, ноги свободно стояли на полу. Действие препаратов сходило на «нет» и Чуя понемногу открывал глаза. Он медленно пришел в сознание и увидел перед собой пол. Серый, грязный, не трудно было догадаться, куда его привезли. Накахара не поднимал голову, не подавал признаков жизни. Не хотелось, чтобы те, кто его сюда привез, поняли, что он в сознании. Его привезли сюда не беседы проводить, его либо убьют сразу, что вряд ли, либо будут пытать, а потом убьют. В любом случае исход один и уже было не важно, поднимет он голову или нет.       Глаза были закрыты густой челкой, поэтому присутствующие личности не видели, что Накахара уже в сознании и готов к дальнейшим действиям. Сердце стучало так громко, что пульсация отдавалась в голову, казалось, что в черепе о стенки бьется чугунный мяч. С такими сильными ударами, так быстро и хаотично.       Чуя аккуратно двинулся, проверяя, насколько крепко он связан, веревки были тугими, но материал плохой. И тут Чуя вспомнил об одной важной вещице. Как он был сейчас благодарен, что именно сейчас взял ее с собой.       Накахара пошарил аккуратно рукой возле карманов и с облегчением заметил, что эти болваны не обыскали его. Хиггинс будет крайне расстроен, узнав, что они облажались. Убедившись, что план может сработать, Накахара убрал от себя руку и закрыл глаза. Было немного времени, чтобы привести мысли в порядок, необходимо было решить, где искать Рюноске и как его доставать. Мори с ним что-то сделал. Чуя был уверен, что он его продал, и горел от этих мыслей. Голова закружилась и тело начало знобить. Он продал его напарника в какой-то клуб! И его собирался продать, он уверен в этом. Вернется и обязательно выбьет из него всю информацию. Он знает, на какие рычаги надавить. Он будет угрожать ребенку ножом, но Огай все ему расскажет.       Утром Акутагава уехал в магазин, а Мори сдал его в том звонке. Чуя был железно уверен в этом, парень от злости сжал руки в кулак, от чего пальцы хрустнули в тишине помещения и один из охраны повернул голову.       — Он очнулся, Бади, приведи господина Хиггинса. — Роттвуд оттолкнулся от стены и прошел к Накахаре, схватил рукой рыжие пряди на затылке и поднял на себя голову. Парень застонал от боли и скривил лицо, смотря человеку в глаза. Хватка была сильной, оттягивала скальп и грозилась вовсе снять кожу с головы. Охранник оскалил желтые зубы и наклонил голову набок. Второй рукой он взял парня за подбородок и провел по губам большим пальцем. Чуя сразу же сжал их в тонкую полоску и сглотнул.       Роттвуд усмехнулся и с силой надавил пальцем, протискиваясь в рот юнца. Больно нажимая на передние зубы, заставляя открыть его и пропустить внутрь. Накахара ощутил металлический привкус кожи, по языку начали водить шершавой поверхностью грубой фалангой. Появился рвотный рефлекс, но мужчина сжал его скулы, не давай вырвать. В глазах читалась паника, начало тошнить и парень стал кашлять, стараясь отхаркать палец, который протискивался дальше и изучал небо.       Охранник с упоением наблюдал, как мучается Чуя, как пытается не избавиться от завтрака и не захлебнуться слюнями. Сглотнуть не получалось, рука крепко сдерживала челюсть, не позволяя закрыться. На штаны и пол вытекла жидкость, еще немного стекало по подбородку.       -Кажется, тебе не хорошо, а? Может мне тебя отпустить? — Роттвуд поднял голову юноши сильнее и Накахара подавился, не получалось вздохнуть, рот наполнила жидкость и начала забивать пути дыхания. Палец раздражал слюноотделение и не давал избавиться от этого.       Накахара резко дернулся, вырываясь из хватки, и его вырвало, он наклонился в сторону и закашлялся так сильно, что раздирало легкие. Мужчина отошел, заливаясь смехом и потирая мокрый палец.       -Хорошо! Смотри, твой рот кончил! Вижу, тебе нравится, потом еще повторим, котенок. — Он осмотрел своих коллег, которые подхватили смех и рассматривали Чую, пока он отходил от состояния шока. Дыхание вернулось, а вот тошнота не отходила. В памяти остался привкус кожи и хотелось вывернуться наизнанку.       -Поверь, это самая малая часть того, что Хиггинс собирается с тобой сделать. — Произнес Роттвуд и прикатил тележку с хирургическим содержимым к стулу. Он пнул ногой и та подъехала близко, позволяя Чуе подробно изучить инструменты, которыми ему будут выдирать ногти. — Будет довольно весело, я хочу послушать, как ты будешь кричать. А потом, когда босс оторвет тебе последний палец, ты больше не будешь ему нужен. Он прикажет тебя убить, и знаешь, что я с тобой сделаю? — Мужчина наклонился ближе и схватил рыжего за горло.       Накахара уставился на него сонным взглядом. Желудок еще воротило и он немного кривил лицо, стараясь не вспоминать, что сейчас было. Слова Роттвуда не особо сейчас имели значения, хотелось уже исполнить свой план. Однако нельзя, будет крайне глупо, здесь слишком много охраны и нет гарантии, что и наверху нет охраны и двери не заперты. Накахара вообще не имел понятия, что происходит наверху.       -Я тебя поимею, на самом грязном матрасе. Я опущу твое лицо прямо в него, чтобы ты задыхался, пока я буду. — Его прервал громкий звук наверху и мужчина резко повернулся. Хиггинс должен был прийти с минуты на минуту, и судя по реакции этого ублюдка, он очень боится босса. — …Я буду иметь тебя, пока ты не сдохнешь.       — Ой, а если я расскажу Хиггинсу о твоих планах? Как же он расстроится. — Кулак Роттвуда с размахом впечатался в лицо Чуи, стул покачнулся и со скрипом отъехал назад. Лицо начало неистово гореть и юноша зажмурился. Главное не закричать, ни одного звука. Он не хотел произносить ничего, не хотел кричать.       Отозвался старый ушиб, оставленный Акутагавой еще в том отеле. Боже, как же хотелось его увидеть сейчас. Пусть Рюноске его ударит, он стерпит, он стерпит все, что сделает этот тихоня. Накахара молился, чтобы сейчас в ту дверь вошел Акутагава, расстрелял всех и вытащил его. Прямо как в геройских боевиках. Однако ни Рюноске, ни Джеймса Бонда здесь не было. Только Роттвуд с подносом щипцов, шприцов и скальпелей. Будет больно.       — Ох, извини, рука немного дернулась, ты что-то сказал? — Мужчина встряхнул рукой и оскалился на парня, замахнулся и ударил его еще раз. Характер у Роттвуда был ужасный. Он срывался абсолютно по любому поводу, слушался только Хиггинса и был его правой рукой. Он мог прикрыть спину, добыть необходимую информацию. Это он нашел Чую, узнал, куда они едут, у кого остались на время. Предоставил информацию про болезнь ребенка. Хиггинс не считал Мори предателем, он видел в этом прекрасную выгоду.       — Знаешь, что я тебе скажу, мелочь. — Охранник выпрямился и поправил рукава джемпера. — Я заметил, что ты странно дышишь к тому мальчонке, как же его… Акутагава. Я пока не разобрался, что между вами происходит, но я хочу… Нет, мне интересно узнать, какая будет твоя реакция, когда я буду пытать и его.       Накахара рыкнул и дернулся вперед, скалясь, словно зверь. О, боги, делайте с ним все что угодно. Но не трогайте Рюноске! Как и ожидал Роттвуд, реакция была прекрасна: Чуя запыхтел, как паровоз и попытался вырваться из пут, сдирая кожу веревками на запястье.       — Не смей его трогать! Ублюдок, не смей. Я клянусь, я тебя убью.       Дверь в подвал открылась и по лестнице спустился человек. Роттвуд отошел в сторону и встал у стены вместе с остальными. Вошедший осмотрел всех и кивнул им, позволяя уйти прочь, всем, кроме Роттвуда.       Чуя замер и не произносил ни звука. Человек перед пугал сильнее, предстоящий ужас, который с ним будет происходить. Радовало только одно. Здесь находился он, а не Акутагава.       — Начнем со скальпеля. — Прохрипел Хиггинс.

***

             Федор подставил стеклянную емкость к свету и ввел иглу шприца в крышку. Парень вытащил язык и внимательно наблюдал, как жидкость наполняла цилиндр, а поршень медленно поднимался, утягивая вещество за собой. Достоевский аккуратно вынул иглу и перевернул бутыль, ставя ее на стеллаж. Он закупорил иголку колпачком и положил инструмент в карман. Вернулся к столу и сел за отчет, который утром ему притащил Купер. Листы были в отпечатках крови и грязи, никогда аккуратно не донесут.       Работать совсем не хотелось, внутри когтями сдирало тоска по Дазаю, это произошло неделю назад и Федор, оставаясь в одиночестве, позволял себе поддаться слабости и отказаться от любой активности. Сердце упивалось тоской и сильным желанием вернуть любимого человека. Руки чесались задушить Каллагана, посмотреть в его глаза и воткнуть в них один из шприцов, слушать крики и мольбы о помощи. Федор встряхнул головой и приложил пальцы к переносице, успокаивая бурный поток мыслей. Его передернуло и парень вздохнул через стиснутые зубы.       — Я тебе обещал. Я обещал тебя вытащить отсюда, и что я наделал… Я не сберег. — Тихое бормотание под нос успокаивало. Достоевский закрыл глаза, представляя, что Осаму где-то рядом в его кабинете и слышит его. Какая-то часть мозга искренне верила, что Дазай ему ответит, улыбнется, пошутит и обнимает со спины, как он делал всегда. Как же Федор скучал по его рукам и озорной усмешке. Ему безумно не хватало голоса в кабинете. Голос Осаму, теплый, с легкой хрипотцой, с задорной изюминкой. Федор поднял голову наверх и прикрыл глаза. По щекам потекли слезы и парень не громко всхлипнул.       — Вернись, пожалуйста. Я прошу, вернись ко мне, я все исправлю. Я отвезу тебя в Канаду, обещаю. Я обещаю! — Колба с веществом улетела на пол и осколки разлетелись по помещению. Достоевских замер в позе, после того, как смахнул бутылку со стола и с гневом наблюдал, как наркотик растекается по поверхности кафеля. — Вернись ко мне, я люблю тебя, Осаму.       Федор лениво прошел к шкафу, достал веник и совок. Начал убирать осколки и жидкость, флегматично растирая все по полу. Он снова всхлипнул и вытер рукавом лицо, закрыл глаза, переваривая очередной приступ, и продолжил уборку. Душа умоляла о помощи, но он знал, что один. Знал, что кроме себя ему помочь некому. Да он и не позволит. Никогда не подпустит никого ближе, чем на метр от того, что происходит у него внутри.       Достоевский оставил швабру и сел на «их» кушетку, разулся и поднял одну ногу, обнимая колено и запрокидывая голову. Это уже третий приступ за утро. Сколько можно плакать? Уже тошнит от этого.

— Почему ты плачешь? Эй, ну хватит, что мне сделать, чтобы ты перестал плакать, Федя?

Достоевский тепло улыбнулся и вытер глаз пальцем, забавно сморщив нос. Брюнет приблизился к лицу Осаму и поцеловал его, заводя пальцы в каштановые волосы. Вторая рука обхватила парня со спины и прижала плотнее к себе. Федор отпустил поцелуй и потерся о парня носом. Прижался лбом, как делал всегда и закрыл глаза.       — Я не плачу, я просто радуюсь. Ну и шутка твоя была смешная. Я плакал от смеха, Осаму. — Брюнет еще раз поцеловал его и отошел к своему столу. На поверхности были колбы, шприцы и отчеты, которые Достоевский не мог закончить. Стоило ему сесть за бумажки, как Дазай начинал приставать. Брюнет не мог сопротивляться и отвечал на ласку, поглаживая рукой его лицо и плечи. Он так любил. Он не мог вспомнить, чтобы он кого-то еще так любил, как Дазая. Эта любовь теплилась мягким комочком в груди и заставляла улыбаться. Заставляла вести себя как глупый ребенок, который получил игрушку и теперь будет спать с ней всегда.       — Да, я вижу твои слезы, конечно же я тебе верю, Федор. Как скажешь, детка. — Осаму всегда смотрел на Федора с обожанием, некой искрой в глазах. Осаму был на несколько лет младше, его «детское» сердце доверяло Достоевскому и позволяло тормошить себя. Дазай отпустил его и сел на кушетку, позволяя партнеру продолжить работу. Сегодня у него было клиентов, и Осаму сбежал к Федору, соврав, что болит задница и ему необходим осмотр. Хьюза было легко одурачить, особенно наглому Дазаю.       — Осаму, я пойду в столовую, посиди, пожалуйста, тут. — Федор поднялся и подошел к парню, беря его за подбородок и приближаясь к лицу. — Я принесу нам обед. Прошу, не выходи никуда. Если придет Хьюз или Купер, скажи, что я за медикаментами ушел. — Он невесомо поцеловал парня и прикрыл глаза. Пальцами приятно поглаживая скулу, за которую придерживал. — В этом месте я буду переживать за тебя. Смейся над моими слезами, смейся над моей осторожностью. Но я буду волноваться и бояться за тебя. Я буду заботиться о тебе, Дазай.       Шатен молча кивнул и, когда его отпустили, отодвинулся к стене. Он поднял голову на Достоевского, преданно смотря на него. Обнял колени руками, укладывая в душе то, что услышал. Он верил Федору, верил его словам. Пусть оба были влюблены, пусть в таком месте и, возможно, кто-то кончит плохо. Кто-то точно не выйдет отсюда живым. Никто не выходит. Почему-то Дазай был уверен, что живым отсюда не выйдет именно он.       Когда Федор вышел из кабинета и за ним закрылась дверь, появилось чувство одиночества. Осаму еще несколько минут смотрел в его сторону и водил языком по своим губам. Он еще чувствовал на них Достоевского, точнее его вкус. Парень весь пропитался своими медикаментами, Осаму провел пальцем по губам и усмехнулся.       Пока Федора не было, Дазай поднялся с места и прошелся по кабинету, ступая босыми ногами по кафелю. Холодная поверхность отзывалась мурашками в теле. Достоевский много раз просил Осаму не ходить здесь голыми ногами, но кто его будет слушать. Дазай искал любой способ попасть в его кабинет. Если он еще и простудится, то это будет Джекпот.       Страшила ли мысль о смерти Осаму? Нет. Он с самого начала, как попал сюда, знал, что не выйдет. Ян Шонге дал ясно понять, что либо ты послушная Кукла, либо труп в канаве на заднем дворе. Этот факт не так пугал, Дазай холодно относился к своей смерти и не следил за течением жизни. Однако через какое-то, довольно короткое время, он сблизился с местным врачом. Они начали общаться, обсуждать то, какого было «за бортом» этого гиблого судна. Шутили, поддерживали друг друга, Федор подкармливал Осаму. В конце концов они поцеловались. Это был вечер пятницы, клиентов не было и парни проводили время за банкой пива и остывшей пиццей. Они пересеклись взглядами, были слишком близко друг к другу, чтобы сдержаться. Федор наклонился и поцеловал его.       Достоевский открыл глаза и провел языком по губам, вспоминая прошлое. Прошлое, которое больше никогда не станет будущим. Он поднял руки и протер ими лицо, всеми силами стараясь успокоиться. Ему нужен кофе, срочно нужен кофе, иначе Федор на кого-нибудь накричит сегодня. Он собрал бумажки в одну стопку и отложил на угол стола. Сбросил со стола крошки и пошел к двери, опустил руки в карманы и нашел в одном резинку. Завязал волосы в хвост и затянул его. Дазай любил играть с его волосами, любил причесывать и заплетать маленькие косички. К сожалению длины не хватало и Осаму начинал заново, ругаясь себе под нос — «Тебе нужно отрастить волосы длиннее, я не могу тебя заплетать!» — С тех пор Достоевский решил, что не будет отрезать волосы, отрастит и сделает косу. Как хотел он.       В коридоре снова раздавались грязные звуки, Достоевский закрыл глаза, проглатывая тошнотворную реакцию. Дазай никогда не кричал. Осаму, был тихим, вливался в темп клиента и приносил ему удовольствие, за что получал от Яна похвалу и возможность посещать Федора. Шонге закрывал глаза на эти визиты. Все было честно: с Дазая деньги и довольные клиенты, с Яна снисходительность. Все работало как Швейцарские часы.       Федор все равно переживал, что их застукают. А что тогда было бы? Он прекрасный врач, который ставит на ноги и достает наркотики по связям. Дазай приносит деньги и клиентов. Запретил бы Ян им видеться? К сожалению, он этого больше не узнает. Достоевский устал думать и вгонять себя в депрессию, но забыть Осаму он не в силах.       Были мысли принять наркотики, которые он хранит в ящиках. Чертов кабинет кишит отравой, он буквально управляет смертью. Добавит лишние граммы капель и человек умрет от передозировки. Не наберет нужную дозу — Кукла умрет от болевого шока. Этот дом единственное место, где он решает, кто действительно может умереть, а кто останется здесь навечно.       Но не будет смысла принимать вещества. Возможно, Федор и увидит воображаемого Дазая, но это не успокоит, не поможет унять боль. Это не настоящий Осаму, ложь, вымысел. Отдаваться иллюзиям Достоевский не горел желанием, хотя и сходил с ума от одиночества.       Идя по коридору, слушая стоны и скрипы кроватей, голова отключилась. Не хотелось воспринимать ничего вокруг, Федор игнорировал окружение. Его кто-то окликнул за спиной и брюнет нехотя повернулся, смотря на Купера. Мужчина держал за воротник какую-то девушку, из промежности текла кровь и она плакала.       — Эй, доктор, тут пациентка, возвращайся к своим обязанностям и вылечи ее дыру. Живо! — Купер встряхнул ее, и девушка рвано вскрикнула, поджимая к себе руки. Вид был жалкий: в крови, почти без одежды и волосы в сперме.       — Я хотел поесть, все утро сидел с отчетами. Сжалься. — Достоевский окинул сочувствующим взглядом жертву. В мыслях промелькнуло желание увеличить ей дозу и отпустить в мир иной.       — Я что-то не понятно сказал?! Развернулся и залез ей между ног. Сейчас. — Мужчина грубо толкнул девушку вперед, она запнулась о собственные ноги и упала на пол, сильно ударяясь коленями о бетонный пол. Федор поморщился, представляя, какие теперь ссадины на коже. Ничего, он и их обработает.       — Кстати, после обеда к тебе приведут новенького, у него вечером будет клиент, Шонге попросил, чтобы ты проверил его на вирусы и прочую… Паршивость. Если будет брыкаться, можешь усыпить своими веществами, но чтоб уснул, а не откинулся.       — С нетерпением буду ждать. — Вяло вздохнул Достоевский, поднимая пострадавшую и приобнимая ее. Создав упор на себя, он повел Куклу в свой кабинет. Завтрак снова откладывается, так работать не возможно.       Злость понемногу закипала внутри головы и отзывалась болью в животе. Хотелось есть и кричать. Еще идущая рядом девушка постоянно падала и плакала, умоляя отпустить ее. Голос ее впивался в уши и стучал по нервной системе. Федор хотел ее оставить в коридоре и уйти на свой законный перерыв, но что-то не позволяло так поступить. Он просто не мог бросить ее умирать. За ними по полу тянулся кровавый шлейф от ее ног. У нее был клиент и, скорее всего, слишком буйный. Дама буквально не стоит на ногах и захлебывается слезами.       Достоевский проводил взглядом полосу крови и поднял брови и выругался, открывая ключом кабинет. Что-то внутри него дернулось и на мгновение показалось, что Дазай там. Мужчина стряхнул головой и уставился на Акутагаву, который уже сидел на кушетке и рассматривал баночку с таблетками.

***

      Накахара смотрел на капли крови, которые медленно капали с лезвия хирургического ножа на его ногу и сжимал зубы. Организм уже не хотел терпеть боль, не хотел чувствовать это и реагировать. К его порезу на щеке добавились еще три: на скуле, под глазом и поперек переносицы. Страшно было за глаза, а так уже не было смысла кричать.       Этот обдолбанный старик начал с самого малого, постепенно набирая темп своих пыток. Диалог они не видели. Только изредка Хиггинс спрашивал что-то, Чуя игнорировал, чем бесил мужчину и получал от него кулаком в лицо. В глазах появлялись мушки, не помогало даже встряхивание. Чуя очень старался не вырубиться, хотя хотелось потерять сознание и не созерцать мерзкое лицо его мучителя.       -Я знаю, на что ты точно будешь реагировать, Чуя. — Хиггинс аккуратно положил на тележку скальпель и отошел к дивану, на котором лежала куртка. Явно не его, но в ней было что-то, от чего Чуя напрягся. Нутром чувствуя неприятные покалывания. Хиггинс опустил руку в карман и пошарил внутри, наконец выпрямился и достал пачку сигарет. Мужчина показал их Накахаре и потряс ими, дразня парня.       — Интересно, ты все еще трясешься, когда кто-то рядом курит? Эта штука напоминает тебе отца, верно? Такое гаденькое воспоминание от одной пачки новеньких Мальборо. — Хиггинс достал одну сигарету и зажал ее в зубах, поджигая. Он затянулся и выпустил дым в потолок.       Накахара инстинктивно оперся ногами о пол и попытался отодвинуться назад, но кроме мерзкого скрипа не добился ничего. Пугала не сигарета, а воспоминания об отце. То, какие вещи он творил с сыном, пока мать работала проституткой в борделе. Горячая, рыжая особа была невероятна красива, чем пользовалась и приносила домой большие суммы денег. Естественно ее плоть не была чиста. Такие деньги одними разговорами не заработать. Она думала о том, как прокормить сына. Но деньги уходили на выпивку мужа.       Чуя Миока работала почти сутками, а ее супруг избивал ребенка и приводил в дом пьяниц. Стоит ли напоминать, почему Накахара ненавидит людей и сторониться каждого. В каждом видит опасность и угрозу. Боялся ли он Акутагаву? Возможно. Он не отрицает этого, однако никогда не признается ни себе, ни, тем более, Рюноске.       Хиггинс подошел ближе к Накахаре и достал изо рта сигарету, осмотрел ее и поднес ближе к парню, на что Чуя отвел голову назад и оскалился, пытаясь хоть как-то защититься. Руки были завязаны, однако парень изредка шевелил правым плечом. Медленно, ловя момент.       Сигарета кружилась перед глазами и в нос бросался ядовито-горелый запах никотина. Чуя следил за ней и кривил нос, тормозя в себе гнев и желание закричать на старика. Страх сменился гневом, здесь не было отца, который тушил бычки о его кожу, не было его пьяных друзей, которые заставляли есть еще тлеющие бычки. Был только Хиггинс, который издевательски крутил окурком перед молодым лицом.       — Подскажи мне, мой юный друг, как это было? Может я смогу вернуть тебе те прекрасные воспоминания? Может быть, мне стоит сделать так?       И мужчина приложил горящую сторону к коже на шее. Накахара закричал, дергаясь и рывками стараясь отвести от себя кипяток. Кожу сильно прожгло и остался багровый след. Голос от крика сорвался и Чуя захрипел, кашляя на весь подвал. Согнуться вперед не давали привязанные руки к стулу.       Кожа зашипела, а рука даже не думала отводить бычок в сторону. Хиггинс наблюдал за тем, как парня метает из стороны в сторону. Как он, находясь в ловушке, не в силах что-то сделать. Не в состоянии себе помочь.       Наконец, он убрал сигарету и приоткрыл рот, наблюдая, как тлеет почти коричневый ожог на шее, а венки так вздулись от боли, что даже поднялась температура. Чуя сильно хрипел с одышкой, постанывая от горящей кожи. В голове сильно пульсировало и ныло. Хотелось завалиться на бок, но когда правая рука начала расслабляться, он вспомнил о своем плане и быстро проснулся, сжимая кулак.       Хиггинс засмеялся и затянулся сигаретой, почувствовал привкус крови и вытащил бычок изо рта, скривившись.       — Надо же! Я прожег ему кожу насквозь, там кровь! — Старик поднял сигарету в воздух и показал ее Роттвуду, который с ухмылкой стоял в стороне и ждал конца спектакля.       Хиггинс с наивностью ребенка подбежал к подносу и осмотрел материал, который там лежал. Он взял плоскогубцы и подвигал их. — Нет, ногти вырывать не буду, слишком мелочно. Этим пусть новички занимаются. Я хочу… — Он начал осматривать остальное. — Хочу что-нибудь необычное. — Он провел большим большим пальцем по его лицу, нахмурился, изучая участки и внезапно замер, закрывая его правый глаз. — Идеально. Боже мой, я придумал.       Накахара с силой вырвал лицо из его руки и прокричал на мужчину, вкладывая в это всю свою агрессию и страх. Осознание, в какой он ситуации, начало приходить медленно, но ярко. Зачем он остановился и посмотрел на его глаз. Все еще держит его закрытым и постепенно начал надавливать. Не хорошо, максимально не хорошо.       Хиггинс снова надавил на глаз и отпустил, проведя пальцем по губам парня. Он отошел в сторону и достал из губ сигарету осмотрев ее. Мужчина нахмурился, вертя ее между пальцев. Он переваривал какую-то свою идею, но она ему не нравилась. Либо он хотел улучшить исполнение, но пока не мог придумать вариант.       Накахара наблюдал за его мыслительным процессом, слишком напряженная атмосфера, шея дико болела и кожа чесалась. Кровь стекала за воротник и противно ощущалась там.       Хиггинс покивал своим мыслям и улыбнулся; он сделал круг вокруг себя и затянулся сигаретой, сделал сильную затяжку и выкинул бычок на пол, придавив ботинком. Он снова прошелся вокруг и пнул резко в колено. Парень вскрикнул и дернулся так, что стул проехался по полу и слегка подпрыгнул. Пару минут рыжий сжимал зубы и не произносил ни звука, переваривая весь ураган внутри себя и жмуря голубые глаза, из которых потекли слезы.       Хиггинс досадно цыкнул языком и потер руки друг о друга, хотелось выбить из парня эмоции, было дикое желание услышать его крики и мольбы о помощи и пощаде. Но Чуя не кричал, старался подавить в себе это, однако с сигаретой у него получилось.       -Роттвуд, принеси, пожалуйста, паяльник. Я хочу, чтобы он кричал. Предатели должны кричать. Ведь так? — Старик наклонился к Накахаре и улыбнулся ему в лицо. У Хиггинса были синие глаза, глубокий, тяжелый взгляд. В них читалось необузданная жестокость и желание мести. — Я из-за тебя и Рюноске потерял очень большие деньги. Я люблю деньги и я ненавижу их терять, понимаешь? А знаешь, как можно быстро вернуть мне долг? Например, знаешь, сколько стоит сердце? Печень? Ты, вроде не пьяница, твоя печень может подойти. А я получу неплохую сумму. У меня неплохие связи на черном рынке. О, ты знаешь про Даркнет? Там неплохо сбывают части тел. Звучит жутко, но что поделать. — Он пожал плечами, будто разговаривал с ребенком. — У Рюноске хорошая печень, он не пьет и не принимает ничего. А у тебя прекрасное сердце. Я разберу вас на конструктор. — Он схватил Чую за волосы и резко дернул его, ожог на шее отдался болью и Накахара вскрикнул, зашипев через зубы.       Накахара скульнул и поднял брови. Его буквально разберут на детали и продадут, не только его, Акутагава тоже будет продан. Нет, необходимо срочно что-то придумать. надо срочно воплощать свой план, когда Хиггинс отошел, Чуя продолжил медленно двигать правой рукой, постепенно чувствуя, как веревка слабеет.       Если план провалится, его убьют и все закончится. Если бы у него не было цели, ради которой надо жить, он бы вытерпел это все и спокойно умер. Весь этот цирк ему надоел, все болело и в голове смешалось так сильно, что хотелось спать. Однако руку разжимать нельзя, иначе все коту под хвост.       Голос Хиггинса звучал где-то в этой комнате. Накахара помотал головой, расправляя волосы, они закрыли его лицо и на какое-то мгновение отстранили его от всех: от Хиггинса, который ходил по комнате и говорил о своих «Прекрасных» планах, от Роттвуда, который пожирал его хищным взглядом. Он облизывал губы и мечтал поиметь парня, как час назад красочно рассказывая ему об этом.       Если он отсюда выберется, найдет Рюноске и отвезет его на пляж. Да, Накахара пообещал себе, что отвезет парня на пляж и покажет ему закат. Обязательно покажет ему закат и поцелует. О, Чуя даже слегка улыбнулся, вспоминая их первый поцелуй. Рюноске был таким скромным, так смущался. Но губы его были мягкими, удивительно, что при такой работе, он не изгрыз их в конец. Или он пользуется помадой специальной? Надо будет спросить, теперь Чуе интересно, почему у его Акутагавы мягкие… Интересные мысли перед тем, как его сейчас прикончат. Все по идеальному сценарию, ему угрожают смертью, а он вспоминает последние мгновения с любимым.       Ох, надо будет замутить свидание. А в какие места любит ходить Акутагава? Может сводить его в кафе? Нет, он не любит публичные места, тем более афишировать такие отношения он точно не станет. Значит, надо придумать что-то тихое. Пляж? Можно попробовать, но не там, где полно кафешек. Пикник на пляже, это то, что нужно.       А потом он отведет брюнета на кольцо обозрения и поцелует в кабинке. А если Рю боится высоты? Тогда это будет издевательство, а не свидание. Точно! Акутагава же любит живопись. Что может быть лучше, чем сводить парня в галерею какого-нибудь известного художника? Отлично, значит, как только они уедут, Накахара отведет его в музей. Купит ему чай с молоком и поведет на выставку Пикассо.       — Эй, малыш, посмотри на меня. — Произнес Хиггинс, подключая к удлинителю паяльник. — Я придумал, как мы поиграем. — Старик усмехнулся, наблюдая, как Чуя все шире и шире открывает глаза.

***

      Акутагава посмотрел на Достоевского и положил все, что держал в руках на тумбочку. Федор не выглядел злобным, от него не веяло опасностью. Может, действительно, он единственный друг в этом месте? В таком случае, нужно нужно постараться наладить с ним контакт.       Акутагава выпрямил спину и проследил за тем, как Федор прошел к кушетке и посадил на нее девушку. Рюноске осмотрел шлейф крови и прижал ко рту тыльную сторону руки, сдерживая рвотный рефлекс. Он сглотнул и постарался настроить дыхание, от девушки пахло веществами и выделениями. Достоевский к этому уже привык, а вот Акутагаву сейчас вырвет.       Достоевский повернул голову на второго пациента и вздохнул. Сразу двоих на его шею посадили. Чертов Хьюз, плюнуть бы ему в лицо. Рюноске снова повернулся на них и в ужасе раскрыл глаза. Парень раз в год проверялся у уролога, но наблюдать за тем, как гинеколог делает свою работу было весьма…специфично.       Достоевский не использовал покрывало и Рюноске видел буквально все, что можно было. Доктор взял повернулся на стуле и открыл шкаф, достал оттуда гинекологическое зеркало и подкрутил механизм, осторожно вставил девушке и прищурился.       — Прекрасно, просто изумительно. Как я это должен лечить? — Достоевский закатил глаза и убрал инструмент на стол. Внутри все бурлило от злости. Сначала эти идиоты издеваются над Куклами, потом ждут от него чудесного исцеления. Федор еще раз залез в нее инструментом, выругался и отшвырнул его, поднялся и пошел большим шагом к двери. Но остановился перед вторым пациентом, будто только сейчас вспомнил про него и цокнул языком. Вернулся к девушке и накрыл ее покрывалом.       — Пожалуйста, посиди здесь тихо. Я прошу тебя, не делай глупостей, если запланировал побег или убить меня, перенеси на завтра, я должен решить эту анархию. — Достоевский завел руку в волосы и вздохнул, казалось, он сейчас заплачет. Его нервная система не справлялась, смерть возлюбленного, болезни парней, изнасилованные девушки. И все это он должен каким-то чудом исцелить за короткие сроки.       Рюноске посмотрел на него и кивнул. Достоевский выглядел уставшим и вот-вот бросит все, упадет и уснет на этой кушетке. Сбегать отсюда нет смысла, покраней мере без посторонней помощи не получится. Много охранников с пистолетами, два психованных надзирателя и один главный самодур, управляющий этой богадельней. Удручало то, что к врачу его направили не просто так: Шонге сказал, что к нему приедет клиент, он заплатил больше и просил новенького никому не давать до среды. Надо придумать, как уйти отсюда до дня Х и остаться в живых.       Рюноске с любопытством посмотрел на девушку и с отвращением скривил рот. Находиться здесь было слишком нервно и внутри загоралась паника. Девушка еще сидела в кресле, ее голова была наклонена вбок и глаза закрыты. Тело дрожало, а дыхание было сбито: грудная клетка двигалась хаотично. В кабинете слишком тихо и услышать ее биение сердца было легко.       Рюноске посмотрел на окно и дернулся. Мозг хотел вырваться отсюда и сбежать прочь. Но тело его не послушалось, оно было вялое, словно поднялась температура и вместо сумасшедших догонялок с охраной, хотелось горячего чая и еды. Точно, Акутагава же не ел со дня прибытия. Ему дали хлеб и воду, но едой это не назовешь. Парень положил руку на живот и сглотнул. Казалось, что даже глотать уже нечем, так пуст был желудок.       Рюноске разулся и лег на кушетку, положив под голову локоть и закрыв глаза. До него только сейчас донесся плач девушки. Она тихо всхлипывала и подвывала. Доктор оставил ее на кушетке, не дав обезболивающих, не приложив ничего к ране. Она умирает, и Достоевский это знает. Ему все равно? Он специально ее оставил умирать? Это место так давит на психику и так морально угнетает.       Акутагава закрыл глаза и вспомнил о Чуе. Ему было необходимо сейчас подумать о ком-то, ему необходимо было чем-то себя взбодрить. Как же было плохо Внешне парень не выражал никакие эмоции, был спокоен и пассивен. Однако внутри он был готов плакать, кричать и швырять вещи. Его похитили посреди города, оставили где-то машину. Ударили по голове. Сколько он вообще здесь пробыл? Сколько вообще прошло времени?       Накахара. С ним же все в порядке? Где он и сможет ли найти Акутагаву? Как же он надеялся, что Хиггинс до него не доберется. Пусть он просто забудет о Рю и уедет. Нужно было бежать и спасаться от «хвоста». Акутагава молился, чтобы тот был жив.       Федор постучался в дверь и сразу вошел в кабинет Шонге, не дожидаясь, когда ему разрешат. — Она умерла. Поздравляю, вы потеряли еще одну Куклу. Я не собираюсь ее лечить. Она сейчас лежит на моей кушетке и подыхает от кровотечения. Когда это дерьмо закончится? Я не могу творить чудеса.       — Как грубо, почему же ты ей не помог? — Шонге сидел в кресле и пил вино из бокала в левой руке. Выглядел он расслабленно и довольно. Потеря одной Куклы ему ничем не грозит. У него целый сейф денег.       — Если ты не будешь следить за своими клиентами, они будут рвать задницы, а шлюхи будут умирать от потери крови! Я спрашиваю еще раз, когда это прекратится?! — Федор сжал кулак, гневно смотря на босса. Он так устал от своего бесконечного графика, что уже сам желал, чтобы его поскорее убили и освободили от этого дерьма. — А если Каллаган и новенького задушит?! Он любитель распускать руки, что если он его убьет?       — Как убил твоего Дазая? — Шонге отпил вино, усмехаясь, наблюдая, как медленно менялось выражение лица Федора. Как весь его пыл медленно сходил на «нет». — Надо же, я попал в цель, смотри-ка. Ты думал, я не знаю, почему он к тебе ходит? Да, слишком часто он к тебе захаживал, якобы «вылечиться». Интересно, какими же ты методами его лечил? А сколько сантиметров у твоего «Лечения»? М? — Мужчина вздохнул и отпил напиток, его безумно веселило, что он поймал Достоевского на этом. Давно хотелось обсудить эту тему.       Федор опустил руки и сделал шаг назад. Он все это время знал о романе между ними? Он знал и не трогал их, ждал момента, когда сможет поймать и использовать против них. Достоевский отошел еще на шаг и облокотился спиной о стену, опуская взгляд на пол. Его прижали и связали ему руки. — Что…?       — Ты так и не понял? Я пригласил Каллагана чтобы он развлекся с Осаму. Это я предложил ему удушающий прием. Знал ли я, что тот убьет парня? Возможно. В любом случае, я был к этому готов. А Дазай мешал тебе работать., вот я и решил слегка вам…       — Ты ублюдская рожа! — Достоевский вспыхнул огнем обиды и ненависти. Парень зарычал и ударил кулаком в дверь. — Я любил его! Я любил его и он не мешал мне работать! С ним я мог находиться в этом адском месте! — Голос сорвался и Достоевский уже осип. Он не обращал внимание на боль в горле и продолжал отчаянно вопить. Уже было все равно на тайную любовь, на свои связи с Осаму и то, что Шонге об этом знает.       — А мне казалось, что ты больше времени уделяешь ему. О боже, неужели. я ошибся. — Интонация была ядовитая. Мужчина издевался над Федором, наблюдая, как он выгорает изнутри и ломается морально. — Кстати, Каллаган приедет к новенькому. Приготовь его к среде, чтобы он был в идеальном состоянии. И не дай бог, ты оприходуешь его раньше, чем этот предсмертник. Убирайся. Мне плевать, если ты не вылечишь эту девушку. Но не смей влезать в мои дела. Ты лишь врач. Которого, кстати, я могу легко, — Шонге направил пистолет на Достоевского и снял с предохранителя. — Заменить кем-нибудь другим. Я понятно объяснил?       Достоевский вышел из кабинета на трясущихся ногах. Рукой придерживал себя за стенку и шел к своему кабинету. В голове было слишком пусто, слишком пустая белая комната, без мыслей и эмоций. Смерть Осаму была не случайна, все было спланировано. Шонге все знал и все подстроил. Дазай умер потому что мешал работе Яна. Смерть была спланирована. Его просто убили. Его Дазая просто убили.       Достоевский посмотрел на свои руки, либо у него в глазах потемнело, либо он действительно стал настолько бледным, что был похож на труп. Если честно, он бы сейчас умер с радостью. Слез не было, весь гнев словно испарился, пустота внутри сжирала и выкручивала мозг. Он остановился на несколько минут и продолжил идти к кабинету. Спасительный «Плот», который хранит в себе такие приятные, но ядовитые воспоминания.       Достоевский открыл дверь кабинета и вошел внутрь, его шатало и такое поведение напрягло Акутагаву, который быстро поднялся и отодвинулся к стене. Достоевский закрыл кабинет и облокотился о стену, сползая по ней на пол. Работать больше не было сил и желания. Было плевать на умирающую девушку и на новенького, которого, возможно. тоже задушат. Или нет, смотря, как решит Шонге. Ублюдок жирный.       И только сейчас потекли слезы, парень согнул колени, положив на них прямые локти и опустил голову. Сердце слишком болело по утрате и несправедливой ситуации. Слишком больно осознавать, что не смог защитить любимого человека, еще и подставил его. Не побеспокоившись о том, что они слишком открыты. У Шонге здесь везде глаза и уши, изначально было опасно все это начинать.       Акутагава сначала ничего не понял, но внутри появилось желание успокоить врача. По крайней мере, он был добр к нему. Почему бы не отдать того же? Брюнет слез с койки и осторожно подошел к врачу, сел на пол рядом с ним и стал молчать. Он не знал, как успокоить и сможет ли вообще, но просто быть рядом тоже «что-то».       — Он убил Осаму. — Достоевский произнес это тихо, не сдерживая дерганный голос. — Я любил человека, искренне любил, а он уничтожил все, что я так хотел защитить и забрать. Он убил Дазая. Я отомщу. Я буду мстить. В среду у тебя будет первый клиент, я знаю этого человека и мечтаю его убить. Я помогу тебе сбежать. — Достоевский поднял голову и вытер слезы, всхлипывая. — Я помогу тебе сбежать, иначе Каллаган и тебя убьет. Я не позволю убить еще кого-то.       — Мне надо вернуться. — Начал Акутагава, но остановился и нахмурил брови, продолжать речь не хотелось, не считал нужным.       — У тебя тоже кто-то есть… — Федор повернулся и долго смотрел на Акутагаву. — Он. Он тебя ждет? — Почему-то первая мысль о том, что у Рюноске может быть девушка, сразу отпала. — Он тебя ждет, и я тебя верну. Я обещал Осаму вернуть его, но не справился. Теперь я… — Достоевский закрыл глаза, выпуская слезу. — Я хочу выполнить свое обещание и спасти кого-то. Я хочу выполнить обещание, которое дал Дазаю.       — Эй, — Рюноске сдался и подсел ближе, приобнимая доктора. — Расскажи мне, каким был Осаму? Ты сильно любил его?