Лепесток ромашки в чашке

Привет, язык, добро пожаловать в мой рот

Здравствуйте, грудь, проследуйте в мою ладонь

Что мы с этим будем делать?

Паника-паника!.. Паника-паника…

Если горе от ума

Значит, счастье от безумья (?)

Дайте танк (!) — Паника

Антон возвращается в дом поздно, гораздо позднее, чем обычно. Скидывая шлёпанцы в сенях, он тут же натыкается на уставшего, но очень сурового деда Степана. Тот сидит в кухне за столом перед зажжённой, дымящей спиралью от комаров и, кажется, очень и очень давно смотрит в дверной проём. Смотрит исподлобья, напряжённо и почти не моргает. — Ты хоть знаешь, который сейчас час? — спрашивает негромкий, но очень холодный низкий голос. Дедушка не кричит, когда зол. Никогда. Наоборот. Чем глуше, суше, бесцветнее звучат его претензии, тем выше вероятность того, что он просто в бешенстве. Его потускневшие с годами зелёные глаза, застыв, будто пытаются просверлить дыру во внуке, в чужеродной серой футболке, нестройно висящей на худеньких плечах. Младший Шастун знает, который час. По крайней мере, примерно. Видел, что когда они подъехали и остановились у знакомого дуба на перекрёстке, лучащийся экран в салоне автомобиля показывал 11:15. Успел увидеть, пока Арсений не заглушил двигатель и ожидаемо не заслонил обзор собой, не перетянул на себя всё внимание, пока на только-только прояснившиеся мысли и чистый разум снова не свалилась томная, яркая пелена. Антон стыдливо смотрит под ноги, стоя на кухонном пороге, обнимает острые локти ладонями и мотает головой, а в ответ слышит тяжёлый вздох. — Где вы были? — Степан Иванович ни на секунду не сомневается в том, что тот был не один. Во-первых, на нём одежда с чужого плеча. Во-вторых, он никогда бы не пропал так надолго, не пришёл бы так поздно, если бы думал своей головой, а не подпадал под влияние всяких подстрекателей и провокаторов… — Нигде… — бубнит Шастун себе под нос и шмыгает им. Не от слёз, от нервов. — Просто… В машине сидели. — Не было машины, — дед Степан вытряхивает сигарету из чуть помятой, почти пустой пачки, зажимает её в прикрытом усами и бородой рту и ярко чиркает спичкой. — Я ходил к дому Серафимы. И вообще по деревне. И к реке. И на поляну за домом. Ни машины, ни вас двоих. Где вы были, Антон? — В поле ездили… Там Арс немножко дал мне порулить, а потом мы просто сидели… Антон сам не заметил, упустил тот момент долгого, из ряда вон выходящего вечера, в который «Арсений» превратился в «Арса», а «вы» — в «ты». Ловкость губ и никакого мошенничества. — Просто сидели? — в доме и снаружи так тихо, что он слышит, как шипит сигарета в длинных, натруженных, мозолистых пальцах при затяжке, тлея и сокращаясь. Тишину нарушает только далёкий скрежет сверчков и его собственное сопение. — Попа-то не занемела, столько часов «просто сидеть»? Хочешь сказать, больше ничего не делали? — Разговаривали ещё… — надутые щёки сами собой пунцовеют, окрасом выдавая их обладателя с потрохами. Тот морщится, ощутив их жар, и поджимает чуть припухшие, гудящие от невозможно долгих лобызаний, губы. Степан Иванович снова вздыхает, тяжелее прежнего, рассеивая едкий дым из лёгких в некрепкий туман и стискивая фалангами узкую переносицу, пощипывая её и зажмуриваясь. Он уже даже не сердится, ему просто хочется понять, докопаться до сути, но… Прекрасно видя, что внук врёт, он никак не может сопоставить очевидные факты, раскинувшиеся прямо перед носом, собрать их в одну кучу, сложить простейший пазл. Может быть, потому, что совсем не хочет видеть и знать всей правды, не готов принять её, соотнести со своей личной реальностью. Реальностью, в которой Антон — всё ещё маленький мальчик, его единственный, горячо любимый внук, которого интересуют лишь книги, растения, прочность велосипедной цепи и температура воды в речке. Да что угодно, но уж точно не странное времяпровождение с едва знакомым молодым мужчиной до поздней ночи… Дед Степан чуть мотает головой, тушит истлевшую сигарету в жестяную баночку и поднимается из-за стола. Достаёт чугунок из печи, накладывает из него в тарелку то, что приготовил на ужин, и, поставив ту на стол, плетётся в сторону спальни. — Поешь и ложись спать, Антон, — глухо бросает он и скрывается за дверью, оставляя юношу на кухне в тишине, одиночестве и растерянности. Тот стоит столбом ещё с минуту или две, а потом всё же опускается на скрипнувший стул, чтобы съесть подостывшую еду. Покончив с ней, Антон поднимается на второй этаж. Раздевшись до нижнего белья, он сразу ныряет в постель и путается в пустом, вязком пододеяльнике, укладываясь на живот. Льнёт алой щекой к прохладной наволочке, разгорячённой грудью и взволнованным животом — к шершавой простыни. Он никак не может отмахнуться от воспоминаний, ещё совсем свежих, длящихся, непрерывно воспроизводящихся в голове. Воспоминаний о тёплых, немного суховатых, но лишь до поры, до времени, губах. О упругом, напористом и шершавом языке. О широкой ладони, прислонявшейся и слегка давившей на вздымающуюся грудь, в которой билось и колотилось одичавшее сердце, словно зверёк в клетке. Некоторые моменты, зациклившись, мозг повторяет снова и снова, как если бы он был видеомагнитофоном, а впечатления Шастуна — заедающей кассетной плёнкой с записанным на ней домашним видео. Изображение смазывается из-за тряски камеры в руках неумелого оператора-любителя, но всё ещё можно разглядеть, как ребёнок задувает свечи на деньрожденческом торте, а затем, на правах именинника, первым получает лучший кусок из самой сердцевинки. Только на этой кассете содержание совсем другое: Арсений, слегка надавив на щёки Антона пальцами, побуждает раскрыть рот и томно, щекотно вылизывает рельефное нёбо, изучая крошечные бугорки и впадинки, а следом принимается за нежный, розовый язык. Шастун делает несколько шумных вдохов и выдохов, будто действительно проживая это заново, прямо здесь, в своей одинокой кровати и утыкается в подушку пылающим лицом. Когда он видел, как нечто подобное делают актёры на экране, ему всегда казалось это действо странноватым и несколько… Противным. Он сразу представлял, что ему в рот попадает чужая, водянистая слюна и тут же мысленно зарекался когда-либо заниматься чем-то подобным. И, если бы в его жизни не появился Попов, он бы наверняка сдержал это обещание…

***

Вырубившийся лишь под утро и проснувшийся к полудню, он долго не может заставить себя подняться с кровати, заворачиваясь в перекомканное постельное бельё. За окном сегодня пасмурно, будто местное солнце наконец-то вспомнило, что находится не в Краснодарском крае, а в Ленинградской области и, перестав шпарить, пристыженно укрылось одеялом из затянувшей небо белёсой манной каши. Переспав со свершившимися вчера событиями, Антон теперь робеет и боится снова встретиться с Арсением. Может, стоит сделать вид, что ничего и не было? Он понятия не имеет, как вообще себя ведут люди, занимающиеся подобным друг с другом. Что вообще значит то, что произошло между ними? Знания Шастуна о романтических отношениях начинаются, заканчиваются и исчерпываются тремя с половиной фильмами, которые он случайно увидел по телевизору в разные периоды недолгой жизни. Там всё просто и ясно: люди влюбляются, признаются друг другу в чувствах, целуются, а потом свадьба. Но в реальности всё оказывается гораздо запутаннее и мудрёнее, и существование этого скудного опыта, кажется, вызывает только больше вопросов к сложившейся ситуации. Во-первых, Антону решительно ничего не ясно насчёт первого этапа. Влюбиться — это как? Это что? Как это пощупать? Влюблён ли он в Арсения? А тот в него? И нормально ли перескакивать сразу к третьему этапу, если совершенно не разобрались с первыми двумя? Во-вторых, ни в одном кино, которое показывали по телевизору он ни разу не видел, чтобы целовались люди одного пола. Да не то что в фильме… Он вообще никогда не слышал о подобном. Мужчины обычно встречаются, рассказывают друг другу байки и анекдоты, занимаются вместе общими любимыми делами. Например, дед Степан частенько ездит к старому школьному другу, деду Коле, в соседнее село, чтобы поковыряться под капотом «москвича», поиграть в шахматы, шашки и домино, выпить пива, посмотреть футбол или сходить на рыбалку. Раньше он брал с собой внука, пока тот не стал достаточно самостоятельным, чтобы оставаться без присмотра. И что-то младший Шастун ни разу не заставал дедушку целующимся с Николаем Владимировичем рот в рот. Может, они просто прятались, и стоит спросить об этом? Может, все мужчины так делают, когда остаются вдвоём в машине?.. Он закидывает подушку на кудрявую голову, в которой все эти вопросы роятся и крутятся без остановки. Ни на один из них не находится хоть сколько-нибудь внятного ответа и он измученно то ли хнычет, то ли рычит. Но тут же замолкает, услышав, как скрипят лестничные половицы. Уже начинает выдумывать оправдания долгому дневному сну, полагая, что это Степан Иванович всё же решил подняться и справиться о его состоянии, когда до ушей доносится негромкий, вкрадчивый голос Попова: — Убери подушку, соня, я тебя всё равно вижу… — Арсений?.. Вы?.. Антон вслушивается, как тот, крадучись, подходит поближе к его кровати, как выкладывает что-то на стол, шурша полиэтиленовым пакетом и упаковками, а затем, присев на край матраса, заставляя коротко лязгнуть панцирную сетку, мягко убирает подушку с оробевшего лица и прищуренно, игриво смотрит в мутноватые после долгого сна, но широко распахнутые глаза. — Я думал, мы с тобой вчера определились с обращениями, зайчонок… Арсений наигранно хмурится, слегка нависая сверху и опираясь руками по обе стороны от шеи Шастуна. Тот моментально конфузится и прикусывает край нижней губы. — Извини, Арс… — он видит, как лицо напротив тут же расслабляется и на нём расцветает довольная улыбка. — Арс… — снова произносит эту непривычную, сокращённую форму имени, и на шипящем окончании под языком выделяется свежая, щедрая порция слюны, которую он тут же ловит и торопливо сглатывает. — Как тебя деда впустил?.. — А он и не впускал… — Попов хитро ухмыляется, и, кажется, склоняется ещё ниже, так, что Антон может разглядеть в уголках глаз едва заметные «лапки» от многочисленных улыбок и прищуров, похожие на трещинки в фарфоре. — Я сам прокрался, пока он в огороде на заднем дворе работал. Он сильно вчера наругал за то, что ты так задержался? Прости меня, Антош, я совсем потерял счёт времени… Такого больше не повторится. Я обещаю, отныне буду возвращать тебя домой вовремя. — Хо… Хорошо… Шастун кивает, притихает и тушуется. Арсений же довольно быстро улавливает какую-то замятость в том, как он избегает пересекаться взглядами, чует неладное и немного отстраняется, серьёзнея. — Антон, — обращается он к юноше настороженным, сниженным тоном, не переставая ловить каждое изменение в мимике его красивого лица. — Что-то случилось? Получив в ответ лишь мотание головой и негромкое сопение, он напрягается ещё больше и прикусывает внутреннюю сторону щеки. Его начинает охватывать сильное беспокойство. Беспокойство о том, что он позволил себе лишнего, переборщил. Что не стоило вести себя вчера так развязно, а нужно было либо тормозить на первом поцелуе, игнорируя последующую просьбу о продолжении, либо не заваривать этой каши вовсе… Он видит реакцию мальчишки и рассуждает, что, наверное, на место эйфории от нового, неизведанного опыта к тому пришла трезвость, а рука об руку с нею вошли разочарование и сожаление о произошедшем. — Кхм, — Попов, совсем отстранившись, упирается локтями в расставленные колени и чуть отодвигается, всё ещё сидя на краю матраса. Смотрит вперёд, на сцепленный замок из рук, сурово сводит брови и кривит губы. — Антон… Извини. Прости меня, пожалуйста, я… Позволил себе много лишнего. Очень много. И… Самое смешное, что я вчера уже извинялся перед тобой за подобное. А в итоге, всего через несколько часов, сделал то же самое, ещё и похлеще… Он морщится, будто от зубной боли. «Действительно, Арс… Ты так и собираешься танцевать на этих граблях, каждый раз делая то, чего не стоит, а потом коря себя и грызя? Если так, то план у тебя — десять из десяти. Да что уж там… Охренительный план просто.» — Просто мне в какой-то момент показалось, что тебе… Нравится то, что я делаю с тобой. Вроде как. Но я должен, обязан был сделать скидку на отсутствие у тебя подобного опыта, и понимать, что ты не можешь до конца отдавать себе отчёт в том, что происходит. А значит, и дать чёткого, осознанного согласия на мои действия ты тоже не мог… Арсений немного вздрагивает, когда на его предплечье неуверенно укладывается длиннопалая ладошка и окольцовывает, приминая выступающие вены. Боковым зрением он видит, как разлетаются и пружинят русые кудри в отрицательном движении, и всё-таки находит в себе силы посмотреть на Антона. С порозовевшими от смущения щеками и стыдливо опущенными глазами, тот ещё какое-то время мотает головой, морщась и силясь сформулировать свой протест. — Нет… — наконец выдает он, прежде чем снова замолкнуть и крепко задуматься. — Всё… Всё не так, Арс… Я не жалею ни о чём. Мне было… Хорошо. Он собирает волю в кулак и поднимает глаза, смотря прямо в лицо озадаченному Попову. Тот чуть склоняет голову вбок, и, кажется, с трудом доверяя словам, тщательно сканирует взгляд и выражение мордашки напротив, словно пытаясь уличить в обмане. — Так значит… Было хорошо? — он выдыхает с облегчением, напрасно надеясь, что этот выдох незаметен, нервозно покусывает губу и кладёт ладонь на чужую, так и лежащую на изящном предплечье, мягко сплетая пальцы. — Тогда… В чём дело, Антош? Степан Иванович… Дедушка был суров с тобой вчера? — Нет, нет!.. Это тоже нет… — Шастун напрягает лоб, пытаясь собрать в кучу мысли, разбегающиеся и рассыпающиеся, словно букашки, а длинные пальцы, затесавшиеся промеж его и ласкающие подушечками тоненькие перепонки, совсем не помогают в этом деле. — Я просто… Запутался, не знаю, как себя теперь вести с в… С тобой. И что вообще означает то, что произошло… Тоже не знаю. Арсений ахает, закатывая глаза, и ему очень хочется хлопнуть себя хорошенько по лбу, да руки заняты. «Ну конечно… Вот же он, ответ, всегда на поверхности. Как ты мог упустить это из виду?.. Или ты решил, что этот мальчишка, который и за руку-то никого до тебя не держал, всё поймёт и сам разложит по полочкам у себя в голове, когда ты начнёшь с ним сближаться? Глупый, глупый Арс…» — Господи, Антош… Я и забыл, что ты в этом плане совсем несмышлёныш. Из головы вылетело, представляешь?.. Мм… Пожалуй, нам стоит обсудить всё прямо сейчас, чтобы больше не поднимать этого вопроса. Иди-ка сюда… Попов совсем смелеет, убедившись в том, что Антону действительно вчера всё понравилось. Укутывает его в простыни, прикрывая почти полную наготу юного, трепетного тела и, взяв в охапку, затягивает к себе на колени, придвинувшись спиной к стене и усевшись поудобнее. Тот изумлённо хлопает выгоревшими на солнце ресницами, сидя, как дошкольник-переросток на приёме у Деда Мороза, и это зрелище заставляет Арсения расплыться в довольной ухмылке. — Ну что, зайчик… Что же конкретно тебе непонятно в том, как я вчера несколько часов целовал тебя и никак не мог оторваться от твоего сладкого ротика, м?.. От этой фразы, сказанной странным, каким-то чарующим, пониженным баритоном, Шастун в кратчайшие сроки превращается в самый настоящий помидор, чем забавляет ещё сильнее. — Нечего смущаться, Антон… Я лишь констатирую факты. Отвечай на мой вопрос. — Мгхм… — он с трудом приводит в рабочее состояние ломкий голос. — Если честно… То всё непонятно… У меня в голове столько вопросов, что, кажется, она вот-вот взорвётся… — Ну так задай их мне. В чём проблема? — А ты смеяться с меня будешь… — Не буду. За кого ты меня принимаешь, Антош?.. Чуть завалившись на бок, он льнёт им к животу и груди мужчины, а щекой — к плечу, закрывая смущённое лицо ладонями и чувствуя, как всё его тело сквозь ткань покрепче обвивают длинные, сильные руки. — Я… — в этих объятьях он оборачивается беззащитным комочком, негромко всхныкнув. — Я не понимаю, что это значит… Зачем люди этим занимаются?.. В кино так делают влюблённые, но что такое быть влюблённым я тоже не понимаю. А они там ещё и все разного пола. А не как… Не как ты и я. Не парни… Точнее, один парень только. Не два, короче! Пообещавший не смеяться, Попов размеренно втягивает воздух через нос, покачивая головой и изображая понимание. Он и не думал, что это будет настолько сложно. И дело даже не в том, что вопросы, которые волнуют юношу, глупенькие… Хотя, безусловно, в двадцать годиков ими задаваться — мягко говоря, поздновато. Скорее в том, насколько нескладно и забавно тот изъясняется. — И я вообще никогда не видел и не слышал, чтобы мужчины целовались друг с другом. Я даже подумал, наверное, я просто что-то пропустил, как обычно, хотел у дедушки спросить об этом. У него ведь друг есть, деда Коля, может, они тоже целуются?.. — Что?.. — тут Арсений спохватывается и желание хихикать снимает, как рукой. — Не… Не-не-не, Антош, у дедушки не надо такое спрашивать. Ни в коем случае. — Почему? — Антон выглядывает из своего «укрытия» и, приподнявшись, смотрит глазами, полными непонимания. — Деда же взрослый, он наверняка знает. Он всё знает. — Я… Я тоже взрослый. И всё знаю, Антон. Спрашивай у меня. Не надо у дедушки, пожалуйста… — Я не понимаю… Да что будет, если я спрошу у него? Он поворачивается всем корпусом, усаживается поперёк коленей, перекинув через них ногу, и упирается руками в напряжённый торс. Пододеяльник чуть сползает вниз, раскрывая угловатые плечи и впалую грудь. Попов же, тяжело вздыхая, кладёт на них ладони и трепетно поглаживает, будто в попытке угомонить. — Скорее всего, он разозлится, Антош… — он предвкушает очередное «почему», поэтому нервно кусает губы, подбирая слова и очерчивая большими пальцами хрупкие, выступающие ключицы. — Чёрт, как же тебе объяснить… Хорошо, давай так, чтобы тебе точно стало понятно. Как думаешь, почему этого не показывают в кино? — Потому что это секрет?.. — Мгм… Ну, не совсем. Но довольно близко. Только это не причина, а, скорее, ещё одно следствие… — Это… Это что-то плохое, да? Мы делаем что-то плохое? Поэтому дедушка будет зол? — Нет… Тоже не совсем, точнее… Это вопрос личного отношения конкретного человека. Некоторые… — он осекается, — многие люди считают, что это плохо. Но их мнение не является непреложной истиной, это лишь одна из точек зрения. Я бы сказал, что то, чем мы занимаемся… Так не принято, понимаешь? Это не плохо и не хорошо, а просто… По-другому. Шастун смотрит хмуро, с непониманием и недоверием. И Арсений жутко боится, что сейчас тот оттолкнёт его руки, отвергнет его желание касаться, больше не подпустит к себе. Мягкая кожа уже отторгающе ёжится под подушечками пальцев, и, отнимая их, он зажмуривается, чтобы не видеть, как это происходит, укоряя себя за то, что не смог достойно разъяснить ситуацию. Но в следующий момент раскрывает рот от изумления, когда шею обвивают долговязые предплечья и заставляют уткнуться в эти самые ключицы, которые он только что имел удовольствие трогать. — Ясно… — негромко произносит Антон, притираясь к его виску нежной, тёплой щекой и ни на секунду не ослабляя хватки. — Я понял… Это как, например… Я вот считаю, что рубить гусю голову — это ужасно, а дедушка говорит, что так надо. И невозможно точно сказать, кто из нас прав, так что каждый остаётся при своём мнении. Или как с холодцом… — Что с холодцом?.. — Попов слушает, но с трудом слышит и осознаёт, о чём говорит этот мальчишеский голос прямо у него над ухом. Он плавится в объятьях, захлёбывается в мягком, душистом, слегка пряном запахе, нырнув носом в ярёмную ямочку. Уже не хочется ни о чём думать. У него свалился камень с души оттого, что его не послали куда подальше, и этого достаточно. А остальное — мелочи жизни… — Ну, дедушке нравится холодец, а я считаю, что он мерзкий. Правда я не злюсь на него, когда он ест холодец, это ведь только его дело… — Шастун вдруг замолкает и крепко задумывается, ощущая согревающее дыхание в шею, от которого по загривку то и дело гуляют мурашки. — Арс… Может, дедушка тоже не будет против, что я ем… Блин, не то… Что мне нравится… С тобой?.. Уязвимого местечка между ключиц вдруг касаются горячие, раскрытые губы, заставляя рвано выдохнуть. Плоские резцы легонько смыкаются на тонкой коже, прихватывая её всего на долю секунды, но тут же отпускают. — Не знаю, Антош… — с хрипотцой в голосе отвечает Арсений, скользнув кончиком носа по изгибу шеи, минуя выступающий кадычок и оставляя несколько неторопливых, влажных поцелуев прямо под нижней челюстью. — Твой дедушка человек старой закалки. Люди его поколения не очень хорошо относятся ко всему, что для них непривычно и непонятно. Они многое воспринимают в штыки. А тут кое-что поважнее, чем твои предпочтения в еде, знаешь ли… Я бы попросил тебя… Пока что не рассказывать ему ничего. Он и так меня недолюбливает, а если узнает, что я делаю с тобой… Мне кажется, он мне хребет переломит и три шкуры с меня спустит. Антон лишь невнятно, покорно угукает, успев разомлеть от этой нехитрой ласки и шумно сглатывает, заставляя адамово яблоко прокатиться под кожей. Ладони Попова оказываются на узких бёдрах и ненавязчиво оглаживают, а после сжимают сквозь слой ткани где-то в районе подвздошных косточек. — Кстати… — шепчет тот немного сипло, касаясь губами щуплого подбородка. — Я снова обманул тебя, Тош… Про то, что такое не показывают в кино… — Показывают?.. — Угу… Есть такие фильмы, хотя их и не очень много… Если хочешь, я могу как-нибудь принести ноутбук и показать тебе один. Может, так тебе будет проще всё… Понять? — Хочу… — Шастун, немного приподнявшись, зависает над ним лицом к лицу и замирает, почти соприкасаясь носами и губами. Упирается руками в плечи и ключицы, ничуть не сдающиеся под натиском, и смотрит в распахнутые голубые глаза, которые заинтригованно, с ироничной искоркой глядят в ответ. Будто подначивают, спрашивают: «Ну что, слабо сделать это первым?» А ему, если честно, реально слабо, но он ведётся на эту уловку и, переборов себя, резко сокращает расстояние, буквально падая в поцелуй, распалённо завязывающийся так легко и торопливо, словно рот напротив только этого и ждал. И снова у Антона во рту этот умелый, ловкий язык, настойчиво вылизывает и ласкает, протолкнувшись между податливо раскрывшихся губ. И от всего этого мгновенно начинает кружиться голова, а в ней лишь цветной туман да яркие вспышки. И всё тело становится таким чувствительным и уязвимым, словно на нём больше нет ни миллиметра кожи, потому Шастун вздрагивает, когда тёплая ладонь, пробравшись в складки пододеяльника, устраивается на изгибе талии и обнимает её пальцами. Ему немного обидно, что только Арсений может руководить в этом процессе, доводить до исступления отточенными движениями, заставлять что-то внутри сворачиваться в гордиев узел и тянуть вниз. Сам же он обнаруживает себя неопытным, беспомощным и способным только на то, чтобы замирать, неметь и плавиться от ласк и касаний. Потому в какой-то момент он с большим трудом, но вынуждает себя отпереться в плечи мужчины, немного отталкивая, и увернуться от поцелуя. Тот ещё мгновение продолжает целовать пустоту, а, опомнившись, разочарованно выдыхает и серьёзно смотрит потемневшей синевой радужки, выгнув бровь и ухватившись обеими руками за вытянувшуюся талию. — Ну и что мы убегаем, зайчонок?.. — хрипловато произносит он, чуть надавливая большими пальцами на впалый, молочный живот, стремясь к смешному, выпуклому пупку. — Тебе что-то не нравится, м?.. Антон тяжело сглатывает, чуть отклоняясь назад и держась на расстоянии вытянутых рук. Пунцовеет и не знает, как правильно выразить собственное желание. Попов же терпеливо ждёт, внимательно высматривая в лице напротив подсказки и ответы на вопросы. — Хватит это делать… — выдавливает из себя Шастун, по-детски дуясь и хмуря светлые брови. — Я сам хочу. — Что делать, Тош? Он неумело рычит, сомкнув челюсти и нервно оттягивая ворот чёрной футболки тонкими пальцами. «Ну что он из себя Незнайку строит? А-то неясно, что!» — Вот это!.. — он высовывает язычок из приоткрытого рта и двигает из стороны в сторону его кончиком, но тут же тушуется, видя реакцию Арсения. Тот сначала изумлённо приподнимает брови, а затем, прыснув, начинает почти бесшумно смеяться, сотрясаясь. — Не смешно! — См… Смешно, Антош… — с трудом успокаиваясь, сипит он и глубоко вдыхает, а потом медленно выпускает прохладный воздух узкой струйкой, расслабляясь всем телом. Даже руки слабеют и сползают по бокам ниже, к подвздошным косточкам. В следующую же секунду он снова поднимает взгляд, в котором плещется неподдельный интерес. — Сам хочешь, значит? Ну, что ж… Дерзай. Прислонившись затылком к дощатой обшивке стены, Попов закрывает глаза и послушно раскрывает рот, изо всех сил стараясь не улыбаться, хотя уголки то и дело напрягаются, и застывает в ожидании. А Антон, прикусив губу, робеет и зависает на некоторое время, уставившись на ровненький ряд нижних передних зубов, едва заметно сокращающийся язык и поблёскивающую, прозрачную лужицу слюны, собравшуюся под ним. Наконец он придвигается поближе, усаживаясь на обтянутые шортами бёдра, и, устроившись на них поудобнее, берётся обеими ладонями за небритые щёки. Видит, как подрагивают от этого касания темные, пушистые ресницы, как перекатываются под почти прозрачными веками глазные яблоки. Не сдержавшись, первым делом он припадает губами к ним, касаясь мягко-мягко, почти невесомо, ощущая их лёгкую дрожь. И только после этого всё же опускается ниже, скользнув кончиком носа по узкой переносице. Когда он погружает язык в податливую полость рта, то сразу замечает, как под ним напрягаются то одни, то другие тазобедренные мышцы, и как Арсений, беспокойно ёрзнув, сильнее давит пальцами на острые подвздошные косточки. Шастун медленно ведёт языком по чужому, шершавому и упругому. Мажет по гладким и скользким изнанкам щёк, задевая твёрдые бугорки дальних зубов. Ныряет за передние, под покладисто приподнявшийся язык и ласкает его уздечку, параллельно ловя скопившуюся водянистую слюну (совсем не противно!). Попов в ответ неровно, прерывисто выдыхает через нос, и это подстёгивает и мотивирует действовать активнее, стараться больше, вплотную прижавшись животом к животу и ощущая между ними накапливающийся жар. Антон, увлекшийся таким занимательным процессом, совсем не слышит тяжёлых шагов на лестнице до тех пор, пока его резко не опрокидывают на кровать и, с трудом распутав пододеяльник, не укрывают им до самого подбородка. И лишь краем глаза замечает, как Арсений, отползая подальше к изножью кровати, оттягивает футболку, прикрывая натянутые, неестественные складки на ткани шорт в области промежности. Махнув по лицу ладонью, он делает его абсолютно непринуждённым и непроницаемым всего за секунду до того, как из-за деревянных перил показывается Степан Иванович. — Ну что за возня там у тебя, лежебока… — ворчит тот, а подняв голову и увидев незваного гостя в комнате внука, столбенеет. — …Да етить твою бабушку, Арсений! — Не надо етить мою бабушку! — откликается тот, стараясь принять максимально естественную и расслабленную позу, такую, будто всё то время, что находится здесь, он сидел строго на этом месте и мило беседовал с младшим Шастуном о погоде или рецепте засолки огурцов. — Тьфу на тебя… Я тебя в дом пускал? Нет! Я тебе сказал что? Идти на все четыре стороны! Так какого лешего ты здесь делаешь?! — Степан Иванович, вы ко мне предвзяты! — он поднимает руки в примирительном жесте, будто демонстрируя, что они безоружны и чисты. — Ну да, я зашёл без спроса… Но ведь с благими намерениями! Вон, смотрите, Антон даже встал! Ну, почти… Антон же, стискивая край пододеяльника в кулачках на щуплой груди, лишь переводит округлённый, мышиный взгляд с дедушки на Попова и обратно, наблюдая за их перепалкой. Когда дед Степан сурово смотрит уже на него, он ёжится и втягивает шею в плечи в попытке спрятать пламенеющие алым уши. — Оделся бы хоть, — фыркает тот. Открывает шкаф, недолго в нём роется и бросает в юношу двумя комками ткани. Это смятые футболка и шорты. Подойдя к прикроватной тумбочке, он придирчиво осматривает натюрморт, выставленный на ней: пачку кукурузных снеков, шоколадный батончик и банку газировки. — Это ещё что за лабуда? — Гостинцы, — вновь встревает Арсений, пока Шастун рассортировает длинные конечности и ушастую голову по предназначенным для них отверстиям в одежде. — Я привёз из магазина. Утром ездил заправляться… — Это, — указав пальцем, строго басит старший Шастун, — только после обеда. Жду вас внизу. Картошку будете мне чистить, остолопы, целое ведро, на обед и на ужин. — Так точно, Степан Иванович! — Попов шутливо прикладывает ладонь к виску и «отдает честь», но, словив на себе очередной полуторатонный взгляд, тут же угоманивается и смиренно склоняет подбородок в кивке. Дед Степан, неодобрительно качая головой и что-то бурча себе под нос, снова возвращается к лестнице и удаляется, оставляя двоих наедине. Те молча переглядываются, и один робеет, обнимая себя за укрытые тканью свеженадетой футболки плечи, а второй чуть горьковато усмехается, встает с постели и протягивает первому руку в приглашающем жесте.