Лепесток ромашки в чашке

Антон сидит на кровати, упёршись затылком в отделанную деревом стенку и вслушивается в каждый звук, издаваемый дедушкой внизу. Вот он чистит зубы и полощет горло. Вот скрипит половицами в коридоре. Вот закрывает дверь в дом на ключ и щёлкает выключателем наружного света. Вот бредёт к себе в комнату и закрывает дверь. Скрип кровати. Всё. Остается дождаться лишь первого клокочущего храпа, и можно будет спускаться. Вот бы Арсений пришёл поскорее. Шастун выглядывает из окошка во двор, на закрытую защёлкой калитку и смотрит в сторону перекрёстка, откуда должен появиться его «доктор». Вдалеке, у дуба, он замечает едва различимый рыжий огонёк сигареты. Неужели Попов? Дед Степан громко всхрапывает. Антон спускается по узкой деревянной лестнице босыми ногами с осторожностью, которая не снилась ни американским секретным агентам, ни японским шиноби. Выйти из дома просто — ключи обычно оставляются дедушкой на специальном крючке в сенях. Он максимально бесшумно отворяет дверь. Во дворе довольно светло, лишь лёгкий сумрак. Шастун подходит, выглядывает из-за забора и машет рукой стоящему перед дубом. Тот докуривает и тут же движется к калитке, пряча пустой фильтр в карман. — Ничего не говорите… — прошептал Антон приблизившемуся, открыв её. — И снимите сандалии, чтобы на лестнице не топать. Арсений послушно кивает, всходит на крыльцо и разувается у порога. Они заходят в дом. В полумраке кухни лишь слегка скрипит половица, а затем что-то металлическое падает со стола — вилка или ложка. Шастун, спохватившись, хватается за чужое предплечье и оба замирают, вслушиваясь в размеренный рокот за закрытой дверью. Преодолев, наконец, лестницу на второй этаж, они оказываются в комнате. Внутри достаточно светло, но ночник над кроватью Антон всё равно включает. — Чуть не попались… Вы вилку со стола навернули? — Я плохо вижу при таком освещении, извини. Ну что… Ложись на кровать. — А? Зачем? — Ты ведь позвал меня намазать тебя кремом. — А, ой… Точно. Он немного тушуется, но стаскивает с себя футболку и укладывается на живот в волнительном нетерпении. Вот-вот его коснутся чужие руки, вот-вот заскользят гибкие пальцы… Когда это наконец происходит, он, не сумев сдержать рваного выдоха, прикусывает губу и утыкается лицом в смятую наволочку. — Тош… — утопая коленом в матрасе, обеспокоенно спрашивает Попов и ведёт по плечам ещё мягче. — Тебе больно? — Нет… — глухо бубнит Шастун в подушку. — Мне приятно. Арсений на секунду застывает и, кажется, тоже начинает неровно дышать. Под его ладонями поблёскивает гладкая, увлажнённая кожа. Он машинально кружит подушечкой большого пальца вокруг яркой выпуклой родинки под правой лопаткой. — Тебе хочется, чтобы я подольше?.. — Угу… Он забирается коленями на постель и перемахивает одним из них через чуть выгнутую поясницу. Изучая сантиметр за сантиметром эту хрупкую спину, прощупывая каждый выступающий позвонок и рёбрышко, Попов облизывает пересохшие губы. Он вслушивается в мерное дыхание, приглушённое подушкой и пристально следит за любым мельчайшим изменением в состоянии юноши, до последней мурашки. — Антош… Разрешишь мне кое-что? — Что?.. — разморённо протягивает тот, сжимая уголок наволочки в кулаке. — Ну… Поцеловать. Знаешь, чтобы не болело. Антон, только представив это, вздрагивает. Ему вспоминается лёгкое прикосновение к холке, которому он не придал почти никакого значения там, на берегу реки. «Так вот, что это было?.. Поцелуй?» Отозвавшись невнятным согласным мычанием, он прикрывает глаза и представляет во всех подробностях тонкие, суховатые губы, которые так часто растягиваются перед ним в улыбке, а всего через полсекунды промедления льнут к чувствительной коже. Они начинают с прикрытого отросшими кудрями затылка, а потом медленно, короткими касаниями следуют ниже по тропинке позвоночника. Её щекочет прерывистое дыхание и покалывает щетина. Тело Шастуна напрягается, сосредотачивающееся на каждом мягком поцелуе, заставляющем приятное тепло разлиться в животе. Арсений снова следует наверх и касается самого верхнего позвонка, прежде чем отстраниться. Только когда он слезает со скрипучей кровати и подтягивает свои матерчатые шорты, Антон позволяет себе пошевелиться и показаться из подушки, повернув лицо. — Вот и всё, Антош… Больше не болит? — Не болит… — еле кивает он. — Тогда я пойду? — Нет… Ему не хочется оставаться одному. Он всеми фибрами души желает побыть наедине с Поповым подольше, но совсем не знает, что же сделать такого, чтобы тот не уходил. Всё, на что его хватает — протянуть ладонь и сжать пальцами край шортины, чтобы удержать её обладателя рядом с собой. — Хочешь, чтобы я ещё побыл с тобой? — Да. Очень хочу… Останьтесь, пожалуйста. Шастун поворачивается на бок и приподнимается на локте, смотря на Арсения взглядом, полным мольбы. Тот лишь легко улыбается и качает головой, прежде чем сесть на край кровати. — И чем же мы с тобой будем заниматься? — Ну… Может, будете целовать меня дальше? Куда захотите. В глазах Попова мелькает какой-то опасный огонёк. — Мгхм… — он упирается локтями в колени и опускает голову, словно крепко задумываясь. — Тош… Мне кажется, твоему дедушке это не понравилось бы. Антон поникает, усевшись на кровати. Но уже через секунду с надеждой шепчет: — А если дедушка об этом не узнает?.. Арсений расплывается в неудержимой смешливой ухмылке, прежде, чем посерьёзнеть, поднять голову и одарить строгим взглядом. — Дедушку обманывать нехорошо, Тош. Шастун, тяжело вздохнув, кивает и подтягивает к себе тощие коленки. — Я приду завтра… — говорит Попов и, взъерошив кудрявые волосы, наклоняется, чтобы коснуться губами лба. — Пойдём погуляем, или ещё что-нибудь придумаем. — Мне завтра нужно малину на заднем дворе собирать… — Отлично. Значит, я тебе помогу. Он улыбается в последний раз, на прощание, и, скрывшись в люке, спускается вниз по лестнице. Замечтавшись, Антон откидывается назад и, вместо того, чтобы упасть на подушку, стукается головой о спинку кровати и болезненно шипит.

***

— Анто-он! — гудит что-то дедушкиным голосом с первого этажа. Шастун переворачивается на живот и водружает себе на голову пуховую подушку. — Антон! — раздается снова, на сей раз в комнате. — К тебе там опять пришёл… Этот. Он резко распахивает глаза и подскакивает, прижимая подушку к груди. — Арсений?! — Да, — чуть раздражённо процеживает Степан Иванович сквозь зубы. — Скажи ему, что я сейчас спущусь! — Антон суматошно принимается искать собственные шорты, которые, как на зло, куда-то запропастились. Он обнаруживает их лишь под кроватью, свалившимися с изножья. Дед Степан удаляется молча, но тяжело вздохнув. Из сеней доносится раздражённый тон, которым он разговаривает с пришедшим. Пару раз запутавшись в широких штанинах, Шастун наконец чуть ли не кубарем скатывается по лестнице, чтобы встретиться с Арсением лицом к лицу. — Привет, Тош… — ухмыляется тот, скользя насмешливым взглядом по заспанному лицу и ещё более всклоченным, чем обычно, русым волосам. — Пришёл собирать малину, как обещал. Тебе нужно ещё время, чтобы умыться? — Д-да… Да! И… Зубы почистить. — Я подожду тебя на крыльце. Антон, активно покивав, выбегает из кухни и впрыгивает в шлёпанцы. «Быстрее…» — шепчет он сам себе под нос, несясь по каменистой тропинке к умывальникам, будто если он не поторопится, Попов уйдёт. Жёсткая щетина зубной щётки царапает нежные дёсны и уздечку над верхними передними зубами, а вспененная слюна заполняет подъязычную полость, заставляя сплюнуть. Шастун так спешит, что здорово попёрхивается, полоща рот ледяной водой. Когда он возвращается к дому, Арсений сидит на крыльце и неторопливо курит сигарету. Он улыбается, снова увидев уже мокролицего Антона, поднимается и зачем-то мажет большим пальцем по уголку раскрасневшихся от едкой мяты губ. — Зубная паста, — констатирует он, усмехнувшись, а затем делает последнюю долгую затяжку и тушит окурок в жестяную баночку из-под горошка, стоящую на перекладине крыльца. Шастун краснеет и отводит глаза. Вёдра. Молча скрывшись за углом дома, он заходит в сарай и ищет ёмкости для сбора ягод. Это такие специальные модернизированные ведёрки, через пару дырочек в которых продеты верёвки. Они нужны для того, чтобы закрепить тару на поясе и освободить руки. — Антон, ты куда убежал? — окликается Арсений. Он появляется рядом и смотрит на изъятые из сарая приспособления. — О… Я знаю, как этим пользоваться. Давай завяжу. Через секунду плетёная веревка уже обхватывает узкие бёдра, а на пояснице завязывается тугой аккуратный бантик. Себе Попов повязывает ведёрко самостоятельно, так быстро, что Антон даже не успевает предложить помощь. — Ну что… — говорит Арсений, потягиваясь и разминая плечевые суставы. — Показывай, где у вас малина. Шастун уводит его за собой на задний двор, в палисадник, где между забором и стеной дома высажены с десяток плодоносящих колючих кустов. Протиснуться к ним — та ещё задачка, но оба справляются с ней, хоть и с разной степенью изящности. Попов до ужаса аккуратен и педантичен. Хотя малина и без того здоровая и чистая, он осматривает каждую ягодку на предмет червячков или чего-либо другого, вызывающего подозрения. Антон же смело срывает их и складывает в ведро штук по пять сразу. — Хочешь? — вдруг спрашивает Арсений, поднеся особенно крупную и спелую малину к его лицу. — Открой рот… Шастун сглатывает слюну, прежде чем раскрыть губы и податься вперёд. Ягода касается языка, зернистая и чуть мохнатая, а передних зубов — первые фаланги чужих пальцев. Они выскальзывают за мгновение до того, как он смыкает рот, быстро и легко, оставив за собой легкое ощущение пустоты. — Вкусно? — спрашивает Попов, внимательно наблюдая за реакцией Антона. Тот сплющивает малину, прижав её языком к нёбу, а затем, перекатив во рту, прожевывает и кивает. Запустив руку в своё ведёрко, он неловко протягивает другую ягодку Арсению в ответ. Тот бережно берёт её губами, а затем касается ими не успевших отпрянуть подушечек пальцев, издавая негромкий, почти незаметный «чмок». — Спасибо, Антош… — негромко произносит он, перетирая между дальними зубами оставшиеся во рту малиновые косточки. Пристально смотря Шастуну в глаза, он уже было приближается к его лицу и касается кончиком носа теплой, нежной щеки, как вдруг слышит зов Степана Ивановича: — Идите поешьте, собиратели! Я оладьи пожарил. Антон, шумно выдохнув и отпрянув, краснеет и, извернувшись, убегает за угол, придерживая емкость на поясе, чтобы ничего не рассыпать. Попов, облизнув пересохшие губы, раздосадовано стукает ребром кулака по дощатой стене, прежде чем поплестись следом. Через минут десять они молча сидят за столом и, топча оладьи со сгущенкой, избегают смотреть друг другу в глаза. Дед Степан долго на них глядит, подозревающе и недоумевающе, пока наконец, не выдержав, не спрашивает: — Что не поделили? Малину? Арсений, поперхнувшись и закашлявшись, хватает со стола чашку и пытается смыть ком в горле горячим чаем. — Нет!.. Кхымк… Мгх… — Нет, — вторит ему Шастун, чуть ли не утыкаясь носом в тарелку, блестящую от оставшегося на её поверхности масла. - Ничего не не поделили. — Чего тогда сидите, будто кошка между вами какая проскочила? То не разлей вода, то волками щеритесь. Определитесь уже, вы друзья или враги. — Ни то и ни другое, — негромко бросает он, прежде чем неуклюже выйти из-за стола. — Спасибо большое, деда, было очень вкусно! — Малину-то всю собрали?! — кричит дедушка убегающему Антону вдогонку, но ответа так и не получает. — Спелую собрали… Остальную, вроде, ещё пока рано, — Попов отодвигается на табуретке от стола и, прежде чем подняться, опустошает свою кружку. — Большое спасибо, Степан Иванович. Вы прекрасно готовите. Он уже было хочет последовать примеру юноши и покинуть кухню, как вдруг дед Степан окликает его: — Стой, — он смотрит так сурово, что становится не по себе. — Помнишь, что я тебе сказал вчера? Обидишь моего внука — мало не покажется. Если хоть волос с его головы упадёт, если он хоть слезинку прольёт из-за тебя… — Степан Иванович… — Арсений вздыхает и внимательно заглядыаает ему в глаза. — Почему вы так ко мне относитесь? У вас есть понятие презумпции невиновности? — Не выражайся. Разумничался тут… У меня есть только понятие о том, что я за Антона буду глотки рвать. Каждому, кто посмеет его обидеть. — Я просто хочу сказать, что в моих планах нет и быть не может причинять ему боль. Больше всего на свете мне нравится смотреть, как он улыбается. И если ему будет плохо, то мне будет и того хуже. Степан Иванович замолкает и переваривает сказанное несколько минут, с угрюмым и серьёзным лицом, периодически поднимая взгляд на Попова и осматривая его с ног до головы, словно в первый раз видит, а затем снова отворачиваясь. Наконец, кашлянув, он немного смягчается и кладет руку на плечо Арсения. — Не знаю, что тебя заставило так к нему относиться… И не знаю, правильно я делаю или нет, но тут я тебе верю. Ты говоришь искренне. Тот молчит, ощущая крепость мужской ладони. Она, кажется, так тяжела, что позвоночник оказывается неимоверно хрупким в сравнении с её силой. — Спасибо, Степан Иванович. Я рад, что мы с вами друг друга поняли. Я пойду… Найду Антона. — Не ищи… Я знаю, где он. Иди в поле за домом. Там есть дерево, здоровое такое… Особняком стоит. Он там. Попов благодарно кивает. Когда дед Степан отпускает его, с плеч в буквальном смысле слова сваливается груз.

***

Шастун медленно катается на привязанной к дереву качельке, которую дедушка соорудил для него лет пятнадцать назад. Она до сих пор служит верой и правдой, даже верёвки почти не истёрлись, хотя Антон приходит сюда очень часто. Разве что ступни теперь сильно волочатся по земле из-за того, как сильно он вытянулся. Ему нравится раскачиваться, смотреть в небо сквозь лапы ветвистого клёна и тосковать по ощущению свободного полёта, которое можно было здесь испытать, когда мир казался больше, а ноги были короче. Бредущую по полю тёмную, вытянутую фигуру в панаме он замечает, ещё когда та кажется размером с семечко подсолнуха, но не собирается вновь пускаться в бега. Попов идёт не очень торопливо, стараясь не потоптать цветов, но целенаправленно, и вскоре, оказавшись рядом, присаживается на корточки, чтобы заглянуть Шастуну в понурые глаза. — Прости меня, Тош… — голос встревоженный, поблёклый и пристыженный, ведь его обладатель действительно чувствует вину. — Я потерял голову и сделал глупость… Обещаю, такого больше не повторится. Мир? Он протягивает полусогнутый мизинчик Антону, желая закрепить перемирие мизинчикопожатием. Тот, уставившись немного рассеянным, непонимающим взглядом на незнакомый жест, цепляется указательным пальцем, чем заставляет Арсения негромко засмеяться и помотать головой. — Нет-нет, Антош, не так… — он берет руку Шастуна, разгибает его мизинец, а потом сцепляет его со своим и покачивает рукой, вкрадчиво заводя детскую присказку: — Мирись, мирись, мирись, и больше не дерись… А если будешь драться, то я буду кусаться. А кусаться нам нельзя, потому что мы друзья. А то дедушка придёт, и по попе надаёт… Антон сдавленно хохочет, крепче стискивая чужой палец. Он не может понять, издевается ли над ним Попов или вовсе сходит с ума, потому что говорит он это с таким серьёзным, сосредоточенным лицом, и таким убедительно-поучительным тоном, что, кажется, сам всем сердцем верит в произносимое. — Ну что ты смеёшься, Антон?.. Тут нет ничего забавного… Ты что, не знал, что это самая главная на свете клятва примирения? Тот застывает, и улыбка постепенно сползает с его лица, освобождая место для наивного любопытства. — Правда?.. Самая-самая главная? — Конечно, Тош. С помощью этой клятвы заканчивали все самые кровопролитные войны в истории, скрепляя ею договоры о перемириях. Этому таинству нас учат с детства, так что каждый человек на планете знает, что значит клятва на мизинчиках… — А почему же тогда меня дедушка не научил этой клятве? Так нечестно, почему я всегда пропускаю всё самое интересное?! — Не знаю, Антош. Хочешь, пойдём спросим у Степана Ивановича, почему он так поступил и скрыл от тебя эту важную информацию? — Конечно! Вот прям сейчас пойдем и узнаем! Шастун уже было собирается направиться в сторону дома, уверенно и напористо поднявшись с качелей, но вовремя замечает мимические изменения в лице напротив. Ясные и честные глаза лукаво сощуриваются и блестят, а суховатые, тонкие губы растягиваются в насмешливой ухмылке. — Эй!.. Вы… Вы выдумали все?! Наврали?! Арсений, стыдливо опустив голову, весь начинает дрожать, не в силах сдержать драчливо вырывающегося смеха. Особенно сильно потряхивает укрытые тканью темной футболки широкие плечи. — Т… Тош… — он пытается как-то совладать с собой, но как только открывает рот, челюсть начинает нервно подрагивать. Он снова просмеивается, согнувшись и уткнувшись ладонями в коленные чашечки, после чего шумно выдыхает и наконец берет себя в руки. — Антош, я ничего не придумал… Ну, то есть, приукрасил, конечно, но и не то, чтобы сильно. Не обижайся так, я всего лишь хотел пошутить, зайчонок. Антон смотрит исподлобья и вздрагивает от последнего слова, а потом отворачивается в смущении. «Что это значит, зайчонок? Я же человек… У меня нет ни длинных ушек, ни прыгучих лапок, ни хвоста помпончиком» — думает он, и, чувствуя, как сзади по его талии медленно и щекотно ползут длинные пальцы, инстинктивно сгибается, но расслабляется, когда её обвивают и чуть тянут назад усыпанные разнокалиберными родинками предплечья. В затылок утыкается острый кончик носа, и Шастун, покрывшись мурашками и чуть качнувшись назад, невольно прижимается спиной к твердой груди позади себя. — Не будешь обижаться? — негромко произносит Попов, потираясь носом о кудри, холку и тонкую шею. — Не… Не буду… — совсем не своим, заглючившим голосом отвечает Антон. Все внимание сосредоточено на том, как узкого торса касаются большие руки, и как пальцы правой перебирают по левому боку сквозь футболку, слегка щекоча, а пальцы левой — по правому. Он чувствует себя как-то очень неловко в этих объятьях, слишком хрупким и беззащитным, и сердце колотится, словно у самого настоящего зайца, за которым гонится очень ловкий, хитрый и опасный лис. В курчавый затылок прячется довольная усмешка, и Арсений наконец медленно отстраняется. — Ну вот и славно.

***

К вечеру они снова сидят в машине посреди поля, но на сей раз Антон — в водительском кресле. Он всё же согласился попробовать поводить этот чудо-автомобиль. Ему жутко интересно и любопытно, ведь ранее ему доводилось покататься только на дедушкином «москвиче», и то недолго, по их же пустой улочке. Шастун сосредоточенно гладит руль, кружит вокруг него ладонями и сжимает, наслаждаясь его поверхностью — тот обтянут плотной, рельефной, матовой кожей, которая приятно теплится под подушечками пальцев. Попов, наблюдая за этим, самодовольно ухмыляется, будто юноша облапывает и никак не может оторваться не от руля его «БМВ», а чего-то совсем другого. Арсений протягивает руку, проворачивает ключ в скважине, заводя мотор и заставив Антона вздрогнуть. Он судорожно смотрит между своих разведенных коленей, под руль, на непривычно расположенные педали. Одной явно не хватает, и он обеспокоенно и вопрошающе поднимает глаза на мужчину. — А где сцепление?.. Тот усмехается. Он немного удивляется познаниям мальчишки, но тут же вспоминает, что у его деда есть автомобиль, так что какого-никакого опыта вождения следовало ожидать. — Нету, Антош. У меня автомат, — он прислоняется плечом к спинке пассажирского сиденья и чуть склоняет голову вбок, любуясь озадаченным, розовощеким личиком в профиль. А потом прыскает, считывая реакцию на последнее слово и предвкушая поднятые в воздух ладошки и вопрос «где?!». — Коробка-автомат. Автоматическая коробка передач. Значит, нет сцепления, только газ и тормоз. Видишь, переключатель передач ещё какой? Тут при всём желании невозможно подвигать рычаг неправильно. Шастун удивлённо приподнимает тонкие, светлые брови, сведя их к переносице. — Это типа для таких балбесов, как я?.. — Не балбес ты, Тош… — Попов тихо смеется, а затем осторожно берет его руку, кладёт её на гладкий, блестящий, увесистый рычаг и накрывает своей, чтобы затем перевести его в положение, нужное для движения вперёд, но тут же отпускает, позволяя неуверенно-ослабленной ладони вернуться к рулю. — Давай, зайчонок. Нажимай на педаль… Антон медленно опускает резиновую подошву шлепанца, что заставляет машину плавно тронуться с места. Он нервно вцепляется пальцами в изгиб руля, ощущая, как её покачивает на небольших кочках, и чуть не бьется высокой макушкой о потолок салона. Колёса неумолимо подминают под себя полевую траву и колосья. Арсеньева рука с опозданием приземляется на обнаженное колено, слегка стукнувшееся о приборную панель даже несмотря на то, что сиденье отодвинуто до предела, и на секунду сжимает всего двумя пальцами — мизинцем и большим, но потом, расслабившись, успокаивающе и жалеюще гладит коленную чашечку и мягкую складочку тонкой кожи на сгибе. — Так… Все хорошо, Антош… Продолжай. Это просто такая почва, будет немного потряхивать… — Арсений прикусывает губу, о чём-то задумывается, слегка хмурясь, и тут же добавляет: — Хм… Давай-ка вот что сделаем… Склонившись к Шастуну так, что почти касается его виска выпуклым кончиком носа, он нащупывает за его левым плечом защёлку ремня безопасности. Вытянув её, находит нужное место рядом с худеньким бедром, вгоняет ключ в замок до щелчка и тут же проверяет работоспособность страховки — дёргает ленту поперек груди Антона, заставляя её фиксироваться в нужном положении. — Вот так… Теперь меньше будет трясти. Надеюсь, так ты не ударишься больше ни коленкой, ни головой… Попов ерошит его кудри на самой макушке и загадочно лыбится одними уголками губ, заставляя юношу смутиться. Тот все ещё чувствует тепло размеренного дыхания мужчины, который так и не соизволил до отстраниться после пристёгивания, на своей щеке, покрытой лёгким, выгоревшим пушком. Антон, слегка схмурив брови, поворачивает голову навстречу и утыкается своей курносостью в чужую щёку, точь-в-точь как её обладатель ранее, там, в малиновом палисаднике, и замирает, с удовольствием отмечая удивление, промелькнувшее в глазах напротив. Однако, оно остаётся там совсем ненадолго, и уже через несколько мгновений сменяется на нехороший поблёскивающий прищур. — Антон… — произносит Арсений немного севшим голосом, не уводя ни на миллиметр заметно расширившихся зрачков. — Зачем ты повторяешь за мной?.. Ты хоть понимаешь, что именно я хотел сделать сразу после того сближения?.. — Хм… Нет?.. — Шастун недоуменно морщит лоб. — Что-то такое? И он прижимается к россыпи родинок на колючей щеке губами, мягкими, нежными и припухлыми. А уже через секунду от этого касания у Попова срывает последний предохранитель. Он подаётся вперёд, склоняет голову вбок и сминает эти невозможные губы, вжимается в них своими, одной рукой хватаясь за узкий подбородок, чтобы они никуда не посмели сбежать. Он чувствует некоторое сопротивление, но лишь в первые мгновения. Антон, капризно зажимающий свой рот в тонкую ниточку, морщащийся и что-то приглушённо бубнящий, затем всё же расслабляется и позволяет целовать себя, а его щёки ощутимо пышут жаром, будто фольга, отражающая ультрафиолет. Арсений изучает эти нецелованные никем губы как настоящий исследователь-первооткрыватель, ступивший на неизведанные территории, старается коснуться каждого миллиметра, поймать каждую трещинку, измерить и зафиксировать в памяти каждый показатель: теплоту и мягкость он меряет простыми прикосновениями, эластичность — захватом нижней припухлости и оттягиванием ее на себя, вкус — вождением по контурам самым кончиком острого языка и вылизыванием сладковатых, крошечных уголков. Над верхней губой он ощущает лёгкий, мягкий юношеский пушок и умиленно хмыкает. В какой-то момент он чувствует, что рот расслабленно приоткрывается, и очень радуется этому, но не спешит, да и не особо планирует углубляться. Лишь проводит языком по образовавшейся горизонтальной впадинке и щупает им ровнехонький рядок некрупных передних зубов, после чего отстраняется. Он довольно облизывается, собирая остаток чужого вкуса и с интересом смотрит на мальчишку, всего разомлевшего и застывшего, который так и сидит, не решаясь разомкнуть век. Сначала такая реакция Попова забавляет, но проходит минута, полторы, и вот уже внутри разгорается беспокойство. — Ан… Антош?.. — он протягивает руку и мягко касается нежной, пушистой щеки костяшками пальцев, бережно поглаживая. — Ты… Чего?.. Шастун растерянно приоткрывает глаза и переводит на Арсения расфокусированный, дымчатый, потемневший от расширенных зрачков взгляд. — Тош… — тот изумлённо раскрывает рот. Он не понимает, каких чувств этот взгляд вызывает у него больше: он одновременно завораживает и приковывает, так сильно, что у Попова никак не получается разорвать зрительный контакт, но вместе с тем и… Пугает. На контрасте с тем, какими обычно эти выпуклые, зелёные глаза бывают светлыми и блестящими. — Это… — негромко произносит Антон на выдохе совсем не своим голосом. — Это… Как в кино?.. Арсений сначала не понимает. Всё смотрит в эти бездонные зрачки, обескураженный, пока наконец не замечает, что они ждут от него ответа. Он нервно кивает аж несколько раз, сглатывая. — Да… Да, Антош… Как в кино. И вдруг ощущает расслабленную ладошку, которая укладывается к нему на колено и касается всеми пятью подушками пальцами. — Ещё… — слышит он, и это коротенькое словцо раздается у него в голове эхом. Он не верит своим ушам. Медлит. Но ясно читает в глазах напротив три эти колючие, как еловые веточки, буквы и не может не подчиниться.