"Highway to Hell"

      Мори постучал костяшкой в дверь комнаты и тихо вошел внутрь, не издавая лишних звуков. Он знал, что его не услышат, но уважение он выказывал даже сейчас. Так было проще. Мужчина уже переоделся в домашнюю одежду и привести волосы в порядок. Перед Луизой не хотелось выглядеть плохо, ребенок не должен знать, чем занимается его отец. Только не такой, как Огай. В комнате девочки было темно, окна плотно зашторены, даже не горел свет. Элиза все время спала, сил у ребенка не было даже поговорить с родным отцом. Девочка все время спала, постоянная слабость, боли в суставах и костях отнимали столько сил, что оставалось проводить время в царстве Морфея. Она иногда просыпалась, чтобы поесть или искупаться, в чем ей активно помогали служанки и нянечка, которая приезжала два раза в неделю.       Огай тихо прошел к постели и сел на самый ее край, отодвигая часть одеяла ближе к дочке. Она была безумно похожа на свою мать. Такие же золотистые локоны, восхитительное лицо, с нежными чертами. Пышные черные ресницы, однако детский румянец давно не обрамлял это лицо. Щеки теперь были худыми, а скулы впалыми. Отец с болью в сердце каждый день наблюдал, как рука Смерти все ближе и ближе протягивала свои костлявые пальцы. Отец всеми силами боролся с ней, оттягивал момент так далеко, насколько был способен. Лишь бы его цветок еще немного мог пожить на этой земле. Он мечтал увидеть, как Элиза снова смеется, улыбается и называет его «папой». Как ее тонкие ручки сжимают его палец и они снова побегут по набережной, он мечтал купить ей сахарную вату или макнуть мороженное в ее чудный носик. А потом смеяться, долго и заливисто, быть на одной волне со своим ребенком и слышать ее голос.       Мори взял ручку девочки в свою и накрыл сверху второй, он закрыл глаза и наклонился, целуя малышку в щеку. Провел рукой по ее волосам и выпрямился, поправляя ее одеяло. Огай приложил большой палец к глазу, сдерживая слезы, он шмыгнул и отвернул голову, сжимая руку ребенку.       — Я тебя вытащу, я найду лекарство, найду другого врача и тебе помогут. Элиза, девочка моя, я сделаю все, чтобы тебя вытащили из кровати.       Телефон начал гудеть вибрацией в его кармане, звук отлетал от стен и эхом врезался в голову. Мори достал телефон и раскрыл глаза, увидев того, кто звонил ему. Он поднялся и вышел из комнаты, отвечая на звонок.       Голос в трубке звучал как-то радостно и внушал острые подозрения, Мори почувствовал удушающую змею, заползающую на его шею и сжимая свой скользкий хвост.       — Приветствую тебя, Мори, узнаешь? — Хиггинс улыбался, говорил более менее дружелюбно, хотя этому голосу Огай не намеревался верить. — Итак, я все еще вижу, что мои ребята тусуются у тебя, ты их хорошо кормишь? Думаю, пора поговорить о деле, мой дорогой Огай. Твоя дочь. Как она там? С ней по прежнему все ужасно? Я рад, потому что нашел потрясающего доктора, и знаешь, чем он берет? Моей просьбой, я лишь прошу вернуть мне моих мальчиков. Мори, всего одно действие и твой ребенок снова встанет на ноги, понимаешь? Ты же так хочешь этого, я прав? Ну же, скажи, что ты согласен и я пришлю своих ребят забрать их. Элиза снова будет бегать по твоему дому, смеяться и радоваться. Одно слово.       Огай нахмурился, он буквально разрывался между предательством и лечением собственного ребенка. Те парни ему никто, а Элиза единственное, что у него осталось. И если болезнь будет прогрессировать, то девочка умрет. Парни уедут и оставят его одного с умирающим человеком. Слишком сложное решение, слишком сложно решить на какой стороне быть. Мужчина приложил лоб к двери и по лицу потекли слезы, много. Лицо скривилось и Огай заплакал, прижимая трясущуюся руку к лицу, стараясь не издавать никаких звуков.       — Да. Я даю согласие и приведу тебе парней. Я сделаю это, вытащи мою дочь! — Мори ударил кулаком по стене и сжал зубы, вот и все. Он сделал это и дороги назад нет, это билет в один конец.       Почему Хиггинс не мог просто приехать и забрать Накахару и Акутагаву без какого-либо разрешения? Почему ему надо было идти на эту сделку и помогать чужому ребенку, он же может все сделать без посторонней помощи? Все дело в умении манипулировать людьми. Хиггинс сначала показывает, что он способен доказать, что сделка с ним будет выгодна для кого-то, а потом ловит жертву на этом же. То есть, зачем делать грязную работу самому, если можно скинуть ее на другого и при этом щедро отблагодарить послушную «собаку»? Связи в Далласе, в Бруклине, в Гринвилле, в Рокуолле. Все штаты понемногу в его цепких руках. И он не планирует останавливаться, если ему что-то нужно, он достанет это.       — Вот и умница, я сам их заберу в скором времени. Если все удачно, то я привезу тебе врача и лекарства, обеспечь ему комнату. — Хиггинс победно улыбался, притворно ласково общаясь с мужчиной. Он давил на рычаг, самый мощный рычаг в его жизни — Элиза.       Когда в трубке послышались гудки, голова пошла кругом, будто он не ел несколько дней, а сейчас внезапно вспомнил об этой потребности. Огай открыл глаза и шмыгнул носом, позволяя себе заплакать, он открыл дверь и прошел к дочери, сел на кровать и максимально осторожно взял ребенка на руки, обнимая и прижимая к сердцу. Он ткнулся лицом в ее волосы и снова заплакал, не сдерживая вой отчаяния. Волк потерявший стаю, всеми силами защищающий своего щенка, буквально срубая чужие головы под корень. Если ему нужно вернуть дочь, он должен чем-то пожертвовать. Либо ты, либо тебя. Либо парни, либо собственный ребенок.

***

      Все помещение пахло обеззараживающими средствами, а именно хлорамином или фенолом, они остро врезались в нос, раздражая рецепторы. Кабинет сильно нарушал санитарные нормы: все было грязно, воняло не только лекарствами, но и отходами. Пациенты позволяли себе мочиться на кушетках, их рвало. Многие прямо там истекали кровью и умирали, если доктор не успевал их спасти. Антисанитария стала так привычна, что убираться здесь больше никто не хочет. Не смысла, слишком много болезней и смертей. Здесь пахло смертью, этот запах впитался в стены этого здания и отравлял души, превращая все это в преисподнюю.       В ушах сильно звенело и голова плавала по океану неясности и боли, рука будто сама по себе поднялась и зарылась пальцами в рыжие пряди. Тачихара поморщился, очень медленно приводя сознание в порядок и фокусируя зрение на человеке, что сидел перед ним. Максимум, что он смог понять, это то, что сидит на гинекологическом кресле. Даже на больничное крыло это не похоже, так здесь было все изуродовано. Юноша закрыл глаза и открыл их тут же поднимая на врача и хмуря брови. Он резко вскочил с места и побежал к выходу. Но это только ему так показалось, что он бежит, на самом деле, парень свернул на пол поднос с медикаментами с характерным шумом и свалился на пол сам, ударяясь плечом о кафель.       Рука подняла его за плечо и вернула на кресло, осторожно укладывая обратно. Никто не вкалывал ему наркотик, никто не давал препарат для быстрого успокоения. Доктор лишь жестом попросил его быть тише. Мичизо сфокусировал взгляд и увидел прямые черные волосы, темные глаза и легкую улыбку на тонких губах. С лица врача он быстро перевел взгляд ниже и начал искать бирку с именем или хотя бы должностью, то, что это был врач, юноша сомневался. Он сомневался уже в каждом, кого видел перед собой. Сильный стресс последних трех дней пагубно сказался на его нервной системе.       — Давай ты сядешь на место и не будешь так нервничать. Мне нужно тебя осмотреть. Паршивец был не осторожен и сейчас твоей заднице нужна физическая и психологическая помощь. — Доктор негромко засмеялся и погладил парня по голове. — Прости за мой юмор, в таком месте только он и спасает. Садись, вот так. Я сначала осмотрю твои синяки, и попрошу тебя лечь на бок.       Доктор поднялся со своего стула и из кармана вывалился бейджик и Тачихара наконец увидел имя своего врача: Достоевский Федор. Он, что, русский? Какого черта в этом месте делает человек из России? Видимо, судьба его слишком сильно встряхнула за ворот, что он оказался в этом круге ада. Или он один из тех пешек Яна, который вкалывает людям препараты и кладет их под богатеньких извращенцев. В любом случае, надо ловить момент, брать себя в руки и бежать. Федор встал немного правее от пациента, а поднос с инструментами были слева от него, там лежали тромнер, стетоскоп, тонометр и пару пинцетов разного размера.       Голова все еще не до конца воспринимала реальность из-за остатков экстази, но парень был уверен, что ему хватит сил вырваться отсюда и убежать прочь. Мичизо посмотрел на Федора снизу вверх. Врач стоял близко и натягивал на руки перчатки, готовясь к осмотру. Рыжий юноша быстро посмотрел на закрытую дверь, он молился, чтобы она была не заперта. Он сделал плавный вдох и медленно оперся ногами о пол, корпус тела слегка наклонил корпус вперед, сверля взглядом желанную дверь. Достоевский отвлекся, проследя взглядом за ним и вопросительно приоткрыв рот. Так удачно повернув корпус боком; юноша взял себя в руки, это его единственный шанс на побег. Он схватил правой рукой тромнер и ударил тяжелой рукояткой врачу в пах, не особо заботясь о том, куда он целился, спрыгнул с кресла и рванул вперед к заветной двери кабинета. Со страхом и диким пожаром в сердце протягивая руку вперед.       — Йоух! — Федор вскрикнул и попятился назад, опуская руки на ушиб. Мужчина зажмурился и перестал следить за пациентом, пряча лицо за прямыми прядями волос. Тачихара с грохотом врезался в закрытую дверь, дернул ручку и открыл ее, сразу же замерев перед мужчиной в два метра ростом. Купер стоял за дверью и сейчас пихнул парня рукой обратно в кабинет. Он провел медвежьим взглядом помещение, скривив нос от зловония здесь. Увидел врача, что сидел на краю койки в своем положении и рычаще вздохнул. Он продолжал крепко сжимать запястье парня до сильной боли в кости.       — Ого, Купер, как неожиданно тебя видеть здесь. — Прохрипел Достоевский, поднимаясь на ноги. Он все еще держал болезненное выражение лица. — Пожалуйста, положи его на койку, я им займусь. — Доктор выпрямился и сделал несколько вдохов, на его лице не было гнева, не было желания отомстить непослушному пациенту. Он наоборот хотел наладить с ним контакт, хотел помочь.       — Вижу, что ты с ним так хорошо справляешься. — Пробасил Купер и сильно толкнул парня в кровать, заставляя лечь его. Рыжий сначала упирался, пытался пихнуть ногой Купера, но получил кулаком в лицо, на что доктор возмущенно пробубнил себе под нос. — Я буду за дверью, надумает еще, что-то тебе оторвать, зови.       Когда он вышел, Федор повернул голову на юношу и вздохнул, теперь было боязно подходить к нему после такого подлого удара, но он должен работать и такие отговорки не действовали на начальство. Доктор выставил вперед руки и начал медленно подходить ближе, ногой успел отодвинуть поднос на колесиках подальше от Мичизо и сглотнул. У Федора не было оружия, не было желания вредить пациентам или угрожать им чем-то ужасным. Для мужчины важно хотя бы минимальное удобство и комфорт. Хотя бы в его кабинете.       Каждый день к нему приводят молодых девушек и юношей, которые здесь состоят. Они насильно работают эскортом для богатых и отбитых придурков, готовых спустить все свои деньги, лишь бы Ян подогнал им самую сочную тушку. Любой каприз за ваши деньги. А Федор был псом на побегушках: вылечить, зашить, подлатать, побрить. Он готовил Кукол к их работе и молчал.       Однако был у него один пациент, чертовски умный и красивый. Попадал к нему часто из-за побоев Купера, не любил слушать Яна и пытался сбежать. Его не убили за такие выходки только потому, что клиенты за него платили много и оставались через чур довольными его специфическими услугами. Этот дьявол мог удовлетворить каждого, входя во вкус и отдавая им желаемое. Хочет пожестче? С радостью, клиент получит незабываемые ощущения. Хочет, чтобы Кукла громко стонала и умоляла? Он сделает это и добавит огонька в их процесс. Заказчики были в восторге, карманы Яна наполнились деньгами, в свободное время парень творил хрень, за которую Купер отправлял его к Достоевскому, избивая за плохое поведение. Делал ли он это нарочно? Конечно, цель его была одна — увидеть Федора и провести с ним время. Они целовались, прятались от глаз Купера и Хьюза, которые были «глазами» и «ушами» борделя. Дазай спокойно мог остаться на ночь с доктором, не боясь, что их застукают или заставить объясняться. Удобно было и то, что если Хьюз замечал голого Дазая после их бурной ночи, Федор всегда возмущался со словами «Мне дадут сегодня провести осмотр пациента или нет?» И это работало. Всегда. Федор видел кучу голых тел и не важно, когда у Кукол были клиенты, это работало им на руку всегда.       Федор запирал дверь на ключ, укладывал пациента на кушетку и впивался в его пухлые губы. Он с упоением заводил пальцы в каштановые пряди, рваное дыхание врезалось в бинты, что опутывали все тело и кусал его мочку уха. Двигался в нем осторожно, не задевая оставленные клиентами раны. Федор слушал голос партнера и следил за хрупким состоянием, боясь навредить. Заниматься подобными вещами после его работы было крайне опрометчиво, тело еще не пришло в норму и болело, однако нижний не возражал, наоборот проявлял инициативу и завлекал доктора «вылечить» его своими способами, кусая его шею, ключицы, заставляя пациента стонать его имя. — «Федор!»       — «Я тебя вытащу отсюда, я тебя заберу с собой, домой.» — Твердил доктор, заглядывая в карие глаза. Такие теплые, доверчивые. Пациент смотрел на врача с нескрываемой любовью, хватаясь за его рубашку с таким остервенением, будто они вот-вот исчезнут и больше не увидятся. Федор взял парня за лицо и прижал губы к его, нежно обхватывая и начиная целовать. Хотелось больше, хотелось еще. Этого было мало, они хотели друг друга больше, чем могли себе позволить. Достоевский обещал Осаму, что обязательно вытащит его из этого борделя, увезет к себе домой, поможет с работой и документами, они будут жить как нормальная пара. У них будет будущее и Федор обеспечит его. Всеми силами будет добиваться счастья.       — «Ого, какие мы уверенные, ну хорошо. Я ловлю тебя на слове, детка.» — Дазай засмеялся и игриво кусал губу врача, оттягивая и не давая нормально ответить ему. Юноша был огоньком в жизни Достоевского. То, чего ему не хватало в его 25 лет, парень был младше, Федор чувствовал искренность в его голосе, действиях и желаниях. Осаму любил его и всегда возвращался. Способы были ужасны, ему необходимо было себя калечить, чтобы получить допуск к врачу. Но это того стоило. Достоевский безумно был рад видеть Дазая, но перед тем, как отдать ему частичку своей души, он должен был обработать его синяки, иногда порезы на запястьях. Смотреть на это было больно и тяжело.       Проводить свидания в борделе было крайне странным занятием, они буквально сидели в кабинете, не выходя из него. Федор уходил в забегаловку за пиццей или пивом, проносил покупки мимо охранника или, если его все-таки замечали, слался на дико сложную ночь и ему нужно выпить после всех этих аттракционов. Ему верили, ему многое позволялось. Достоевский мог спокойно войти в комнату к любой Кукле и начать с ней или с ним разговаривать, параллельно делая осмотр. Удобно, учитывая, что некоторым действительно нужна была моральная помощь. Была одна девушка, Достоевский сразу нашел с ней общие интересы и темы, а главное, язык. Буквально, они разговаривали на русском и их никто не понимал. Галина попала к ним из пансиона для беженцев, девушка вела себя достаточно спокойно и сдержанно, Хьюз и Купер ненавидели их русские переговоры, но поделать ничего нельзя было.       Однажды Галина попросила Федора вколоть ей препарат. Тот самый и мужчина выполнил ее просьбу, конечно подозрения с него сразу отмели после смерти девушки. Он подстроил все так, чтобы она умерла в процессе. Клиента тогда вписали в черный список. Платил он все равно мало, было не жалко. Жалел ли Федор об этом? Нет, он спокойно принял это. Она имела право на решение и он просто дал ей возможность. Она теперь свободна.       Знал о ней Дазай? Конечно, он знает, что Достоевский общается со всеми Куклами, но не так, как с ним. С ним он нежен, позволял себе долю ранимости и сентиментальности. Остальные же видели в нем врача или путь к бегству через запрещенные методы. Но все они срабатывали и сходили ему с рук.       Дазай обожал его запах: легкие нотки фенола, немного формалина, даже нет, много. Федор часто им пользовался, у него даже был отдельный кабинет, куда он не пускал даже Осаму. Что творилось там, знал только Бог. Дазай не лез с расспросами: не хочет, не надо. Шатен с восторгом наблюдал, как брюнет работает со своими колбочками, переливает что-то, он знал, что в них и куда потом будут вливать. Дазай был благодарен, что Федор не позволял вкалывать эти препараты ему. Ян был категорически против, однако Осаму доказал, что будет послушным и без веществ в крови.       — «Я должен тебе кое-что сказать, Федор. Завтра приедет Каллаган» — Осаму медленно лег рядом на койку и положил руку на его лицо, поворачивая к себе и прикасаясь лбами. Каллаган обожал Дазая, он доплачивал Яну за то, что ему позволялось бить его, душить. После него Осаму приходил к доктору еле живой и просто отсыпался под предлогом «Я послежу за ним, он плохо выглядит».       После новости о мужчине, Достоевский поднялся и сел на кушетке с ужасом смотря на шатена. Нет, только не снова этот садист. Только не сейчас, когда у них более менее все хорошо. У Осаму тело еще не зажило с прошлых его заходов, синяки еще болели, где-то остались следы от избиения. Дазай не обращал на это внимание, но было видно. что двигаться ему было чертовски больно.       Федор помотал головой и поднялся следом за парнем, кладя руку ему на плечо и пододвигаясь ближе. Брюнет обнял шатена и крепче прижал его к себе, жмуря глаза. К сожалению, встречу с тем типом отменить нельзя, Ян скорее отрежет Достоевскому руку, чем отменит сделку на крупную сумму. Они долго смотрели друг другу в глаза, ловя мгновения, что им осталось провести вдвоем.       Федор в тот вечер был в своем кабинете и уже готовил кабинет к приему. Дазай снова вернется с синяками, в слезах, но с улыбкой на лице. Идиот будет радоваться тому, что его снова отправили к врачу и он увидит брюнета. Пусть и таким жестоким способом, Каллаган — его причина увидеть Федора, увидеть его еще раз. Эти прекрасные глаза, поцеловать мужчину и крепко прижать к себе, невзирая на сильную боль в теле. Клиент часто был жесток: удары по лицу, удушье, грубый секс. Если ему удавалось вызвать у Куклы кровь, он доплачивал за это. Больной на всю голову ублюдок, не хотел никого кроме шатена. Благодаря этому монстру бордель Яна раскрутился и поймал недолгую славу. Клиентов стало больше, спрос выше, а «охотников» отправляли на улицы чаще. Они отлавливали девушек, парней и привозили туда, оставляя на попечение Сатане.       Осаму ушел к клиенту и Достоевский ходил по своему кабинету, отмеряя шагами время, которое тянулось словно резина, которую никак не порвать. Мужчина посмотрел на часы и поскрипел зубами. Все было готово к моментальной помощи: бинты, антисептики, обезболивающее. Если будет необходимо, то и иглы с нитками. Он был готов зашить любую рану, готов был помочь Дазаю.       Но Осаму в тот день больше никогда не вернется в их с Федором кабинет. Дверь открылась и первым вошел Хьюз, направляя свой ледяной взгляд на врача. Это сильно напрягло Федора, и он замер, ощущая, как сердце пропускает удар за ударом, прекрасно осознавая, что сейчас будет. Хьюз пришел один, без пациентов, значит врач нужен снаружи, а это могло означать только одно. Федор смотрел на дверь потерянным ребенком. Хьюз кивнул на выход и повел доктора за собой, крутя на пальце связку ключей. Оба шли по тусклым коридорам борделя, игнорируя запах отходов и крови. Достоевский четко слышал болезненные крики девушек, к которым пришли их постоянные гости, он слышал мольбу о помощи, но игнорировал. Это вошло в привычку. Достоевский чувствовал себя чертовски паршиво. Он прекрасно знает причину своего визита в комнату Куклы по приглашению. Нет, черт возьми, нет! Они вызывают врачей в комнаты только в одном случае, и Федор участил дыхание, мысленно умоляя, чтобы там не было того, о чем он думал. К сожалению, Бога в этом месте никогда не было и мольбы его не мог услышать.       Федор зашел в комнату и посмотрел на кровать. Можно было физически почувствовать, как внутри все исчезает и тянет вниз. Ноги онемели и брюнет повалился на пол, не стараясь ухватиться за что-то рукой. Хьюз попытался его поймать, но мужчина уже упал на колени. Достоевский не слышал ни Хьюза, ни Шонге, который был в этой комнате и упрекал во всем Купера, который не досмотрел. Стоял сильный гам, который отдаленно слышался в подсознании. Голова так гудела, так кружилась. Он перестал видеть реальность. Он даже не понимал, кричит ли он по-настоящему или только в своей голове. Но голос был таким естественным и таким громким.       Тело молодого парня лежало на кровати. Шатен смотрел прямо в глаза Федору, его стеклянными зрачки больше не отражали жизнь, которая так бурлила в его сердце. Он не дышал, а на шее были свежие следы от пальцев, что ранее его задушили. Больше не будет их будущего, больше не будет мечты оставить все и уехать. Больше нет цели.       — «Прости меня, Федя».       Каждый день к нему приводят молодых девушек и юношей, которые здесь состоят. Такой образ жизни Федор изучил, как мантру. Каждый день он боялся или надеялся, что дверь откроется и в кабинет зайдет Дазай, улыбнется и сядет на койку, снимая рубашку, чтобы врач снова осмотрел его синяки.       Тачихара сидел тихо на своем месте и наблюдал, как доктор предавался воспоминаниям и намешивал в колбе лекарства, руки двигались больше на автомате, взгляд был холодным и грустным. Память была безжалостна, но он уже смирился с потерей, не душевно, но физически, он был обязан. Рыжий помахал перед ним рукой, привлекая к себе внимание. Доктор вздохнул и продолжил свою работу.       В кабинет открылась дверь и Купер завел человека, держа его за руку. Доктор и пациент одновременно повернули головы и Федор поднял брови, удивленно смотря на вошедших, особенно на молодого парня с черными волосами потерянным видом. Акутагава боялся сопротивляться, боялся сделать лишнее телодвижение и злить этого амбала, который больно сжимал его руку.       Федор закатил глаза и кивнул на койку за ширмой, сейчас он занят первым пациентом и не мог отвлекаться. Рюноске сел на место и сразу же прижался к стене, обнимая колени, подтянув их к себе. Ни звука, ни лишних движений. Лишь частое дыхание и полный ужаса глаза. Словно зашуганный ребенок, которого оставили в темной комнате с большим шкафом. Врач повернулся к новенькому и осмотрел его. Когда Купер ушел за дверь, доктор выдохнул и обратился к «ребенку».       — Прошу тебя, сиди тихо. Один уже попытался сбежать, но за дверью стоит Купер, он не будет церемониться и сразу же вырубит тебя. Этого амбала я советую не злить. Я единственный друг для Кукол в этом месте, так что советую не возникать, ни драться. — Он поднял глаза на Мичизо и тот сжался от этого взгляда. — Если вы будете моими друзьями, я буду вашим единственным шансом на нормальное существование здесь. Так что поможем друг другу.       Акутагава кратко кивнул врачу и крепче прижал колени, тело дрожало, мозг в панике прокручивал прошедшие дни, время проведенное с Чуей и на глазах появились слезы. Он остался один, без Накахары, без его поддержки и теплого голоса. Рюноске сжался и попытался вытереть глаза, успокоить себя и не поддаваться слабости и страху. У него не получалось, он понимал, где он и что его ждет в этих стенах. Когда его вели в кабинет врача, он слышал душераздирающие крики; слышал, как вопят девушки, умоляя прекратить, им больно. Слышал, как тяжко дышат клиенты, мерзкие старики, продолжая свои истязания и игнорирование. Ему даже показалось, что он видел девочку лет 16-ти с каким-то военным, они закрыли дверь с той стороны и ребенок громко взмолился.       Федор закончил осмотр Мичизо, дал ему некоторые рекомендации и вздохнул, поднимаясь со своего места. Он стукнул костяшкой по двери и Купер забрал Рыжего за собой, уводя прочь. Доктор повернулся к Акутагаве и взял в руки планшет с ручкой, записал что-то для себя и сел на стол перед парнем, отодвигая ширму в сторону. Оба смотрели друг на друга с пониманием: Федору было жалко новоиспеченного, а Рюноске просто умолял не трогать его, даже если это врач.       — Я не должен такого говорить в твой первый день, но я по глазам вижу, что ты тут не протянешь. Я могу дать тебе таблетку и она прекратит твои страдания. Но выпьешь ты ее завтра, чтобы на меня не пало подозрение.       — Никогда. — Рюноске поднял взгляд из-под лобья на мужчину и оскалился. — Я никогда этого не сделаю. Я отсюда выберусь. Вернусь обратно. — Голос сильно дрожал, делая его предложения прерывистыми и жалкими. Жалкая надежда на хоть какое-то будущее. Как же Федору это знакомо, но его будущее закончилось смертью возлюбленного. Чем же будущее этого парня закончится для него?       — Мое дело предложить, твое — отказаться. Но помни, что этот вариант сейчас для тебя самый оптимальный. Дальше тебя будет сопровождать лишь тьма. — Достоевский закончил осмотрел внешних признаков, убедился, что, кроме прокуренного горла, у него все в порядке. и попросил раздеться догола. — Я буду вынужден прибегнуть к помощи Купера, если ты не будешь слушаться, помни, я здесь единственный твой друг.       — Тогда выпусти меня отсюда, дай мне вернуться домой! — Рюноске отчаянно дернулся вперед, но был остановлен рукой в плечо. Достоевский закрыл глаза и помотал головой, не позволяя ему сойти с кушетки.       — Нет. Не моя прихоть, если ты попытаешься бежать, помни, что у Купера и Хьюза есть пистолеты, они ими с удовольствием воспользуются. — Доктор снова жестом показал, что нужно раздеться и достал свои инструменты для внутреннего осмотра. — И пройди на урологическое кресло, пожалуйста, не задерживай. Тут весь дом жаждет моего осмотра.

***

      Дазай сидел на подоконнике кабинета и распаковывал пакет с чипсами, которые отдал ему Федор. Доктора еще не было, какой-то ненормальный снова по неосторожности задушил девочку. Совсем еще юная, лет 15, если не меньше. Ян совсем перестал видеть меру, тащит в свою забегаловку всех подряд, игнорируя все законы морали. К сожалению, и закон он поимел, всем членам участка и адвокатам делал большую скидку, поставляя самых активных и живых на его усмотрение.       Девочка скончалась под большой тушей военного, который прибыл с поста чтобы развлечься. Не рассчитал силу и убил ребенка. Достоевский принял все меры осторожности, привел тело в порядок, провел анализ и через свои каналы пристроил тело в морг. Естественно, никто не задавал вопросы.       Федор вернулся в кабинет немного подавленным, ему надоело видеть трупы детей и девушек, но рот его был зашит и закон стоял к нему спиной. Он молча кинул сумку на койку и сел в свое рабочее место, закрывая рукой глаза. Дазай тихо отложил пакет и свесил худые ноги на пол, молча наблюдая за партнером.       — Ей было 12. Дазай, ей было 12. — Шепотом проговорил врач, сдерживая свои эмоции. Он старался быть твердым на работе, проявлять безразличие ко всем, кого упаковывал в мешки. Но дети. Детей за что? — Он поднял красные и влажные глаза на Осаму, и тот потерялся, не зная, что должен ответить. Как поддержать, что сказать? В такой ситуации ты чувствуешь себя ничтожеством, который не может разделить горе с близким тебе человеком. Дазай просто не видел трупы, не чувствовал что-то к тем, кто должен вот-вот умереть. Оставалось только молчать.       Федор поднялся на ноги и подошел к шатену, обнимая его голову и прижимая губы ко лбу. Понежился о кожу, мерно вздыхая и наполняя комнату тишиной. Достоевский завел руку в каштановые волосы и начал медленно массировать кожу головы, закрывая глаза от приятных и расслабляющих чувств.       — Я тебя люблю, люблю тебя и не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое. Осаму, я слишком боюсь, думая, что однажды кто-то может такое сделать и с тобой. Я сильно боюсь, что мне придется смотреть, как твое тело упаковывают в пакет. Ты мне очень дорог. Кстати, — Федор отпустил его и потер переносицу, он поморгал и поцеловал Осаму в губы, продолжая диалог. — Я нашел способ тебя вытащить отсюда. Он сработает, я уверен в этом. Главное продержаться до субботы. Я нашел человека, он придет сюда и закажет тебя, как Куклу, потом доплатит за прогулку с тобой. После чего, сбегу и я. Он нас увезет далеко, мы заживем нормально, обещаю тебе. — Достоевский взял парня за лицо и заглянул ему в глаза, поглаживая пальцами скулы.       — Я верю тебе, — Дазай положил руки на его запястья и улыбнулся. Его глаза так блестели доверием, он знал, что так будет, знал и не хотел думать, что может быть как-то по-другому. — Я хочу провести эту жизнь с тобой. Но ты слишком ванильный, Федя.       — Ой, заткнись. — Достоевский фыркнул ему и вздохнул, возвращая взгляд на шатена. Снова прижимая губы и вовлекая в теплый и желанный поцелуй. Осаму обхватил его шею и облокотился на окно, что было заколочено досками и не имело смысла в этом помещении. Затылок тихо стукнулся и парень шикнул в поцелуй. Федор аккуратно приподнял парня и взял на руки, не разрыва их контакт.       Дазай на следующий день снова ночевал в кабинете врача, Купер с подозрением начал относиться к этой паре, но если честно, ему было плевать на их отношения, главное, чтобы Осаму выполнял свою работу и Ян не спрашивал с него о поведении подопечных.       Появился клиент, не особо высокий, одет простенько, зато заплатил авансом, чтобы Осаму до него никто не трогал. Странный хрен, Дазай уже мысленно выблевал весь свой завтрак, представляя, как этот динозавр в него входит. Но делать было нечего. Либо подчиняйся, либо на убой. Он же не мог подвести Достоевского с его гениальным планом.       К сожалению, Дазай и Достоевский знали, чем грозит непослушание и что Шонге делал с такими смелыми Куклами. Они превращались в свиней, которых сначала отстреливали, затем продавали на черном рынке. Не хочешь приносить деньги живым, сутенер придумает тебе работу в другом русле и до конечной. Была девушка, имя ей Карлайла, решила, что сможет сбежать оттуда. Попыток было много, даже одна сработала и она побежала прочь. Купер догнал ее на своем джипе и привез девушку обратно. Ян тогда не стал кричать, не поднимал на нее руку. Однако девушку больше никто не видел, а в кабинете сутенера появился новый ковер и подлинная картина какого-то известного художника.       И Осаму ушел. Каждый такой уход сопровождался паникой и нервными похождениями по комнате. Доктор пил успокоительные и начинал верить в Бога. Шутки шутками, но клиенты порой не знали меры в своих желаниях и трупы пополняли морги с удивительной скоростью. Боролся ли с этим Ян? Конечно нет. Причина ясна — деньги. Платят, значит бизнес растет, а тела можно скрыть. Найти новых жертв не сложно. Штатов много, городов еще больше.       Федор проверил телефон, недавно он почувствовал вибрацию и только сейчас вспомнил об этом. В уведомлении был пропущенный звонок от того самого человека и парень перезвонил.       — Да? А, Федор, у меня все готово. Суббота в силе? — Голос говорил в динамике говорил на русском. — Я смогу его отвезти подальше и забрать вас обоих. Я думал, что все пройдет куда сложнее, но Йозеф свободен и паром наш на все выходные. Так, еще новости, я могу отдать вам на время свой домик в лесу. Когда самолет будет готов, я вас перекину. Ты просил Канаду, да?       — Да, спасибо огромное. Евгений, ты не представляешь, как нас выручаешь, я обязательно отдам все и в долгу не останусь. — Федор отвечал на этом же языке и звучал он благодарно, мягко. На сердце до этого был тяжкий груз, который понемногу начал сходить. План был прекрасен, он сработает и Федор в это верит, не должно быть пробелов, он продумал все до деталей. Евгений был его лучшим посредником, он мог достать все: билеты, самолет, лодку, даже домик в лесу для них. Человек с чистой русской душой, которому Достоевский безоговорочно доверял.       Брось, твой японский друг будет в безопасности, я его спрячу на квартире и подожду тебя. Адрес ты знаешь, я кидал. Кстати, у него аллергии нет? Я его тогда покормлю, пока ты будешь добираться, уверен, у вас там одни тараканы на обед. — Евгений засмеялся и Достоевский облегченно выдохнул. Дазай будет в безопасности и в надежных руках. Осталось совсем немного.       — Хотел уточнить, — Федор начал говорить, будто сомневался в своем решении. — Нет, не так, я прошу, позаботиться о нем. Он очень мне дорог, и я не могу допустить ошибки. — Было странно такое говорить, но он чувствовал, что должен. Тем более Женя был не из тех, кто осуждает или дает свои советы, когда они не нужны. Федор скривился, ожидая ответа от друга.       — Ошибок с моей стороны не будет. Все предусмотрено и готово. Паспорта, одежда, я даже изучил камеры в аэропорту. Ваш Янг не сможет отследить перемещения, Я знаю, как пройти так, чтобы не попасть в объектив.       — Спасибо. Жень, правда, спасибо.       Дазай вернулся в кабинет немного помятым, клиент был физически слаб и поэтому старался выложиться на полную, чтобы не создавалось впечатление пожилого старика. Дазая это забавляло. Он лег на кушетку и жестом пригласил к себе Достоевского. Мужчина закончил плановый осмотр и, не обнаружив никаких серьезных повреждений, лег рядом с ним. Перед этим заперев кабинет на ключ.       — Я тебя вытащу отсюда, я тебя заберу с собой, домой.       — Ого, какие мы уверенные, ну хорошо. Я ловлю тебя на слове, детка. Я должен тебе кое-что сказать, Федор. Завтра приедет Каллаган.

***

      Мори сидел в своем кабинете и делал записи в отчете, который прислали ему на почту еще утром. Время близилось к вечеру, а Акутагава еще не вернулся, что заставляло волноваться, Хиггинс должен прислать людей минуту на минуту, а у него только Чуя. Необходимо было позаботиться, чтобы хотя бы он не сбежал. Точно, Рюноске получил машину и сейчас скорее всего уехал дальше по плану, оставив Накахару здесь. Не верилось в такой поступок, но кто он такой, чтобы утверждать, что знает Рюноске. Он вообще не знает этих ребят.       Они вообще больше не его проблема, хотя он им пообещал безопасность, но раз один предпочел побег, а второй скорее всего тоже уйдет, когда нога будет в норме. Он им не нужен, а дочь важна. Ее здоровье важно для Огая и он решил для себя, что сделает все, что необходимо, пусть это будет самый подлый поступок. На телефон пришло уведомление и экран засветился, показав в сообщениях имя «Хиггинс»       Мори закрыл отчет и поднялся с места, вышел из кабинета и направился по коридору к комнате Чуи. Тело все дрожало и совесть больно вгрызалась в мозг, умоляя развернуться и не делать этого. Но Мори больше не отзывался на зов морали и совести. В голове стояла картина здоровой дочери, ее улыбка и звонкий смех. Его ребенок будет жить, будет радоваться жизни и наконец вернется к нему. Шаги становились быстрее и громче, он словно летел вперед к свету в конце туннеля, свято верил, что это его единственное его спасение и оно сработает, он цепляется за каждую возможность, что дает ему Бог. Бог ли это?       Мори раскрыл дверь комнаты и замер на месте, смотря на открытое окно. Постель была пустая, одеяло разворошено. Чуи не было, на полу валялись костыли. Где Накахара?       Чуя шел по улицам города в сторону магазина, куда уехал утром Акутагава. Благо, он знал, куда парень поедет, может предполагал. Рюноске, как бы не скрывался, был предсказуем и этим Чуя пользовался как хотел. Накахара мотнул головой и потер затылок, скривился от боли в голове, но продолжал идти. Он был благодарен, что утром вышел в столовую и услышал разговор Мори по телефону. Он явно не умел скрывать свои диалоги.       Погода ухудшилась и дул ветер, холодный, от чего Чуя поежился, запахивая куртку плотнее. Он сверился с картой и проверил улицу, на которой находился, иногда спрашивал у прохожих и следовал их направлению.       Холод затуплял движения, он оставил теплые вещи у Мори в особняке. Одеваться нормально не было времени, Акутагава пропал, Хиггинс уже едет сюда, необходимо было действовать быстро и точно. Однако сейчас он уже несколько часов петлял по чужим улицам города, ища злополучный магазин, не понимаю, куда ему надо идти.       Чуя не хотел сдаваться, не сейчас, когда Рюноске, возможно был в опасности. Он просто молился, чтобы Хиггинс не достал его первым. Парень зашел в переулок и облокотился спиной о стену, закрывая лицо руками. Слишком холодно, голова болела от голода и долгой нагрузки. Куда идти, что делать? Какой план действий и что он сейчас может сделать?       Переулок осветили фары джипа, Накахара прищурился, закрываясь от яркого света и начиная отходить назад. Он побежал в обратную сторону, но и там выход закрыл внедорожник, из которого вышли двое. Накахара сжал кулаки, но он заведомо понимал, что он проиграл. Он в ловушке, бежать некуда.       — Чуя, мой дорогой бриллиант, куда же ты. — Послышался леденящий кровь голос Хиггинса. Он закурил, ловя момент, пока они стоят на улице. — Где же твой смелый друг, м? — Мужчина зажал сигарету в зубах и злобно оскалился. — Не двигайся.       К Чуе подошли двое с обратной стороны и первый схватил за руку, однако рыжий увернулся и врезал ногой амбалу в живот. Увернулся и от второго, ударив его кулаком. Здесь было очень тесно, поэтому сбежать априори не было шанса. Чуя давал сдачи, дрался и вырывался из их рук. Наконец Хиггинс насмотрелся на этот цирк и подошел к Накахаре, хватая его за шею своей широкой ладонью. Сжал его и ударил лицом о стену, парень не вырубился, но потерял ориентацию. Хиггинс передал парня амбалам и затянулся.       — Первый есть. Разыщите второго.