Лепесток ромашки в чашке

Антон просыпается от яркого солнечного света в окошко и сладковато-сдобного запаха. Он, щуря глаза, с наслаждением потягивается, растягиваясь на кровати, а потом выпутывается из тонкого покрывала и натягивает на себя шорты. Спустившись по косой деревянной лестнице, он видит любимого дедушку, занятого готовкой. Румяные промасляные блины возвышаются стопочкой на большой тарелке. Печка раскочегарена, потому в кухне жарко, как в бане у бабы Шуры. — Доброе утро, дедуля! — лучезарно улыбается Шастун, хватая с тарелки горячий блин, и, сложив его треугольником, тут же отправляет в рот. — Антон! Ну куда?! Сначала умываться, потом завтрак! Брысь. И воды из колодца в бачок набери… Почти закончилась. — Хорошо, дедушка… — активно работая челюстями, бубнит он и мычит, прикрывая глаза от удовольствия. — Ммм, деда… Блины — огонь! Ещё вкуснее, чем обычно! Дед Степан с трудом сдерживает смущённую улыбку и машет рукой, лишь выцветшие серые глаза блестят и щурятся, выдавая настоящие эмоции. — Ну так уж и огонь. Слово-то какое подобрал… — добродушно ворчит он, а затем резко серьёзнеет, словно взяв себя в руки. — Так, всё, не отвлекай меня. Марш к умывальнику. Выбежав из кухни, Антон вдевает босые ноги в шлёпанцы и, спрыгнув с истоптанного крыльца, подставляет голые грудь и плечи солнцу, вытягивая к нему худые руки и широко улыбаясь. По старой детской привычке проскакав через плоские камни, которыми уложена тропинка, он добирается до колодца и зачерпывает воду, зацепив ведро за карабин и спустив его вниз. Налегая на ручку и накручивая цепь на вал, Шастун вдруг замечает, что рядом с соседским домом, чуть дальше по улице, стоит огромный чёрный «БМВ». «Кто это на нём сюда приехал? Номера ещё, похоже, городские…» — думает он, — «Да и машина какая! С дедушкиным «москвичом» сравнить — небо и земля!» Отвлёкшись, он упускает ручку, которая тут же начинает вертеться с бешеной скоростью, а ведро улетает в недры колодца, провоцируя громкий всплеск. — Блин! — выругивается Антон, опираясь о край колодца и смотря вниз. — Уф. Ну, спасибо хоть, что с цепи не сорвалось... Вновь зачерпнув воду и наконец благополучно доставив ведро наверх, он затаскивает его на бортик и отцепляет, а затем, перехватив поудобнее, отправляется с ним к умывальнику. Вылив всё содержимое в алюминиевый бак и открыв небольшой краник, плещет ледяной колодезной водой себе в лицо, на плечи и шею, а в довершение вытирается вафельным полотенцем. Вернувшись, Шастун заходит в кухню, где на столе уже стоят две чашки чая и тарелка с блинами. Дедушка, сидя на стуле в углу, ест блин, обмакнув его в тарелочку со сгущёнкой. — Приятного аппетита, дедуль! — И тебе, Антош. Давай, садись, покушай. Антон садится за стол, берет уже второй на сегодня блин, и, следуя примеру, прежде чем есть, окунает его в сгущённое молоко. — Деда, надо чем помочь? Курей покормить, яйца собрать? — Да бог с тобой, отдыхай сегодня. Я уж сам как-нибудь управлюсь. Сходи погуляй, на речке искупайся… Танцы сегодня в Ромашкинском ДК. Скатайся-ка ты, с ребятами пообщайся... Авось с девчонкой какой познакомишься. — Деда, ну какие танцы? Ты же знаешь, я не люблю такое. Ещё и велосипед не дай бог отожмут… — Ну ты что? Я вот с твоей бабушкой, — дедушка осекается и прошёптывает «царствие ей небесное», — в общем, познакомились мы на танцах в Ромашках. Я её пригласил, мы танцевали под Ободзинского… — Да знаю я, деда. «Эти глаза напротив…», я помню. Но мне это неинтересно… Не люблю я, когда народу много. И с девчонками разговаривать не умею. Дедушка вздыхает, махнув рукой, и доедает второй блин. — Вот вроде мой внук, а вроде… Не от мира сего ты, Антош. Я вот, знаешь, какой был статный в твои годы… Все девчонки со мной танцевать хотели, завидный жених! А я твою бабушку выбрал. Потому что она была самая красивая. Спортсменка, комсомолка… «И просто красавица...» — мысленно заканчивает Шастун, улыбаясь и слизывая сгущёнку с верхней губы. — Да ты и сейчас бодрячком, деда. Слушай… Ты мне вот что лучше скажи. В той стороне ведь баба Фима живёт? — Там-то, по ту сторону дороги? — Ага. Я когда воду набирал, увидел там машину. «Бумер» чёрный. Номера городские. — Ах, вот ты о чём… Ну да, приехал к ней кто-то. Ну слушай, про неё знаешь, какая молва ходит… Может, и до города добралась. — Какая молва? — нахмуривает светлые брови Антон. — Да колдовка она. Он, запивающий вставший комом блин сладким чаем, попёрхивается и, закашлявшись, бьёт себе в грудь кулаком. — Деда, ты чё, с дубу рухнул? — кхырхая и шмыгая носом, он наконец справляется с душащим кашлем и промачивает горло. — Баба Фима-то? Какая с неё колдовка? — Какая-никакая, а колдовка. Вся деревня знает. Ты вот что, Антошка… Дом еёный стороной обходи, да на глаза её проклятущие не попадайся. Целее будешь. Антон пожимает плечами, допивая чай. «Ну дедушка выдумал… Колдовка. И всё-таки… Что же за пассажир такой серьёзный к ней пожаловал?»

***

Прямо напротив их участка, на перепутье двух сельских дорог возвышается столетний, сучковатый дуб. Шастун, сидя на одной из его увесистых веток и уткнувшись в томик Есенина, читает, проговаривая слова одними губами. Откинувшись спиной на покрытый трещинами широкий ствол, Антон слышит под деревом скрип доски и чует запах табачного дыма. Свесившись вниз и высунув любопытствующее ушастое лицо из кроны, он видит молодого мужчину, сидящего на импровизированной скамейке из доски, положенной на два пенька. Тот, повернувшись спиной к дубу, курит сигарету, одетый в белую футболку и шорты с объёмными карманами. На его голове — забавная чёрная панама, украшенная узором из зелёных листьев незнакомого Шастуну растения, а за ушами торчат дужки очков, наверное, солнцезащитных. «Какая одежда вся чистая и с иголочки… Не иначе как городской» — заключает он, обхватывая руками ветку, чтобы не соскользнуть. Упавшая с дерева книжка и Антоново «ой» заставляет мужчину вздрогнуть и обернуться. Он долго смотрит то на мальчишку, виднеющегося сквозь плотную листву, то на длинные плоские ступни в шлёпанцах и выступающие щиколотки, то на упавший в траву, раскрывшийся томик. Наконец поднявшись со скамейки, незнакомец, присев на корточки, поднимает его и слегка отряхивает, а затем, посмотрев на обложку, удивлённо вскидывает выразительные брови. — Есенина читаешь… — бормочет он, пытаясь разглядеть среди листьев и веток притаившегося Антона, а затем протягивает книгу наверх. — Ну держи, Маугли. — Я не Маугли, я Антон, — бурчит тот в ответ, забирая её и прижимая к груди. — Ах, вот как… Антон, — мужчина делает последнюю затяжку, несколько раз сжимает фильтр и, вытряхнув из него остатки табака в траву, сует в карман. — А я Арсений. Шастун ничего не отвечает, лишь забирается на ветку с ногами и полностью скрывается за зелёной, колышущейся от ветра пеленой. — Эй… А чего ты там сидишь? — вновь подает голос Арсений, вытягивая руку и раздвигая ею мешающие ветви. — Вы чего пристали, дядь? — ворчит Антон, подтягивая колени и прикрывая ими свою частичную наготу. — Здесь тенёк, тихо и никто не мешает. Потому и сижу. — Скажешь тоже… Дядя, — усмехается тот. — Ну, получается, теперь я тебе тут мешаю. — А вы не мешайте. Он хмыкает, поправляя очки и панаму, а затем удаляется, пожав плечами. Шастун, дождавшись, пока тот уйдёт, повисает на ветке, вытягиваясь во весь свой рост и, спрыгнув на землю, бежит домой. Попов же, понаблюдавший за этим издалека, вновь осклабляется и направляется к той самой избе, у которой стоит чёрная иномарка.

***

Жаркое июльское солнце в самом зените, и в воздухе стоит такая духота, будто оно выжгло весь кислород, а асфальт на трассе, кажется, плавится на пекле. Антон, крутя педали на своём стареньком «Аисте», собственноручно окрашенном в красивый вишнёвый цвет, сворачивает в лес и лавирует по тропинке между возвышающимися, закрывающими небо вековыми соснами. Безразмерная футболка развивается и трепыхается от езды, велосипед подпрыгивает на кочках, из-под колёс разлетаются шишки и хвойные иголки, а солнце, периодически выглядывающее между плотно стоящих друг к другу стволов, слепит глаза. Вынырнув из лесного массива, Шастун тормозит на берегу водоёма и, спрыгнув с велосипеда на ходу, бросает его в высокую траву. Запутавшись в футболке, Антон наконец стягивает её и кидает на раму вместе с шортами, после чего устремляется на небольшую кручу и с разбега прыгает в воду бомбочкой. Гладь воды взбаламучивается и вспенивается, а он, вынырнув только через десяток секунд, жадно заглатывает ртом воздух и мотает мокрой кудрявой головой, заставляя лёгкие брызги разлетаться во все стороны. Шастун любит плавать. В детстве дедушка научил его сначала грести по-собачьи, потом кролем, а ещё брассом и совсем немного баттерфляем. Но больше всего ему нравится просто лечь на спину и размеренно держаться на воде, чувствуя её и покачиваясь на волнах. Когда он, наплававшись, належавшись и накупавшись, уже собирается выходить из воды, кто-то окликает его с берега. — Эй, пловец! Как водичка, купаться можно? От неожиданности Антон, хлебнув воды, плюется и закашливается, а, развернувшись, видит уже знакомую панаму с растительным орнаментом. — Опять вы?! Дядь, вы что, за мной следите?! — Неа… — мотает головой Арсений, снимая солнцезащитные очки и щурясь от света. — Я к реке вышел по берегу погулять, а тут, оказывается, заход в воду есть. Вот, думаю, не искупаться ли мне? Шастун в первый раз видит мужчину без очков и сразу замечает большие, небесно-голубые глаза, даже несмотря на расстояние и то, что тот сильно их суживает. Вдруг осознав, что пялится, наверное, неприлично долго, он фыркает и, подплыв к берегу, выходит из воды. — Хорошо плаваешь, Антон. Я вот так не умею. Занимался? — Меня дедушка учил не разговаривать с незнакомыми дяденьками, — вытирая голову и растирая плечи захваченным с собой полосатым полотенцем, грубовато отвечает он. — А разве мы с тобой ещё не знакомы? Я тебя знаю, ты Антон. А я Арсений, — насмешливо смотря на него, парирует Попов, и, сначала сняв панаму, стаскивает через голову белоснежную футболку. Его тело хорошо загорелое, что удивительно — у жителей мегаполисов обычно загорают только шея, да руки. К тому же, оно покрыто бесчисленным количеством родинок. Они рассыпаны везде — на груди, на подтянутом торсе, на широких плечах и изящных предплечьях. Как замечает Антон вблизи, они украшают и его, обросшую короткой тёмной щетиной, левую щёку. — Идите уже купайтесь… Мне в кусты надо, трусы отжать, — смущённо бубнит он, удаляясь за густую поросль травы и кустарников. Арсений, посмотрев вслед его тонкой, красной от частого контакта с солнцем спине, оставляет на берегу шорты и направляется к заходу, аккуратно ступая на крупные, сточенные приливами камни. Вернувшись через некоторое время, Шастун видит, как мужчина вытирается его полотенцем, а затем надевает шорты и обувает сандалии. — Это моё, вообще-то… — Ну ладно тебе. Я просто не планировал купаться и ничего с собой не взял. Хочешь, я тебе завтра привезу новое? Специально съезжу и куплю. — Не надо, — отрезает Антон, влезая в шорты и майку. — Обойдусь. Арсений вздыхает, натягивая футболку и наблюдая, как юноша, вдев ноги в сланцы, поднимает велосипед с земли и перекидывает через него ногу. — У тебя такой старый велик… Тебе нормально на нём кататься? — Это деды… Он на нём раньше в Ромашки на работу ездил. — Ты только про дедушку всё время говоришь… А где же твои родители, мама-папа? — Нету, — раздражённо бросает Шастун, — мы с дедой одни. Надавив на педаль, он сворачивает обратно на тропинку и скрывается между стволами сосен, оставив полосатое полотенце в траве.

***

Попов добирается до дома только к обеду, оставляет полотенце в сенях и проходит в комнату. Бабушка сидит в кресле перед пузатым телевизором и смотрит извечное «Мужское/Женское». Александр Гордон на экране, как обычно, поливает помоями очередных нерадивых отца и мать, за то, что первый не платит «олементов», а вторая держит детей в ужасных условиях. — Ба, я вернулся. — Ох, Сенечка, далеко гулял-то? Арсений невольно морщится от этой нелюбимой формы собственного имени, но, что поделать — бабушка. Поправлять не стоит. — До реки дошёл, потом по берегу прогулялся… Окунулся. — Ну молодец, искупался за лето хоть. А-то где у вас там в вашем Ленинграде купнуться-то? Он усмехается, вспоминая свою недавнюю поездку в Таиланд. «Ну да, в Петербурге купаться действительно негде. Зато там есть аэропорт, из которого можно улететь в любую точку планеты.» — Иди поешь, внучок, там в холодильнике стоит холодный борщ с кефиром. Попов уже было собирается выйти из комнаты, но оборачивается и спрашивает: — Ба, а кто там на перекрёстке живёт? В таком домике зелёном, с гаражом? — Как кто? Ясно дело кто, Степан Васильевич с внучком. Тот совсем взрослый стал, кажется, двадцатый год пошёл. Хороший мальчишка, всё с дедом да с книжками. Во всем Степану подмога. Видела его недавно мельком… Жених! Арсений, покивав, выходит в кухню к холодильнику и отчётливо вспоминает кудрявую макушку, худые плечи и стройные, сильные от частой езды на велосипеде, ноги. «Действительно… Жених.»

***

Антон долго катается по округе и приезжает домой только ближе к вечеру, когда жара спадает, а дедушка, уже окончив все свои повседневные дела, готовится к рубке дров и готовке ужина. Загнав своего верного «железного коня» в гараж и прислонив его к стене рядом с голубым «москвичом», он направляется на задний двор, где Степан Иванович подбирает бревнышки для колки. — Деда! Я вернулся! Давай поколю… Отдохни пока. — Смотри аккуратно, Тоша. Помнишь, как я тебя учил с топором обращаться? — Помню, конечно… — хватая топор, улыбается Шастун. «Забудешь такое… Мало того, что я себе чуть палец не оттяпал, так ещё и в сарае на гвоздь наступил, да так, что пришлось в областную больницу ехать…» — он ухмыляется, вспоминая об этом случае, но, тем не менее, топор в руках держит с крайней осторожностью и с тех пор всегда смотрит под ноги. Рубка дров — дело тяжёлое, но необходимое. Без них ни ужина не приготовить, ни печку в холодное время года не протопить. Да и привык уже Антон это делать. И всегда старается нарубить побольше, чтобы дедушке потом не пришлось колоть самому. Закончив с примерно десятым поленом, он за несколько заходов перемещает дрова в сарай, под деревянный стол с инструментами. А затем, отобрав оттуда охапку, несёт её в дом и складывает их в подпечек. — Умница, Тош… — хлопнув его по напряженным лопаткам, хвалит дед Степан. — Помощник мой. Всё, ступай отдыхать, я ужин сготовлю. — Я буду в поле, хорошо? Цветы посмотрю, пособираю… Сделать тебе веночек, дедушка? Тот широко улыбается, щуря глаза и, согласно кивнув, принимается разжигать печь. Антон лежит на поляне, окружённый высокой сочной травой и цветами, и смотрит в розовеющее, ярко-персиковое закатное небо. Над головой пролетают приподнившиеся пчёлки-трудяжки, роится мошкара и пищат комары. Солнце уходит на покой до зари, но небо останется светлым и беззвёздным до самого утра. Белые ночи в самом разгаре и во всей своей красе. Венок из полевых цветов для дедушки уже готов, а ещё один, из душистой ромашки, лежит на русых кудрях, между которых позастревали тонкие сухие соломинки. Ромашку Шастун обожает. Вообще-то, он любит все цветы, но ромашка… Это как первая любовь. Её он бережно собирает, ставит в комнате в стаканчик на окошке, делает венки, гербарии, и даже сушит для чая, которым впоследствии поит Степана Ивановича. Тот ни разу в жизни не упрекнул Антона в «не мужском» увлечении. Наоборот. Он до сих пор помнит, как принёс свой первый венок. Как искренне дед Степан улыбался, и с какой гордостью носил эти ромашки на голове. Именно эта тёплая улыбка, прошедшая сквозь года, появляется каждый раз, когда он видит внука с цветами. Всё началось, когда Шастун учился ещё в первом классе школы. Роясь в шкафу в поисках подарка на Новый год, он нашёл там заключённую в рамку и спрятанную под стекло аппликацию из засушенных ромашек. Так он впервые влюбился в эти нежные, тонкие лепестки. А когда, месяц спустя, нашёл в домашней библиотеке несколько книг о растениях, для него открылся новый мир. Антон провёл весь остаток зимы и весну углубившись в чтение, и к лету, кажется, знал о местной флоре почти всё. Тогда он и начал собирать свой собственный гербарий, а старенькая соседка научила его плести эти венки. Он так и не узнал, кто был автором тех прекрасных ромашек в рамке, которые так тронули его душу. Но сердце подсказывает ему, что это наверняка работа его мамы. Возвращаясь обратно на участок, Шастун смиренно улыбается. На крыльце его встречает Степан Иванович, тут же принимающий из его рук аккуратный венок и водружающий его себе на голову.

***

Антон сидит на крыльце в льняной клетчатой рубашке, накинутой на голые плечи. Его пальцы бегают по телу деревянной флейты, на которой он наигрывает незамысловатую протяжную мелодию, опустив ресницы и сосредотачиваясь на звуке. На голове покоится ромашковый венок. Неподалёку горит трещащий костёр в обрезанной металлической бочке, дым которого отгоняет комаров. А над крышей дома, над самым дымоходом виднеется блеклый, щербатый месяц, мало привлекающий внимание на фоне розово-ванильного неба. Скрип калитки заставляет Шастуна вздрогнуть, отнять от губ мундштук и устремить взгляд в проём забора. — Снова вы… — спрятав флейту в нагрудный карман рубашки, протягивает он, устало вздыхая и заторможенно моргая. Арсений стоит у калитки с наброшенной на шею толстовкой и держит что-то за спиной. — И тебе привет, Антон… Я принёс тебе новое полотенце. Оно тоже полосатое. — Я же сказал, что не нужно. — Пожалуйста, возьми. Я настаиваю. Попов подходит поближе и протягивает свернутое в рулон махровое полотенце, белое с зелёными полосками. Антон, приняв подарок, поднимается по ступенькам и разворачивает его, чтобы повесить на верёвку для белья, растянутую под козырьком крыльца. — Что же… Спасибо. Он заминается и опускает голову. Арсений же, протянув руку, достает соломинку, оставшуюся в волосах, и чуть поправляет их, заправляя локон за оттопыренное розовое ухо. — Очень красивый венок… Тебе кто-то его подарил? Подружка? — Неа, тут девчонок нет. Я сам венки плету… — Мило… — он улыбается, облокачиваясь на перила из деревянного бруска и заглядывая снизу вверх в смущённое лицо. — А мне сплетёшь? Встретившись взглядом с поблескивающими голубыми радужками, Шастун будто укалывается о них и отворачивается. — Не знаю… Я их плету только для дедушки. — Дедушке нравится? — Да… Он и сейчас в венке сидит, решает кроссворды. — Как думаешь, какие бы цветы мне подошли? Он задумывается, вновь смотря на нового знакомого. Тот улыбается, в его глазах пляшут озорные огоньки, а на небритых щеках виднеются ямочки, в которые очень хочется ткнуть пальцем. — Васильки. Или голубой лён… — Покажешь, где они растут? — У нас за домом есть небольшое поле, там можете поискать… Антон уже было собирается уйти в дом, но Арсений останавливает его, схватившись за тонкие пальцы и сжав их. — Я хочу, чтобы ты со мной туда прогулялся. Согласишься? Шастун с сомнением смотрит сначала на протянутую руку, а затем снова на доброжелательное лицо с ясными глазами. В итоге, взвесив все за и против, он коротко кивает и спрыгивает с крыльца. — Ну пойдёмте. В поле невероятно тихо, лишь кузнечики стрекочут, да жужжат комары. Антон идёт, опустив голову и высматривая в траве знакомые синие лепестки. — Сейчас, сейчас… — бормочет он себе под нос. — Они были где-то тут. — Антон… — беря его за запястье, говорит Арсений. — Не спеши. Не обязательно искать их с таким рвением. — Разве вы не хотели увидеть васильки? — Я был бы очень рад посмотреть на васильки, но в первую очередь я хотел прогуляться с тобой. — Зачем? — недоуменно спрашивает Шастун, чуть хмуря брови. — Всё просто. Я приехал сюда отдохнуть от городской суеты… Но не учёл того факта, что здесь совсем не с кем пообщаться. По крайней мере, так я думал, пока не увидел тебя. Он находится в таком смятении, что не может подобрать ни единого слова, чтобы ответить и долго молчит, продолжая рассматривать глазами растения под ногами, пока на его плечо не ложится чужая рука. — Антон… Всё в порядке? — тихо спрашивает Попов, заглядывая под вьющуюся челку, спадающую на розовое, жарко поцелованное солнцем лицо. — Да… Просто… Я не понимаю, как себя вести. Никто никогда ещё не хотел со мной общаться… Вот так. — У тебя разве никогда не было приятелей? Антон мотает головой, отчего встряхивается каждая его взъерошенная кудря. — Здесь нету моих сверстников… Иногда, летом, я видел тех, кто приезжал на каникулы к бабушкам. Но мне ни разу не удалось познакомиться. — Ты же наверняка учился в школе. Неужели и там ни с кем не общался? — Пару раз я пытался, но… Они говорили о вещах, которых я не понимал. Как будто я всю жизнь прожил в одном мире, а они — в другом. — Например? — Даже не знаю… Они обсуждали видео-игры, незнакомую мне музыку, интернет. Я ничего об этом не знаю. В моем мире есть только цветы и книги. Ну, и ещё я смотрел кое-какие фильмы по телевизору. — Есть любимые? — Гарри Поттер. И книги, и фильмы мне очень нравятся… В детстве я очень хотел попасть в Хогвартс. Я бы изучал магические растения… И животных. И дружил бы с Невиллом Долгопупсом и Полумной Лавгуд. — Как думаешь, на какой факультет бы ты попал, если бы поступил туда учиться? — Конечно, на Пуффендуй… Я не храбрый, не хитрый и не особо умный. Я просто такой, какой есть. И именно такие ребята учатся в Пуффендуе. — А я, наверное, попал бы на Слизерин. — Вы хитрый? — Не без этого. — А злой? — Я думаю, как мальчик, читавший книги, ты должен понимать, что не все слизеринцы злые. Да и вообще, что абсолютно плохих и абсолютно хороших людей не существует… Однако, иногда я бываю и злым. Шастун вдруг резко опускается на корточки, и Арсений чуть не врезается в него. — Ты чего?.. — Васильки! И правда. За разговором они не заметили, как набрёли на скопище васильков. Он присаживается рядом и тоже смотрит на ярко-синие цветы, которых так трепетно касаются тонкие пальцы. — Может, ты всё-таки подаришь мне один венок?.. — с надеждой спрашивает Попов, наблюдая, как Антон ласково поглаживает кажущиеся колкими лепестки. Тот, немного поразмыслив, наконец кивает и собирает васильки по одному, аккуратно отделяя уже распустившуюся веточку от основного «кустика». И сразу начинает плести венок, постепенно доставая из травы и добавляя в него всё новые и новые цветочки. Арсений же, опустившись на чуть влажную траву, обхватывает свои колени руками и внимательно следит за кропотливой работой. — Антон?.. Хочешь, секрет расскажу? — Какой?.. — не поднимая головы, переспрашивает тот, вплетая очередной стебелёк. — Я в кино снимаюсь. Прервав свою работу, он поднимает голову и уставляется на собеседника из-под светлых, схмуренных бровей. — Врете. Не бывает такого… Те, кто в кино снимаются, все в Москве живут. — Неа, не вру. Честное слово. Я в Москву езжу на съёмки, а живу в Питере… — Ну и что это за кино такое, в котором вы снимаетесь? — Разное, — усмехается Попов. — Вот в прошлом месяце снялся в сериале про фигурное катание. Я там тренера играю. — А вы что, на коньках кататься умеете? — Умею, конечно. Я вообще всё умею. Шастун фыркает, вплетая последний цветок и соединяя концы. — А вот и не всё, — кладя его на тёмные волосы, выдает он, — вы венки плести не умеете. Он показывает плоский, розовый язык, поднимаясь с земли и отряхивая шорты от сухих травинок. Издалека вдруг доносится зовущий крик Степана Ивановича. — Анто-он! Что ты там в поле забыл?! Давай домой, быстро, поздно уже! Напоследок взглянув на Арсения и махнув ему рукой, Антон убегает в сторону горящих в отдалении окон, чуть ли не теряя по пути свои шлепанцы. Оставшись один посреди поля, Попов снимает венок и, бережно держа указательным и большим пальцами обеих рук, с восхищением рассматривает. «Как аккуратно и красиво…» — думает он, вглядываясь в кропотливо сплетённые друг с другом стебельки, а затем, вернув эту василёчную «корону» на голову, тоже встает с травы и в обход плетётся к дому бабушки.