Лепесток ромашки в чашке

На следующие несколько дней Арсений избрает для себя тактику невмешательства. Он незаметно наблюдает, как Антон, забравшись на дерево, качает босой ступней, с которой свалился шлёпанец, и как, зацепившись ногами за ветку, висит вниз головой. Как гуляет в поле и валяется в траве. Как по утрам носит вёдра с водой по участку, а по вечерам рубит дрова и разжигает костёр для борьбы с комарами в той самой обрезанной бочке. Как сидит на крыльце и играет на своей флейте, вплетя цветы и колоски прямо в русые волосы. И как, разогнавшись и выпрямившись, катится по улице на велосипеде, направляясь к реке. В последнем случае Попов даже испытывает огромное искушение последовать за ним и подглядеть, как тот купается… Но с этим ему пока удается совладать, к тому же, совершенно не хочется рисковать быть пойманным и отпугивать юношу своим излишним вниманием. Арсений не какой-то маньяк-преследователь, или что-то вроде того, нет. Просто возможность увидеть Антона в повседневных делах скрашивает его, прямо скажем, тухлый отпуск и даже имеет почти терапевтический эффект. Это зрелище расслабляет и успокаивает, дарит какую-то необъяснимую теплоту и неустанно вызывает улыбку на, обычно скучающем и усталом, апатичном лице. Он любуется худенькими обгоревшими плечами, когда Шастун шатается по двору без футболки и представляет, как покрывает их лёгкими поцелуями, а затем заботливо смазывает лежащим в кармане дорожной сумки пантенолом. Так продолжалось бы и дальше, если бы в одно из солнечных утр Антон не заметил панаму, видневшуюся из-за забора. Он застывает в исступлении и растерянности, чуть не роняя из рук полное ведро воды. — Что вы там делаете?.. — А… Эм… — мямлит Попов, выглядывая из укрытия и почёсывая затылок. — Я… Я просто пришёл спросить, не хочешь ли ты сходить со мной искупаться сегодня после обеда. Неохота идти одному… Составишь компанию? — А зачем тогда спрятались… — непонимающе нахмурившись, бурчит Шастун и опускает ведро в траву. — Да просто не хочется, чтобы ты подумал, что я слежу за тобой или что-то вроде того. Так что, искупаешься со мной? — Ну ладно… Я всё равно и сам собирался. Только вы в этот раз своё полотенце возьмите, хорошо? Арсений кивает, стараясь скрыть своё ликование и пробивающуюся наружу довольную улыбку. Проводив взглядом Антона, тащущего воду по тропинке вглубь участка, он аж подпрыгивает на месте от радости и отправляется к себе в машину, где можно скрыться от жары, включить кондиционер и с нетерпением ожидать послеобеденного времени.

***

В полдень он уже тут как тут. Входит через калитку и стоит с полотенцем наперевес. Спустя минут десять ожидания, он наконец решается позвать юношу, но тот не откликается. Зато на крыльцо выходит Степан Иванович и, присев на деревянные ступеньки, закуривает папиросу. Попов максимально вежливо здоровается с ним, а тот в ответ лишь ворчит: — Антошка кушает, не торопи… Дай спокойно пообедать. — Да, конечно, извините… — Ты чей будешь такой? Неужели ты тот самый городской, который к Серафиме пожаловал? — Да я внук её… Приехал погостить. — Внук, значит… — дед Степан долго затягивается, с подозрением и прищуром смотря на пришельца, который караулит его внука. — И что же тебе от Антона понадобилось? Не слишком ли ты взрослый, чтобы с ним дружбу водить? Арсений даже не находит, что на это ответить. Да, действительно, их с Антоном разделяет разница в десять с лет, но… Разве это так уж существенно, или в этом есть что-то дурное? — Ладно, бог с вами, гуляйте… Хоть с кем-то Тоша пообщается, а то совсем замкнулся, всё книжки, да цветочки. Но учти, — Степан Иванович совсем суровеет, докуривая папиросу и туша её о земь, — если узнаю, что ты внука моего обижаешь — три шкуры с тебя спущу. А от дома вашего проклятого камня на камне не оставлю. На носу себе заруби. Он поднимается, оперевшись о перила, и гордо выпрямляется во весь свой богатырский рост. Несмотря на годы, мужчина имеет по-молодецки крепкие плечи и широкую грудь с поблёскивающими на солнце седыми волосками, нескрываемую распахнутой клетчатой рубахой. Попов, сглотнув, смиренно кивает, и когда они достигают молчаливого согласия, дед Степан возвращается в дом, чтобы позвать младшего Шастуна. Тот выходит скоро, одетый в одни лишь лёгкие шорты и с наброшенным на плечи полотенцем, призванным защитить их от попадания солнечных лучей. Спустившись с крыльца, он здоровается одним кивком и тут же выходит за калитку. Арсений следует за ним, невольно задумываясь о том, что внук, хоть и унаследовал немалый рост деда, по комплекции совсем на него не походит. Нет в хрупких плечах того размаха и силы, а во впалой, нежнокожей груди той широты и мощи, вопреки всем физическим нагрузкам, предполагаемым жизнью в сельской местности. Похоже, телосложением, как и миловидностью черт лица, Антона одарила женская половина родословной. Они молча переходят поле и теперь неторопливо идут пролеском, вслушиваясь в звонкое и мелодичное пение птиц, неутихающее даже в такой зной. Издалека эхом раздается зов кукушки. Смотря под ноги, Шастун то и дело попинывает мелкие шишки, а Попов, идя совсем рядом, внимательно разглядывает спокойное, лишь слегка хмурое, щурящееся от пробивающегося сквозь сосны солнца, лицо. Он не может сдержать усмешки, когда, явно долго придумывавший, что сказать, мальчишка совершенно серьёзно произносит: — Я на обед ел кислые щи и салат. — И всё? — переспрашивает Арсений с веселящимися глазами. — С хлебом. Он расплывается и смеется вполголоса, чем вызвает уже привычное недоумевающее выражение лица. — Чего вы смеётесь? — чуть обиженно бубнит Антон. — Ничего, Антош… — посмеиваясь и улыбаясь, отвечает Попов. — Просто ты такой… Забавный. — Сами вы… Забавный! Он продолжает весело ухмыляться, смотря на насупившееся, покрасневшее лицо. Положив ладонь на растрёпанные кудри, он ещё сильнее их ерошит. — Не обижайся, Тош. Это в хорошем смысле… Мне это нравится, — он заминается, и, отняв руку, решает сменить тему. — Пойдём скорее, совсем жарко стало… Надо окунуться, срочно. Они прибавляют шагу, а Шастун, до сих пор ощущающий тёплые пальцы в своих волосах, совсем смущается, не понимая, что за необычные чувства этот жест пробуждает у него внутри. Почему-то хочется, чтобы этот самый Арсений сделал так ещё раз… Ну, может, пару. Пару сотен раз. Выйдя к реке, они ещё минут пять или десять плетутся по крутому берегу сквозь высокую траву, чтобы добраться до того самого места, где обычно купается Антон. Он идёт позади и всё смотрит на Попова, то и дело оборачивающегося и оглядывающего его своими большими и ясными голубыми глазами, заставляющими демонстративно отвести голову. На реке солнце печет ещё сильнее, потому как на полностью открытом пространстве ничто не чинит для него препятствий. Наконец добравшись до спуска, они бросают свои полотенца в траву, и Арсений начинает раздеваться, ни капельки не стесняясь. Шастун же стоит и смотрит на его загорелую спину, усыпанную родинками, сам никак почему-то не решаясь спустить резинку шорт. Так он мнется, пока мужчина не оборачивается. — Ты чего, стесняешься? Ну чего я там не видел, а? — Ничего я не стесняюсь! — подстёгнутый и "взятый на понт", он мигом стягивает с себя шорты и, бросив их на полотенце, тут же кидается с кручи в воду, чтобы не оставаться обнажённым дольше мгновения под взглядом этих внимательных глаз. Всплыв метрах в десяти—пятнадцати от берега, он машет Попову и кричит: — Эй! А вам слабо прыгнуть?! — Мне? Слабо?! Да вообще нисколько! — чрезмерно самоуверенно откликается тот, подходя к краю обрыва. Здесь не слишком высоко, а глубина, вроде, достаточная для прыжка. Но это каменистое дно… Арсений медлит, но затем, разбежавшись, избирает самый простой и безопасный способ — плюхается бомбочкой. Вырвавшись из-под толщи воды, он мотает головой, словно промокший пёс, а затем подаёт Антону сигнал рукой. Тот в ответ лишь коротко поднимает в воздух большой палец и снова скрывается в глубоком нырке. Попов пускается за ним, используя все свои плавательные навыки на максимум и рассекая воду сильными руками. Во все стороны летят крупные пресные всплески, переливающиеся на солнце. Он нагоняет Шастуна лишь в середине реки и, когда тот выныривает из воды совсем рядом, бросается к нему и хватается за похолодевшие плечи с вскриком: «Попался!» — Ловко плаваешь, лягушонок… — с тяжёлой отдышкой замечает Арсений, опуская руки и принимаясь работать ими, чтобы не пойти ко дну. — Но тебе не кажется, что здесь глубоковато? — Неа, — всплыв на спину и демонстрируя свой плоский бледный живот, возражает Антон. — По моему, здесь замечательно. — Ты будто рождённый в воде… Тебя случайно не Ихтиандр зовут? — Я же говорил, что меня зовут Антон. Это абсолютное непонимание шуток и сарказма каждый раз вызывает невольную усмешку и сбивает мужчину с толку. Он, как ему кажется, незаметно и осторожно любуется этим удивительным существом по имени Антон, этим маугли от мира земноводных, гибким и с ног до головы мокрым созданием, обуздавшим законы физики. — Вы на спине умеете плавать? — Немного… Но точно не так хорошо, как ты. Попов пытается принять горизонтальное положение, но, ненадолго задержавшись на поверхности воды, снова опускается в неё с головой, прежде чем перевернуться и забарахтаться. — Похоже, я среднестатистическое млекопитающее, — шипит он, поднимая повыше небритый подбородок, чтобы не нахлебаться. — А может, у меня просто свинцовый зад. Выбравшись из воды около получаса спустя, они лежат в небольшом теньке под кустарником, расстелив полотенца. Шастун, распластавшись на животе с выгнутой обгорелой спиной, подперев щёку рукой и болтая в воздухе босыми песочными ногами, жует первую попавшуюся соломинку. Арсений же, вытянувшись рядом, посматривает на задумчивое и молчаливое лицо, на слипшиеся от влаги кудри и на скатывающуюся по виску одинокую капельку. Наконец поднявшись, он вспоминает кое-что очень важное и обращается к объекту своего неусыпного внимания. — Слушай, насчёт твоей спины… Сильно болит?.. Я кое-что прихватил. Разрешишь тебя намазать? Это поможет от ожогов. Антон, вопросительно обернувшись, всё же неуверенно кивает, прижимается щекой к полотенцу и расслабляется. Достав из кармана лежащих неподалеку шорт тюбик пантенола, Попов позволяет себе перекинуть колено через узкие бёдра и нависнуть позади. Хрупкие плечи и лопатки выглядят такими уязвимыми и беззащитными из-за солнечных ожогов, что он не может сдержаться и коротко касается губами торчащего шейного позвонка, прежде чем выдавить крем на свои пальцы и начать осторожно наносить его на поражённый участок. От этого прикосновения чего-то тёплого и мягкого позвоночник Шастуна словно прошибает лёгкий разряд тока, и тот ненадолго озадаченно напрягается, чуть хмуря брови. Но уже через секунд десять прикрывает глаза и прикусывает губу, ощущая каждое мягкое и в высшей степени аккуратное касание широких ладоней. Они призывают из глубин его нутра какое-то порхающее волнение и мурашки, бегущие по сложенным перед лицом предплечьям. Хотя воспалённая кожа чуть саднит и жжётся под нанесённым средством, Антон совсем этого не замечает, сосредоточившись на нависающем за его спиной человеке и его заботливых руках, пока они не исчезают, оставляя после себя лишь лёгкий холодок впитывающегося крема. — Давай ещё мордочку намажем? У тебя нос со щеками тоже красные. Повернись, Антош. Шастун послушно приподнимает голову и поворачивает её. Арсений, чуть высовывающий острый кончик языка от усердия, сверкает блестящими зрачками и ухмыляется. Большой палец мажет сначала по одной щеке, затем по другой, и, наконец, касается вздернутого кончика носа. — Вот так… — удовлетворённо кивает Попов, а затем вручает тюбик Антону. — Возьми себе, пусть перед сном дедушка тебя намажет. Тот сжимает тубу в руке и как-то машинально чуть качает головой, соглашаясь. Странное ощущение какой-то незавершённости преследует его все время, пока они остаются на берегу реки и Арсений лежит рядом, на расстоянии вытянутой руки, загорелый и расслабленный, надвинув панаму на лоб до самого носа. Пользуясь его ослеплённостью, Шастун долго изучает россыпь разномастных родинок на подтянутом животе и боках, насчитывая при этом штук двадцать пять, прежде чем сбиться со счёта.

***

Степан Иванович с подозрением смотрит на вернувшегося с речки внука. Тот, погружённый в свои мысли, развешивает на крыльце полотенце, а на худенькой спине вдоль позвоночника виднеются какие-то белые разводы. — Что это у тебя на спине? — спрашивает дедушка, выйдя на крыльцо и оглядывая Антона более внимательно. — Арсений намазал меня кремом от ожогов… Вот, он мне дал его с собой, — отвечает он, выуживая из кармана белый тюбик и демонстрируя его, а затем читает по слогам то, что написано на этикетке. — Пан-те-нол… — А чем сметана плоха? Натуральный продукт. Я сам лично в глаза корову видел, которая для Ромашкинской сметаны молоко даёт. — Сметана мне не помогает совсем… Только хуже становится. Дед Степан качает головой, присаживаясь на крыльцо. — Не нравится мне этот Арсений… На папашу твоего похож. Шастун ошарашенно уставливается на него, чуть не выранивая из рук крем и пряча его, от греха подальше, в набедренный карман. Впервые в жизни он слышит от дедушки что-то о своём биологическом отце. — Папашу? Что это ты имеешь в виду, деда? — То, что эти фраера городские все одинаковые. Отец твой тоже на иномарке приехал, красавец такой, франт, дочке моей голову задурил… А как узнал, что она в положении, так сразу и умотал обратно в свой Ленинград. Одно утешение — что у меня внук, а не внучка. А всё равно мне неспокойно. Что он к тебе прилепился, как банный лист к жопе? — Да просто ему в деревне не с кем время провести… Вот от скуки со мной и общается. Дедуль, не парься так. Мне давно не пять лет, чтобы меня от чужих дяденек защищать. — Со скуки общается, как же… Вот чует моё дедовское сердце, что-то ему от тебя понадобилось. Больно уж инициативный. Добром не кончится. — Глупости, — фыркает Антон и, зайдя за очередной книжкой на второй этаж, отправляется прочь с участка на своё привычное и облюбованное место — дубовую ветвь. Увлечься чтением никак не получается. Устав от перечитывания одной и той же строки по пятому кругу, он упирается затылком в покрытую глубокими трещинами грубую кору и смотрит в бесконечно-зелёное скопище дубовых листов, закрывающее небо. Между ними проклёвываются маленькие и незрелые, салатовые жёлуди. В голове застревают и зацикливаются две мысли: об обрамлённых каймой тёмных густых ресниц голубых глазах и о том неопознанном внутреннем чувстве, которое охватывает Шастуна, когда спины и плеч касаются ласковые ладони. Он спрыгивает с ветки и суёт томик в большой карман шорт. Ноги сами несут его в противоположную от дома сторону, к большой бревенчатой избе бабы Фимы. Он, не обратив внимание на то, что в стоящей неподалёку машине кто-то сидит, — а там сидит именно Арсений, — входит в огороженный покосившимся заборчиком двор и, вытянув голову, осматривается. Серафиму Ефимовну он обнаруживает за углом, сидящей на лавочке под тусклым окошком с резным палисадом. Антон приближается к ней медленно и с осторожностью, потому что, хоть и не верит в дедушкины сказки про колдуний, а впечатление старушка действительно производит величественно-опасное, особенно своим тёмным одеянием и крючковатой тростью, походящей на посох. — О… — вздохнула она. — Степана внучок… Как тебя звать, Антошей, вроде? — Да, баба Фим… Я Антон. Я это, зашёл… Ваш внук, Арсений… Он где? У меня к нему… Дело есть. — А, Арсюша? Да в шайтан-машине своей торчит, как сыч, говорит, жару плохо переносит, а там, видите ли, кон-ди-ци-о-нэр. Ты не уходи так быстро, внучек, давай я тебя чайком напою, баранкой угощу, вареньицем… — Да нет, не надо, не стоит… Я совсем ненадолго, пойду, мне ещё деду на огороде помочь надо, — врёт Шастун, пятясь назад. — В общем, некогда мне, баб Фим. — Ла-адно, бог с тобой, ступай. Если что — заходи, с Арсением или без. Я такого молодчика, как ты, всегда видеть буду рада. Он вежливо кивает, оборачиваясь, и выбегает на дорогу. Взглянув на чернеющий у соседнего забора автомобиль, он и правда замечает за рулём Арсения, сложившего на нём руки и уткнувшегося в них лбом. «Спит, что ли?..» — думает Антон, подходя поближе к боковой двери. — «Может, ему плохо?» Негромко постучав по толстому стеклу, он видит, как Попов спешно поднимает голову и как его уставшие глаза мгновенно загораются ироническим огоньком, распознав, кто перед ними. — Привет, Антош… Ещё раз, — опустив стекло нажатием кнопки, приветливо говорит он. — Ты чего пришёл? Забирайся в машину, тут хорошо, прохладно так. Согласно качнув головой, Шастун обходит нос иномарки и, аккуратно приоткрыв припёртую почти вплотную к соседскому забору дверь, протискивается в салон. Внутри действительно оказывается прохладно, даже холодно, так что его распалённая жарой грудь мгновенно покрывается мурашками от перепада температур, а соски превращаются в мелкие горошинки. Он, заметив это, тут же смущается и ссутуливается. — Я… Ну я пришёл, короче… Это… — Если ты пришёл без причины, то не обязательно её придумывать. Ты можешь прийти ко мне просто так. — Да, но… Нет, причина всё-таки есть… Тоже. — Говори. Арсений привстает и тянется до заднего сиденья, к сумке. Оттуда он достает просторную серую футболку и вручает её Антону. — Надень, Тош, а то замёрзнешь. — Да нет, не стоит, мне совсем не холодно. — Я вижу, как тебе не холодно… Надевай. Будет очень глупо, если ты простынешь посреди лета. Тот вздыхает и натягивает футболку. Её ворот забавно цепляется за крупные, торчащие уши. Она оказывается велика в боках, но зато на ощупь просто восхитительна. Нежная и мягкая, ткань совсем не раздражает солнечных ошпарин. — В общем… Может быть, вы могли бы прийти ко мне ночью… Вечером, в смысле. Перед сном. — Зачем? — Дедушка сказал, что эта мазь дрянь, он согласен мазать меня только сметаной, — лишь отчасти всё, что на ходу выдумывает Шастун ради того, чтобы снова ощутить те особенные прикосновения, является правдой. — А сметана мне совсем не помогает. Только хуже делает! — Ну… — Попов ухмыляется так, что любому (кроме Антона), стало бы понятно — он ни на секунду не верит в историю про деда Степана и сметану, но, тем не менее, соглашается. — Не переживай, я приду. И буду приходить столько, сколько потребуется… Пока твоя спинка не придёт в норму. Договорились? — Хорошо… Только вы приходите, ну… Часов в одиннадцать-двенадцать. Когда дедушка уже спать ляжет. А то вы ему не нравитесь. Арсений прыскает. — С чего это вдруг я ему не нравлюсь? — Ну… Мой отец был городским. Деда с тех пор городских не любит, фраерами называет. Говорит, вы на него похожи. Он тоже на крутой тачке приехал, мама в него влюбилась, а он её бросил. — Ну я-то тебя не… — он вдруг осекается. — «Не брошу», — завершает голос в его голове, заставляя смутиться и отвести взгляд. Антон тоже молчит, рассматривая свои костлявые лапки и колупая на внутреннем сгибе большого пальца огрубевшую кожу. «Я тебя не…» — повторяет он про себя, опустив голову, — «Я тебя не…» Они проводят ещё несколько минут в тишине, которую нарушает только шум кондиционера. — У вас в машине так странно, совсем не как в «москвиче»… — наконец подает голос Шастун. — Как будто в аквариуме сидишь. — Тебе нравится моя машина? — Ну… Да, крутая! Как в кино! — Хочешь, покатаемся? Я как раз собирался ехать до заправки… Можешь высунуться в люк, как тебе идея? — Тоже как в кино? — восхищённо вопрошает Антон. — Ага, как в кино. Можешь высунуться и раскинуть руки. — Круть! Попов без промедлений заводит мотор, открывает люк одним нажатием и помогает Шастуну надёжно и удобно встать между передними сиденьями. Тот крепко держится за края и смотрит во все стороны, ощущая себя так высоко и важно, что улыбка сама прорезается на его сияющем лице. Проезжая мимо своего дома на перекрёстке, он видит стоящего на крыльце деда, который провожает чёрный "БМВ" неодобрительным качанием головы и строгим взглядом. Пока они едут по деревне, из-за «прекрасных» песчаных с примесью гравия дорог машину пошатывает и подбрасывает так, что приходится из-за всех сил вцепляться в металлические рейки на крыше автомобиля. Когда тот выворачивает на трассу и набирает скорость, футболка трепещет вокруг торса Антона, и он наконец раскидывает руки в стороны, как велел Арсений. Ветер бьет в лицо так сильно, что никак не получается сделать хоть вдох, захлёбываясь им, а в глаза то и дело норовят залететь мелкие соринки, заставляя их слезиться. Очень скоро Шастун вползает обратно в салон и заваливается в кресло, судорожно пытаясь отдышаться. — Ну, и как тебе? — Совсем не как в кино… Попов горько усмехается. — В жизни всегда так. Не как в кино и не как в мечтах. Вроде бы всё тоже самое, но всегда найдётся какая-то заковырка, какой-то изъянчик. И испортит всё удовольствие. — Я не согласен… Некоторые вещи в жизни так же хороши, как и на экране, а иногда даже в разы лучше. Цветы, например… На картинках они просто красивые, а в жизни они ещё и нежные на ощупь, и офигенно пахнут! Эти простые, казалось бы, выводы заставляют Арсения глубоко задуматься. Он долго смотрит вдаль, щурясь от яркого света и держа на руле напряжённую руку. Пока, наконец, не пускается в нарочито небрежный монолог: — Я раньше никогда об этом не думал… У меня в жизни всегда всё оказывалось не так хорошо, как в мечтах или на экране. И я был этим опечален. Девушка в жизни оказывалась не такой привлекательной, как на фото. Большие и дорогие покупки разочаровывали своими недостатками. Я, в конце концов… В реальности похуже, чем сам себе представляю. Это раздражает. Но сейчас, мне кажется, я нашёл кое-что, всю прелесть чего не передала бы никакая киносъёмка, что даже в моих самых смелых мечтах не сравнится с реальным прототипом. Я до сих пор не могу поверить, что что-то столь прекрасное и безупречное даже в своих, казалось бы, изъянах, может существовать в этом мире. — И что это?.. — с раздразнённым любопытством спрашивает Шастун, смотря на залитую солнцем колючую щёку, покрытую пятаком забавных родинок. — Всё-то тебе расскажи, лягушонок. А сам ты как думаешь? — Попов бросает на него мимолётный и хитрый взгляд, дёрнув уголком напряжённых губ. — Цветы? — недолго подумав, предполагает тот. — Да, точно… — недолго и задумчиво помолчав, кивает Арсений, плавно сворачивая с шоссе к небольшой красно-белой заправке. — Цветы. Напоив машину бензином, он скрывается в мини-маркете при АЗС, оставив Антона в салоне одного. Тот, в скучающем ожидании, рассматривает приборную панель и близлежащие области, поражаясь количеству кнопок и индикаторов, которых нет в привычном ему москвиче. Ими утыкано и усеяно всё — руль, двери и коробка передач, чей рычаг, словно облитый тонким слоем мёда, глянцевеет под солнечными лучами. Хромированные и матовые, маленькие и ещё меньше, от их количества у Шастуна разбегаются глаза. А ещё больше его поражает наличие небольшого экрана над магнитолой, демонстрирующего точное время и погоду: «18:30; +32°C, 25%». Практически бесшумно вернувшийся в машину Попов заставляет Антона подпрыгнуть на месте, и, забравшись в водительское сиденье, бросает ему на колени что-то продолговатое, в коричневой обёртке с синей надписью. — Что это? — Шоколадный батончик. — Мне? — Нет, я просто так тебе его бросил, отдавай обратно. В который раз совершенно не считывая ироничных ноток в низком шероховатом голосе, Шастун протягивает шоколадку в возвращающем жесте. — Антош, я вообще-то пошутил. Кушай, это твоё. И вот это тоже, — Арсений вручает ему в свободную руку небольшую красную баночку. Антон долго разглядывает принесённые дары и не решается их открыть. Он растерянно лепечет «спасибо» и сжимает в руке жестяную банку. Её холод обжигает тонкие пальцы, а по стенкам скатывается образующийся конденсат и срывается на ткань шорт крупной каплей. — Ты чего? Не любишь такое? Я подумал, тебе понравится… — Нет… В смысле… Я просто пока не знаю, люблю я такое или нет. Я этого никогда не пробовал. — Никогда? Как это… — Ну… Мы с дедушкой такое не покупаем. Нет, я, конечно, пил газировку… Но не такую. Обычную, лимонады всякие. — А шоколад? — Ел, конечно… Но тоже не такой. В школе сладкие подарки давали, там были шоколадные конфеты… И дедушка иногда привозит что-то из Ромашек. Мне очень нравятся, например, конфеты «Белочка». — Ну, значит эта шоколадка тебе понравится… Там тоже орешки. Кивнув, будто собираясь с духом, Шастун наконец надрывает тонкий крашеный полиэтилен и отворачивает его, оголяя край батончика. Попов, заведя мотор, выезжает с территории АЗС. Они катятся по трассе ещё какое-то время, прежде чем свернуть в поле. Антон энергично работает челюстями и шелестит обёрткой. Ему так сладко и вкусно, что он жмурится от удовольствия. Остановившись посреди дикой травы и колосьев, Арсений, наконец, спрашивает его: — Нравится? — Очень. Это, кажется, самое вкусное, что я ел в жизни… Кроме дедушкиных блинов, конечно. — Я рад… Шастун комкает упаковку от батончика и суёт её в карман. Он только сейчас обращает внимание на сменившийся пейзаж за окном. — А зачем мы в поле приехали? — У меня есть к тебе предложение. Эта фраза отчего-то заставляет его напрячься. Он вспоминает опасения и увещевания дедушки, которыми тот поделился с ним всего пару часов назад. Всё действительно принимает очень подозрительный оборот… Арсений слишком добрый, слишком участливый, слишком заботливый и щедрый. С чего такое повышенное внимание к Антоновой персоне? — Порулить хочешь? — вдруг разрезает повисшую в воздухе тишину Попов. — Что? — не совсем вникнув, переспрашивает Антон. — Я предлагаю покататься на моей машине. Ты когда-нибудь водил? Совсем странно. Какой нормальный человек пустит за руль своего автомобиля едва знакомого парнишку, не сдававшего на права? Пусть даже и в чистом поле… — Арсений… — кажется, Шастун в первый раз обращается к нему по имени. — Почему вы это делаете? — В смысле? Делаю что? — Вот это всё… Приглашаете меня купаться, мажете меня кремом… Угощаете меня. Зачем вам это? Вы что-то… Вам что-то надо от меня? Попов тихо смеется. От этого звука у Антона по холке прокатываются мурашки. То ли от того, как звучит этот негромкий смех, то ли от какой-то неописуемой зловещести происходящего, которая ему мерещится. — Антон, — наконец посерьёзнев, говорит Арсений, — это нормальные человеческие взаимоотношения. Люди делают что-то друг для друга, что-то дарят, проявляют участие… Ты разве не читал об этом в книжках? Если мне что-то от тебя и надо, так это то, чтобы ты улыбался и получал удовольствие от проведённого со мной времени. Так и передай своему дедушке, если я правильно понимаю, откуда растут ноги у твоих сомнений и подозрений. Шастун молчит, смотря на обливающуюся в его ладонях капельками ледяного пота невскрытую баночку колы. И хотя его покалывает ощутимое чувство вины за ложные подозрения, он продолжает колебаться. «Что-то здесь не так, что-то не то…» — Давай договоримся. Пока мы вместе, я не сделаю и не буду просить у тебя ничего, чего ты сам не захочешь. Я обещаю тебе. Ты можешь в любой момент сказать мне «нет», и я тут же уйду. Ты хочешь порулить моей машиной? Если нет, то я не настаиваю. Я отвезу тебя домой. — А вы придёте ночью намазать мне спину?.. — тихо спрашивает он, поглядывая исподлобья. — Даже если я не соглашусь порулить?.. — Приду, конечно. Я же пообещал. Я приду к тебе в любой момент, когда захочешь. И сделаю всё, что пожелаешь. Под чужой футболкой у Антона от каждого слова всё сильнее колотится сердце. «Что пожелаешь…» — вторит сказанному внутренний голос. Его охватывает такое неизведанное томное волнение, что он начинает шумно дышать через нос. — Антош, с тобой всё хорошо? Ты какой-то… Перевозбуждённый. — Я не знаю… Мне так жарко, и сердце будто сошло с орбиты… Может быть, я наглотался речной воды, и мне теперь нехорошо… — Отвезти тебя домой? Может быть, нужно вызвать врача? У тебя нет ни на что аллергии? На шоколад, на орехи? От этой суетливости, овладевающей Арсением, от этих его обеспокоенности и участия истома ещё сильнее растекается по внутренностям раскалённой лавой. Чужие руки уже трогают лоб Антона, ощупывают лицо и измеряют пульс, приложив два пальца к сонной артерии. Подняв глаза, тот окунается в два встревоженных серо-голубых озера напротив и облизывает пересохшие губы. — Тош, ну что ты молчишь? Так быстро сердце бьётся… У тебя есть какие-то проблемы со здоровьем? — Нет… — наконец негромко отвечает он, скользя взглядом по загорелому лицу, находящемуся всего в десяти-пятнадцати сантиметрах от его собственного. — Вы правда сделаете всё, что я пожелаю? — Конечно, Антош… Всё, что угодно… Ты только скажи, что конкретно тебе сейчас нужно? Он прикрывает глаза и его рот сам собой расплывается в улыбке. — Взъерошьте мне волосы. Как днём, в лесу… Попов с минуту продолжает непонимающе смотреть на него. Ему кажется, что мальчишка перегрелся, и теперь бредит. Может, откинуть спинку кресла, чтобы он отлежался и прибавить холода кондиционеру? — Тош, ты точно нормально себя чувствуешь? — Да, но мне кажется, если вы этого не сделаете, я сейчас же умру. Арсений, продолжая пребывать в абсолютном замешательстве, всё-таки кладёт руку на русые кудри и, запустив в них пальцы, нежно ерошит. Шастун всё ещё держит глаза закрытыми, концентрируясь на своих ощущениях, и при этом касании его губы легко вздрагивают. — Спасибо… — расслабленно шепчет он. Убрав руку, Попов не сводит с него внимательного взгляда. У него стойкое ощущение, будто прямо сейчас между ними произошло и происходит что-то невероятно интимное, настолько интимное, что это вгоняет его в краску. — Тебе лучше, Тош? — Абсолютно точно да. Поедемте в деревню. Я вас вечером буду очень ждать. Приходите во двор, тихонечко только, не стучите никуда, я вас там встречу… Он, изумлённо подёрнув бровями, заводит мотор. Антон полулежит в кресле, расслабленно и довольно, запрокинув голову, будто наевшийся свежей сметаны молоденький кот. Удивительный юнец.